Главная страница
qrcode

Элизабет Эбботт История целибата


НазваниеЭлизабет Эбботт История целибата
АнкорЭлизабет Эбботт. История целибата.docx
Дата20.01.2018
Размер1.4 Mb.
Формат файлаdocx
Имя файлаЭлизабет Эбботт. История целибата.docx
ТипДокументы
#57237
страница3 из 16
Каталогalkazani

С этим файлом связано 38 файл(ов). Среди них: ISTORII_TATAR_S_DREVNEJShIKh_VREMEN_V_7_TOMAKh__Tom_7.pdf, ISTORII_TATAR_S_DREVNEJShIKh_VREMEN_V_7_TOMAKh__Tom_6.pdf, ISTORII_TATAR_S_DREVNEJShIKh_VREMEN_V_7_TOMAKh__Tom_5.pdf, 558941_E6C8A_rodriges_a_m_istoriya_stran_azii_i.pdf, Riker_P_Istoria_i_istina_SPb__2002.pdf и ещё 28 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Глава 2

Раннее христианство



ИСТОКИ

Притча о двух женщинах

Ужесточение мученичества новой религии

Второе пришествие

Аве Мария? Все большая непорочность Девы Марии

Бойкот чрева энкратитами и гностиками

«Господи, дай мне целомудрия и умеренности, но только не теперь»
НЕОБЫЧНЫЕ ДЕВСТВЕННИЦЫ

Матери Церкви

Монахини в мужском обличье

Бородатые святые женщины
ЦЕЛИБАТ В ПУСТЫНЕ

Новая азбука сердца отцов-пустынников

Целомудрие Симеона Столпника на высоте шестидесяти футов

Выйти замуж за «настоящего мужчину»

Истоки




Притча о двух женщинах



79

Две тысячи лет тому назад заботливый и добродетельный плотник обнаружил, что молодая женщина, с которой он был помолвлен, беременна. Это случилось совсем не так, как обычно бывает у слишком пылких любовников, которым в такой ситуации пришлось бы прибегнуть к помощи маленького мешочка со свиной кровью, чтобы подделать следы разорванной девственной плевы на чистой полотняной простыне их супружеского ложа. Та беременность сулила большую беду, по крайней мере, для Марии, которой предстояло стать матерью. Как она могла объяснить свое состояние жениху или даже себе самой? Страшная правда заключалась в том, что они с Иосифом никогда не были близки.

Многие мужчины, может быть большинство, яростно отреагировали бы на такое унижение. Помолвка связывала людей почти так же, как брачные узы, поэтому, несмотря на крайне затруднительное положение, в котором оказалась Мария, Иосиф не мог просто взять и бросить ее. Их мог разлучить только развод.

Должно быть, Мария с Иосифом очень долго и много говорили друг с другом. Мария, наверное, молила его, просила поверить, что понятия не имеет о том, как это случилось, говорила, что никогда не предавала его с другим мужчиной. Иосиф, видимо, спорил с ней, доказывал, что в одиночку детей еще никто никогда не делал и любое другое ее объяснение лишено всякого смысла. Однако ее искренние слезы и неподдельное горе не могли его не тронуть. Иосиф решил поступить великодушно и «избавиться от нее по-тихому», а не подвергать невесту страданиям, которые неизбежно последовали бы после его отречения от нее перед свидетелями80.

Все еще терзавшийся сложностью того положения, в котором оказался, Иосиф уснул, продолжая размышлять над теми возможностями, которые ему оставались. Во сне ему явился ангел Господень и сказал: «Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого»81. Ангел даже назвал ему пол и имя ребенка: родится мальчик, которого Иосиф должен будет назвать Иисусом (одна из форм имени Иешуа, что значит «с нами Бог»). Иисус, добавил ангел перед тем, как Иосиф проснулся, «спасет людей Своих от грехов их»82. Пока Иосиф спал, возражения Марии были приняты целиком и полностью. Когда он проснулся – вне всяких сомнений, потрясенный и ликующий, – Иосиф не мог не рассказать о явившихся ему ночью откровениях изумленной Марии, у которой будто гора с плеч свалилась. Больше речь о том, чтобы от нее избавиться, не заходила. Вместо этого Иосиф «принял ее как жену свою»83, хотя они воздерживались от половой жизни, по крайней мере до рождения ребенка.

