Главная страница
qrcode

Бездомность человека в постсоветском пространстве. Марков Б. В


Скачать 45.41 Kb.
НазваниеБездомность человека в постсоветском пространстве. Марков Б. В
Дата10.03.2020
Размер45.41 Kb.
Формат файлаdocx
Имя файлаБездомность человека в постсоветском пространстве.docx
ТипДокументы
#158697
страница1 из 3
Каталог
  1   2   3

Бездомность человека в постсоветском пространстве. Марков Б.В.


Нынче многие смотрят на «матушку-Россию», в основном, критически. Не только ее бескрайние просторы превращаются в пустыри, вырубленные леса или свалки, но и ее социальная материя гниет и распадается. Бюрократия всегда была ее настоящим бичом, но и несчастный, страдающий от жестокосердия чиновников народ — не лучше. Мы сами наносим раны друг другу, и даже в формальные отношения вкладываем какой-то изощренный садизм. Чиновник не от усердия, а от ненависти к машине, частью которой является, превращает ее в орудие пытки. Поэтому неясно, виноваты в жестокости государственной машины народ или бюрократия.

В чем же на самом деле состоит суть государства, и какова в нем роль людей, деградировали они сами или государство их испортило? Протекание жизни под сенью государства можно оценить, как позитивно, так и негативно. Очевидно, что государство «железными скрепами» связывает большие массы людей, складывает и направляет их усилия. Но оно отрицательно относится к инициативе отдельных незаурядных личностей. Опасность протектората государства состоит не столько в подавлении свободы человека, сколько в потере собственного, внутреннего иммунитета, позволяющего обществу сопротивляться влиянию чужого. Это происходит, когда государство отрывается от человека, бюрократизируется, но при этом репрезентируется как «отечество» или «родина».

Отсюда неоднозначность оценки государства в антропологической перспективе. Большая часть тех, кто увлекается социальными утопиями, настаивают на ослаблении функций государства. Если иметь в виду его полицейский и бюрократический аппарат, то с этим можно согласиться. В конце концов, при нормальном течении жизни не нужна огромная армия и полиция, и ни к чему сонмище чиновников, пытающихся контролировать жизнь людей, в том числе и ту ее часть, которая опирается на нравственные устои. Отсюда государство «отмирает» как раз в развитых странах, и на место тоталитарного государства приходят институты гражданского общества. Но совсем по-другому следует относиться к усилению государства в условиях чрезвычайных ситуаций. Ленин дал хороший урок политикам: как теоретик он был противником государства, но как практик, вынужденный управлять в переходный период, он настаивал на усилении и укреплении государства. И сегодня, поддерживая инициативы по созданию гражданского общества, власть вынуждена укреплять государство, что вызвано криминалом и терроризмом.

О нравственном возрождении

Мы, философы, давно уже пишем какую-то заумь, никто, кроме нас самих, не слышит и не читает наших речей и книг. Одни российские философы пересказывают идеи западных коллег, другие — своих соотечественников, творивших еще до революции. На Западе книги философов становятся бестселлерами потому, что выражают умонастроения думающей части современного общества. Точно так же были созвучными своему времени мысли наших философов эпохи Серебряного века. Но это наследие мы часто прочитываем как клерки-комментаторы, а не как живые люди, ищущие выход из тупика, в который попала наша страна.

Увлечение постмодернистскими идеями среди российской интеллигенции постепенно проходит и даже уступает место консерватизму. Консерватизм проявляется по-разному, в частности, в обращении к традиционным культурам и системам, которые, несмотря на свой догматизм, эффективно выполняли иммунную функцию, ибо защищали свое от поглощения чужим. К сожалению, большинству молодых безразлична судьба своей страны, ибо они мыслят в масштабах индивидуализма и космополитизма одновременно. И консерватизм должен противодействовать этому, но не милитаризмом, конечно. Глобализация, которая открывает хорошие перспективы в сферах экономики, политики, информации и коммуникации, тем не менее, таит в себе определенные опасности. Их не следует понимать вслед за антиглобалистами как некое абсолютное зло, однако стоит подумать над тем, как их максимально нейтрализовать. За все приходится платить, и за глобализацию, вероятнее всего, придется заплатить существованием самобытных культур, играющих роль символической защиты общества. Последствия уже ясно обозначились. Бездомность, безродность современного человека прогрессирует, как ни странно, прежде всего, там, где люди имеют комфортабельное жилище, и могут свободно передвигаться по всему миру.

Нехорошо противиться злу силою, но как жить со злом, если оно отвергает «правила добра»? На самом деле, на мораль нельзя полагаться как на панацею, ибо все революции и экспроприации, питались протестом людей, переживающих несправедливость общественного строя. Не менее опасна и религия, которая также учит, что богатство надо раздавать бедным. Поскольку богатые не спешат это делать, а бедным надоедает ждать Страшного суда, то возникает сильнейший соблазн воплотить утопию Царства Божьего здесь и сейчас, на этой земле. Но, пожалуй, этого уже не следует бояться. Верующие-фанатики не представляют собой угрозы на Западе или в России. Зато возник новый кошмар — террористы, которые угрожают всем, кто думает не так, как они. Власть делает из них каких-то изуверов и реагирует на них исключительно силой оружия. Но как быть с теми, кто протестует, так сказать, изнутри. Если люди видят, что не могут добиться справедливости, то у них не остается иного выхода, кроме как организовать теракт. У нас пока охотно и бесстрашно убивают друг друга из-за собственности, и это — головная боль государства. Но что будет, если за дело возьмутся все «униженные и оскорбленные»? Ведь современное общество с его коммуникациями так уязвимо.

Страшно думать, что нам предстоит период, в котором террор станет привычной формой протеста, направленного на восстановление справедливости. И виновны в этом не только сильные, которые обижают слабых. Виноваты все мы — философы, священники, гуманисты, считающие, что в обществе должна быть достигнута справедливость, причем уравнительного типа. Не менее уязвимы и опасны либеральные идеи, которые по-прежнему составляют идеологию наших реформаторов. Они опираются на принципы автономии и независимости индивида, но не могут указать ограничений, которые бы не позволяли при достижении своих целей нарушать права других. В связи с этим выдвигается идея возрождение регулирующей функции государства. Но оно переживает сильнейший кризис в связи с глобализацией, в ходе которой деньги, товары и информация циркулируют самостоятельно и свободно пересекают границы.

Говорят, что марксизм изжил себя: одни считают его изначально ложным, а другие — устаревшим. Но идеологии не делятся на истинные или ложные, ибо опираются на ценности. Как считают левые интеллектуалы, причиной утраты популярности марксизма на Западе стала бездеятельность рабочих партий, руководство которых увлеклось политическими играми и забыло свою главную задачу — воспитание рабочих, призвание их к выполнению своей исторической миссии. И на самом деле, компартия бюрократизировалась. Ее верхушка имела власть, но была практически лишена частной собственности. Если старая гвардия в ней не нуждалась, ибо государство обеспечивало все потребности, то молодые функционеры, мечтавшие жить в соответствии с более комфортабельными западными стандартами, чувствовали себя обделенными. В общем-то, это логично и справедливо. Тот, кто управляет «имением», в душе считает его своей собственностью, и имеет на это «моральное» право. Собственно, такова была логика рабочих, считавших справедливой экспроприацию капиталистической собственности.

Старые правители сообразовывали свои действия с более возвышенными целями, чем повышение благосостояния народа. Конечно, они не забывали о себе и ближних, но, все-таки, были готовы сами и готовили людей к исполнению трансцендентных задач. Из прошлого мы вынесли наивную веру в то, что государство нас защищает. Однако его руководители отказываются от выполнения этой функции. Они озабочены, скорее, собственным благополучием. Дело не только в том, что чиновники отказались от выполнения своих обязанностей, но и в том, что никто, кроме пенсионеров, уже не верит, что государство им может как-то помочь. В глазах большинства людей, государство — тупая, ненужная и репрессивная машина.

Сакральность власти

Тем не менее, в результате неудач, сопутствовавших реализации демократического проекта, общественность склоняется к необходимости сильной власти. Но что значит «сильная власть»: идет речь о возврате к сталинским методам или к институтам традиционного общества, основанного на неравенстве и подчинении низших высшим? Тоталитарный режим, на самом деле, сильной властью вовсе не является. В то время, когда Бисмарк успешно занимался возрождением рейха, Ницше указал на тупиковый характер милитаризма и искал выход на пути культурного возрождения. Традиционное государство воспитывало героев, способных пожертвовать собой ради высшей цели. Сильное государство покровительствует культуре, способствует становлению нации и процветанию свободной индивидуальности.