Все шло, как и было загадано, до последних часов беременности Марии. В связи с изданием имперского декрета о массовой переписи населения Иосифу и его невесте пришлось отправиться в Вифлеем, откуда был родом Иосиф, а не ждать рождения их ребенка дома в Назарете. Хуже было то, что из-за наплыва деревенских жителей все гостиницы города оказались переполненными, и в конце концов Иосиф нашел для них место только в яслях. Там среди любопытных ослов и других животных Мария произвела на свет ребенка. Это случилось так, как предрекал пророк Исайя: «се, Дева во чреве примет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил, что значит: с нами Бог»84.

Прошли годы. Иисус вырос и стал проповедовать. Когда ему исполнилось тридцать три года и он стал радикальным популистом, которого власть имущие в насмешку называли Царем Иудейским, священники, писцы и старейшины собрались в доме первосвященника и задумали с ним покончить. Убийство должно было свершиться сразу же после праздника Песах.

На стороне заговорщиков были власть и деньги. Они подкупили ученика Иисуса Иуду Искариота, посулив ему огромную по тем временам сумму – тридцать сребреников, за предательство учителя. Однако застать Иисуса врасплох им не удалось. «Вы знаете, что через два дня будет Пасха, и Сын Человеческий предан будет на распятие», – сказал он своим ученикам, пришедшим в ужас85. Он был распят, агония его усугублялась унижением, которое он испытывал от тернового венца и наготы своей, поскольку римские солдаты сорвали с него одежды и отдали на хранение, как того требовала традиция, которой военные следовали при процедуре распятия.

Наконец, Иисус скончался, но мертвым оставался недолго. На третий день его истерзанное тело вернулось к жизни, и еще некоторое время он снова ходил по земле. Последние минуты он провел со своими одиннадцатью оставшимися в живых учениками, потому что Иуда Искариот в приступе раскаяния повесился. «Итак, идите, научите все народы, – призывал их Иисус, – крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века»86. Потом под изумленными взглядами своих учеников он вознесся на небо.

Этот сын Божий, рожденный девственной матерью, жил и умер, целиком отдав себя делу основания новой религии, со временем ставшей христианством. Его смерть и сопутствовавшие ей чудеса привели ранних христиан к выводу о том, что вскоре наступит апокалипсис – конец света. Зачем же, если это так, рожать детей? Лучше уж соблюдать целибат и сосредоточиваться на духовном просветлении и очищении.

Как мы видели, греко-римский мир, унаследованный Иисусом, имел своих девственниц и сторонников целибата. Однако чудесное происхождение Афины из головы Зевса, весталки и философы-аскеты, призывавшие к сексуальному воздержанию, и даже жившие в самоизоляции ессеи существенно отличались от христиан с их пристальным вниманием к широко распространенному целибату и сопутствующему фанатичному обращению в веру.

С самого начала позиция христианства в вопросе о сексуальных отношениях была отрицательной. Так, например, высказывания Иисуса о разводе наталкивали его учеников на мысль о том, что лучше бы им оставаться неженатыми. Отношение Иисуса к этой проблеме сказывается на протяжении веков:
Ибо есть скопцы, которые из чрева материнского родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит87.
Ученики и многочисленные последователи разделяли его точку зрения. В переносном смысле оскопление или неизбежный целибат стал одним из важнейших и самых суровых положений их религии. Некоторые из них, включая Оригена – одного из отцов Церкви, жившего в III в., понимали слова Иисуса буквально и сами себя кастрировали.

В первые четыре века существования христианства отцы Церкви – Амвросий, Иероним, Тертуллиан, Киприан и Августин – упорно боролись с теологическими и практическими следствиями изречения Иисуса о святых скопцах. Следовало ли вообще христианам жениться? И если да, полагалось ли им вступать в сексуальные отношения? Представления о браке при соблюдении супругами целибата становились вполне реальными. Известное высказывание апостола Павла о том, что «лучше вступить в брак, чем разжигаться», отражает отрицательное отношение христианства как к слабости мужчин по отношению к искушающим и соблазняющим их женщинам, так и к относительным достоинствам брака; но все же это лучше, чем иные иссушающие возможности.

По мере изучения святыми отцами Священного Писания безразличие самого Иисуса к семейным связям усиливало их убежденность в том, что бездетность целибата – не трагедия, а скорее признак святости. Однажды, когда Иисус стоял и говорил со своими последователями, кто-то заметил, что его мать Мария и братья Иаков, Иосий, Симон и Иуда хотели поговорить с ним о чем-то наедине. Но Иисус не обращал на них внимания. «Кто матерь Моя и братья Мои? – спросил он. Потом простер руки к ученикам и громко произнес: – Вот матерь Моя и братья Мои; ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь»88.

С годами все большее внимание уделялось таким вопросам, как целомудрие непорочности или возрожденная невинность безбрачия; приоритет религиозного сообщества верующих над семьями людей в обществе и все в большей степени муссировавшаяся тема развратного, похотливого и обольстительного женского естества. Как и ранние греческие философы, большинство отцов Церкви были холостяками и придерживались аналогичных суровых взглядов на любые сексуальные действия как в браке, так и вне него. Даже Тертуллиан, который был женат, обличал сексуальность как «недозволительный грех» и отзывался о влагалищах женщин как о «вратах, ведущих к дьяволу»89.

Исписав реками чернил горы страниц, святые отцы нашли виновника, ответственного за обостренную сексуальность человечества, и, преисполнившись коллективной ненависти, возложили всю вину на Еву. Особенно мрачными красками обрисовал ее облик святой Павел, известный непримиримой враждебностью к женскому полу. Постепенно все большее развитие получала теология грехопадения, естественно подразумевавшая Адама и Еву в Эдемском саду в тот момент, когда они вкусили запретный сладкий плод от божественного древа познания добра и зла. Если Марию, мать Иисуса, обожествили и возвысили, то Ева стала средоточием вселенского греха. Так было положено начало развитию христианской притчи о двух женщинах.

В Книге Бытия Адам предстает как первый человек, сотворенный Господом, а Ева – как его подруга, созданная из ребра Адама Богом, который провел эту операцию под наркозом, чтобы тот не чувствовал боли. В Эдемском саду нагие мужчина и его женщина, кость от костей его и плоть от плоти его, могли пробовать все, что захотят, и наслаждаться всем, что пожелают. Но Господь строго-настрого заповедовал им пробовать плод дерева познания добра и зла и предупредил: «…только плодов дерева, которое среди рая… не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть»90. Однако дьяволу в облике змея-искусителя удалось переубедить Еву. Как она могла умереть, если, отведав плод дерева и уяснив природу добра и зла, стала бы подобной Богу? Ева была убеждена, и ей без труда удалось уговорить Адама вместе с ней попробовать лакомый кусочек плода. Он откусил его и тем самым спровоцировал первородный грех.

Наказание Господа было незамедлительным, оно камня на камне не оставило от заверений дьявола. Даже змей получил по заслугам – он был проклят и обречен всю жизнь ползать на брюхе. Участью Евы, а вслед за ней и всех женщин, стали боль и печаль, Господь судил ей раболепствовать пред мужем и угождать ему, сказав: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою»91.

Приговор Адаму распространялся на всех простых людей: не будет ему больше легкой жизни, как была в Эдемском саду, из которого они с Евой были изгнаны, а ждет его тяжкий труд: «…проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей. Терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою. В поте лица твоего будешь есть хлеб…»92. Но гораздо более жестокой карой был конец вечной жизни и возвращение тел Адама и Евы в землю: «…ибо прах ты, и в прах возвратишься»93. Поскольку он прислушался к словам Евы и нарушил заповедь Господа, первый человек и все, следующие за ним, обречены на смерть. Обманул змей – дьявол, а не Бог, и возмездием за грех станет смерть94.

Ужесточение мученичества новой религии



95

Было бы неверно полагать, что отцы Церкви составляли некую статичную группу мудрецов, неизменно склоненных над своими библиями. Они были не только теологами – им пришлось руководить созданием Церкви, преодолевая страшные опасности, проповедовать обращенным и обращать язычников и иудеев. На протяжении первых четырех веков христиане неоднократно сталкивались с жесточайшими преследованиями, в ходе которых многие из них погибали. В III в. самым непримиримым гонителем стал император Диоклетиан, который жестоко их мучил и подвергал страшным пыткам. Некоторые обвинения, которые он против них выдвигал, были заведомым абсурдом и оскорбительной клеветой, в частности то, что они убивали младенцев; через таинство евхаристии практиковали каннибализм; поощряли кровосмешение; перед тем, как устраивать оргии с групповым сексом, приглушали освещение церквей; вызывали голод, стихийные бедствия и засухи. «Дождь не идет из-за христиан», – часто повторяли эту избитую фразу римляне96. Другие выдвигавшиеся против них претензии были, по крайней мере, справедливы: они отказывались поклоняться римским божествам, приносить жертвы и есть жертвенное мясо, а также почитали целибат.