Наоборот, современное государство враждебно по отношению к народу и культуре. Оно культивирует посредственность, превращает народ в массу, что приводит к элиминации свободного индивида. Ницше рисует картину эволюции власти: первые государства имели сакральный характер; отмирание религии привело к тому, что таинство власти заменяется «волей народа». Падает значение сословий, происходит расслоение общества на имущих и неимущих. Ницше — противник либерализма. Он считает, что богатство — привилегия умных. Поэтому собственность буржуа не имеет оправдания, она социально опасна. Государство должно заставить буржуазию жить скромно и обложить ее налогами. Но Ницше далек и от социализма, ибо не менее опасной ему кажется идея равенства, реализация которой привела бы к господству глупых и ничтожных личностей. Социалистический идеал Ницше считал продуктом плохо понятой христианской морали. «Смерть государства, разнуздание частного лица (я остерегаюсь сказать: индивида) есть последствие демократического понятия государства»

Отнесение Ницше к фашизму было бы поспешным решением: на самом деле он усматривал в правильной демократии фундамент лучшего будущего — союза европейских народов, в котором будет господствовать среднее сословие, разумный порядок, где политикам придется стать знатоками культуры и хозяйства.

Если отвлечься от моральных и демократических критериев и осмыслить происходящее в более архаичных терминах, то смерть и жертва, сексуальное возбуждение и отвращение, смех и плач, трагедия и комедия, разного рода несчастья, потрясения и страхи, собственно, и связывают людей в прочную социальную ткань. Ницше писал: «Только великое страдание есть последний освободитель духа… Я сомневаюсь, чтобы такое страдание «улучшало», но я знаю, что оно углубляет нас». Все эти утверждения, несмотря на растущий формализм и бездушие официальной социологии и политологии, конечно, сомнительны. Все-таки, кроме темных культов существовали и светлые мифы. Кроме завывания трагических хоров у греков были и героические песни. Но нельзя закрывать глаза на дионисийские порывы и не видеть, как советовал Ницше, позитивных эффектов

Власть происходит из сакрального чувства, а не из юридического договора. Во время своего учреждения она несправедлива и даже преступна. Власть — это принуждение, и не злоупотреблять ею — значит потерять надежды на порядок. Она воплощается в одной личности, которая наделяется тем, что обезличено, желаемо для всего общества. Именно осуществление общего стремления к порядку и возлагается на короля. Его личность наделялась святой силой, которая создает процветание и поддерживает порядок в мире. В случае нарушения порядка вещей вина возлагается на короля. Власть является личностной лишь потому, что представляет собой атрибут существ, которые за нее расплачиваются. К властителю относятся как к священной вещи и, ожидая чистоты, налагают множество запретов на его контакты с вещами профанными. В случае нарушения порядка сила отталкивания, поддерживающая дистанцию, трансформируется в отвращение, и король превращается в козла отпущения. Властитель — это будущая жертва. Раньше, когда подобные функции возлагались на жреца, то в случае беспорядка или несчастья его ожидала смерть. Власть — это возможность не только убивать, но и быть убитым. Отсюда вытекает не только право короля казнить тех, кто преступает закон, но и право народа казнить своего короля, если он нарушает его интересы.

Существо власти не исчерпывается религиозными аспектами. Дюмезиль, исследовавший образ жизни древних германцев, обратил внимание на отсутствие у них автономной и сильной сакральной администрации, т. е. касты жрецов. Бог был накоротке с народом. Отсюда исключение священников из структуры фашистского государства. Властитель работает не с индивидами, а с обществом, с социальными машинами. Он должен быть «аппаратчиком». Обладая магической силой, он должен создать или получить другую силу концентрации — военную мощь, армию. «Власть в обществе не совпадает с производством религиозной силы, сакральной силы, сконцентрированной в одной личности. Она не совпадает также с военной силой командира. Власть — это институциональное соединение сакральной силы и военной мощи в одной личности, которая использует их ради своей индивидуальной выгоды и только посредством нее — в интересах института». Власть темна и трагична, связана с захватом, принуждением, преступлением, но избегает расплаты — трагического финала — тем, что заставляет работать на себя те силы, которым эта власть необходима. Итак, центральным событием, созидающим общество, оказывается преступление, порождающее опасные табуируемые вещи. Они уже образуют положительный полюс сакрального. Повторение преступления необходимо для сохранения общества. Греки использовали для этого трагедии, где человек отождествлялся с убийцей короля. Христианство отождествляло его с жертвой.