Целомудренные состоятельные христиане из знатных семейств представляли собой особенно заманчивые цели. Завистливые язычники облыжно обвиняли тех, кто владел значительной собственностью, в надежде получить от этого выгоду. Нередко они ополчались против христианских девушек, которых перед казнью отправляли в публичный дом, где лишали девственности. В прекрасно написанной, глубокой и подробной монографии «Язычники и христиане» Робин Лэйн Фокс писал о том, что преследования христиан были направлены против стариков, женщин, детей и, по крайней мере однажды, против калеки. Поскольку в качестве козлов отпущения выступали такие беззащитные и уязвимые жертвы, властям не составляло большого труда претворять в жизнь законы, направленные против христиан97.

Преследования христиан порой ослабевали, порой усиливались, достигая апогея при императорах Деции Траяне (249–251 гг.) и особенно при Диоклетиане (284–305 гг.) – их самых известных гонителях. Нередко придирки к христианам бывали мелочными и носили бюрократический характер, когда чиновники-язычники стремились приспособить традиции и обычаи христиан к требованиям римских властей. «Разве он <святой Павел> не обычный малый, говорящий на арамейском языке? – спросил озадаченный египетский правитель упрямого христианина и грустно добавил, чтобы покончить с неприятным вопросом: – Он ведь и близко не стоял рядом с Платоном, правда?»98

Жестокости в те времена тоже хватало: тюрьмы были набиты христианами – мужчинами, женщинами и детьми, нередко содержавшимися в страшной тесноте и в ужасающих условиях. К числу других наказаний относились изгнание или принудительный труд на шахтах и в каменоломнях, когда жертвам брили половину головы, а надсмотрщики постоянно избивали их хлыстами.

Римляне выбрали дату одного из языческих праздников – 23 февраля 303 г., для издания первого из четырех эдиктов, придававших этим преследованиям официальный статус. В соответствии с ним предписывалось разрушение всех христианских храмов, сожжение священных книг, богослужения объявлялись вне закона, христиан лишали всех должностей, привилегий и прав, на которые они могли бы претендовать в суде. Уже через несколько часов язычники, с энтузиазмом воспринявшие эдикт, начали разрушать здания, принадлежавшие христианам, тем самым приступив к их повсеместному разорению.

Самой жуткой стороной этих преследований были казни, число которых обычно сильно преувеличивают, что, тем не менее, ничуть не умаляет их чудовищности. Нередко кровавым расправам, творившимся на глазах многочисленных зрителей, предшествовали жестокие пытки и истязания. Кровожадные язычники глумливо напирали друг на друга, глазея на то, как обнаженных девственниц и других христиан, включая стариков, женщин и детей, бросали в ямы, где их рвали на части голодные дикие львы, насаживали на рога быки, пронзали копьями гладиаторы, обезглавливали или сжигали, привязав к позорному столбу.

Христиане переносили эти ужасы по-разному. Наблюдавшие за ними язычники приходили в замешательство; они никак не могли взять в толк, почему многие жертвы не сопротивлялись, а некоторые даже приветствовали смерть, будто это были райские врата. Перед тем как принять мученическую кончину, целомудренная христианка из знатного семейства по имени Перпетуя сообщила своим тюремщикам, что когда они бросят ее на растерзание зверям: «другой будет во мне, который будет страдать за меня, а я буду страдать за него»99. На следующий день она была казнена, и приняла смерть со спокойным мужеством.

Накануне мученической смерти Игнатий Антиохийский так выразил надежды на предстоящие истязания:
О, если бы не лишиться мне приготовленных для меня зверей! Молюсь, чтобы они с жадностию бросились на меня. Я заманю их, чтоб они тотчас же пожрали меня, а не так, как они некоторых побоялись и не тронули. Если же добровольно не захотят, – я их принужу100.
Некоторые христиане, обезумевшие от приговоров, вынесенных их сподвижникам, избиений и смертей, «добровольно» выражали желание последовать за ними. «Хочу умереть, ибо я христианин» – так, по преданию, воскликнул человек по имени Евплус, когда чиновники на Сицилии вырвали у него признание101. Но безропотно властям покорялись далеко не все. Например, когда шестеро солдат попытались принудить мученика Пиония поклоняться языческому жертвоприношению, он стал бить их коленями по ребрам, по ногам и рукам.

Мученичество представляло собой замечательную катапульту, посылавшую прямо в рай. Оно давало искупление всех грехов и возвышало любого до положения ангела. Обреченные на смерть христиане, томившиеся в застенках в ожидании лютой казни, мечтали о блаженном вознаграждении. Некоторые чуть ли не стремились к мукам, которые им предстояло перенести. «Когда нас рвут на куски всеми орудиями жестокости, – писал епископ Киприан о группе заточенных в темницу христиан, – <мы стремимся> не содрогаться от вида собственной растекающейся крови… мы чувствуем, как говорил Господь наш, что нас поджигают “факелами”, разжигающими в нас веру»102. Однако другие заключенные стремились провести последние свои часы, пустившись во все тяжкие, грешили как только могли, поскольку вскоре все грехи должны им были быть отпущены; они руководствовались лозунгом: «Ешь, пей и блуди, поскольку завтра ты умрешь». Сначала они исповедовались, а потом ударялись в загул и участвовали в оргиях с посещавшими их женщинами-христианками.