Современные формы власти истощают свою мощь, лишая сакральные вещи преступного содержания. Рационализм уничтожает религиозную и военную опору власти. Преступление в виде казни короля приводит к трагическому всплеску сакральной силы. Но сегодня имеет место фарс. Провинившийся властитель выглядит как жалкий горемыка; происходит не умерщвление, а вырождение короля. Извержение энергии происходит в форме смеха, действующего как щекотка. Но, как и прежде, народ ждет, что он станет жертвой, а не будет получать пожизненное содержание. Новый режим на Украине в этом смысле более близок «чаяниям народа». Господствующий класс слишком труслив, чтобы возродить сакральное в прежнем виде, он прибегает к военной силе, которая без сакрального элемента становится пустой. В какой-то мере патриотизм и отечество еще действуют как следы сакральности, но их уже явно недостаточно для концентрации людей.

Признание другого, в том числе и господина над собой, не сводится к интеллигибельным формам аргументации, а предполагает симпатию или антипатию. Собственно, смех и является их опосредованием. «Смех устанавливает между ребенком и взрослым такую глубокую коммуникацию, которая позднее лишь обогащается различными возможностями, не меняя свою интимную природу. Только заразительность рыданий и эротическая заразительность могут впоследствии обогатить человеческое общение». Демократические политики, особенно при Ельцине, даже поощряли юмор. Для выпускания пара они разрешали смеяться над собою. Этот камуфляж привел к опасной дискредитации власти. Люди перестали ей доверять. Новая власть инстинктивно стремится сохранить серьезность и значительность.

Многие видят настоящую опору власти в милитаризме. Позитивное значение силы армии состоит в замораживании демократического договора. Военный режим препятствует развитию индивидуалистических тенденций и склоняется к тоталитаризму. Демократы не способны к войне, а тоталитарные общества именно для нее и созданы. Армия — особое тело внутри общества, его функции не сводятся к войне. Армия связывает людей, меняя их поведение и природу. Современные общества — слишком слабые формы связи людей, которым никто не задает ни целей, ни смысла существования. Оно оставляет их один на один со своей участью. Наоборот, армия требует, чтобы входящие в нее люди связали с ней свою судьбу. Слава и военный устав превращают солдата в частицу огромного целого, армия возвеличивает человека, учит его жить и умирать ради славы. На самом деле дух армии разлагается вместе с государством, которое устанавливает военный режим с целью самосохранения. Он держится, пока есть противник. Отсюда часто интенсифицируется образ врага. Поверив в созданный искусственный миф, власть рано или поздно терпит поражение от другого реального и более могущественного противника.

Альтернативу открытому обществу и фашистскому режиму Батай видел в возрождении тайных обществ, члены которого знают, ради чего стоит жить и умирать. У истоков сильного государства стоит общество избранных и заговор. На стороне этой романтической концепции стоит та истина, что индивидуализм разъедает изнутри любую империю. Строительство трагической империи духа предлагается начать с создания тайного общества, которое и есть первое и главное условие революции. То, что верхи не могут, а низы не хотят — это риторика, скрывающая тот факт, что только волевая решимость стоит у истока социальных перемен.

Батай не заметил того факта, что и большевики, и фашисты, действительно начинавшие с тайных обществ, после организованных ими революций переродились в бюрократию, занятую укреплением того, против чего они боролись — государства. И это было необходимо, так как без него они не продержались бы и года. Возможно ли такое государство, где могла бы управлять и кухарка, возможны и эффективны ли еще тайные общества в эпоху демократии и свободы слова? На самом деле это не риторический вопрос, ибо тайные секты и экстремистские, особенно — практикующие террор организации, внушают ужас.

Не имея возможности для научных прогнозов и не впадая в политический оптимизм, характерный для предвыборных обещаний, социальный антрополог должен проследить человеческие изменения, неизбежные в такие переходные эпохи, как наша. Прежде всего, как ни кощунственно это звучит, важно, чтобы страдания привели к позитивным результатам. Разумеется, страдание не рассматривается в философской антропологии как путь к святости. Наоборот, оно должно поднять человека с колен на борьбу за свободу. Прежний режим приучил к покорности, за которую платил тем, что давал работу и средства существования. Новая власть провозгласила свободу. Одна часть общества не может, не хочет или не умеет ею пользоваться. Другая понимает ее как возможность личного обогащения. Мы все еще стоим на распутье, и у нас — два пути. Один — вернуться назад к уравнительной справедливости, обрекающей на застой. Другой — встать на путь либеральной рыночной экономики и извлекать прибыль даже из пороков людей, при этом культивируя и усиливая их. Но долго ли продержались такие общества?
  1   2   3

перейти в каталог файлов


связь с админом