Тем не менее подавляющее большинство христиан переходили в язычество, подкупали чиновников и выкупали узников, покупали или подделывали документы, свидетельствовавшие о том, что они были язычниками, или попросту сбегали. Ведь, как сказано в Евангелии от Матфея, сам Христос побуждал скрываться тех, кто подвергался преследованиям. Этому совету следовали многие епископы, оставляя напуганную паству, «переходившую» в язычество или распадавшуюся на небольшие группы, члены которых думали лишь о том, как спастись. Но вскоре – в 313 г., все завершилось. Император Константин издал Миланский эдикт103, по которому христианам было даровано право исповедовать их религию, им возвращалась конфискованная у них собственность. Так было покончено с преследованиями христиан.

Тем не менее если не в действительности, то в христианской традиции мученичеству продолжало отводиться большое внимание. Легендарная стойкость под пытками и сила духа утешали и ободряли многих христиан, опасавшихся преследований даже тогда, когда все было спокойно. Из обугленных останков мужчин, женщин и детей, принесенных в жертву разъяренными, нетерпимыми язычниками, которые не могли заставить их отречься или отвернуться от единственного истинного Господа, возникали образы героев и героинь.

Именно они создавали ту историческую традицию, которая лежала в основе деятельности святых отцов. Независимо от внутренних проблем церковного развития, они творили не всегда дозволенную, порой дерзкую, часто конфликтную, заманивавшую неофитов, теологически высокомерную и исключительно быстро достигшую успеха религию. В этом их поддерживала сила веры.

Второе пришествие



104

Все святые отцы сосредоточенно изучали Священное Писание, непрестанно молились о том, чтобы Господь ниспослал им озарение, и поддерживали связи с другими религиозными мыслителями. Вместе с тем каждый из них полагался на собственный опыт. Нередко он включал мучительную борьбу с сексуальным искушением, которая вела к тому, что эти мужчины, почти все из которых не были женаты, становились женоненавистниками, не доверявшими женщинам и боявшимися их. Так, Иероним, например, вспоминал:
<В пустыне>… где у меня не было других спутников, кроме скорпионов и диких зверей, мне часто казалось, что меня окружают девушки. Лицо мое было бледным, тело холодело от поста; а разум мой горел желанием, предо мной полыхало пламя вожделения, но плоть моя была как у трупа105.
Пытаясь создать сложную систему верований, опирающихся на Священное Писание, Иероним и другие святые отцы трактовали образы и истории Евы и Марии как уроки сексуальности и связанные с нею вопросы человеческой природы. Это отнюдь не способствовало росту расположения теологии к женщинам.

Святые отцы признавали разделение на плотское, или сексуальное, и духовное, но вместе с тем понимали, что люди могут содержать свои тела либо в святости, либо в грязи, как храмы, посвященные Господу, или как вертепы, обители греховной похоти. Напрямую также указывая на Адама и Еву, теологи делали вывод о том, что до грехопадения они были невинны и девственны, их (а потому и всего человечества) первородным грехом стал брак и сексуальность, которую он пробудил. Иероним так сформулировал это в присущей ему прямой и резкой манере: «Нет большего несчастья, связанного с <супружеской> неволей, чем стать жертвой вожделения другого человека»106. Тертуллиан, который так ненавидел супружество, особенно собственное, что позже присоединился к секте монтанистов, крайне отрицательно воспринимавших сексуальные отношения, в этой связи заявил: «Различие между браком и блудом определяется законами через противозаконные уловки, а не по природе вещей»107.

Мир, каким его видели святые отцы, разделен на добро и зло, дух и плоть, и независимо от того, были даны брачные обеты или нет, сексуальные отношения они относили к сфере зла. «Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела, – проповедовал апостол Павел. – Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа… Впрочем это сказано мною как позволение, а не как повеление. Ибо желаю, чтобы все люди были как и я…» – добавил он великодушно108. Адам и Ева создали плотскую связь супружества, а до грехопадения их отношения были духовны и невинны – ведь ангелы109 не имеют пола, – и праведные христиане, стремящиеся попасть в рай, «не должны предаваться сексуальным утехам», как говорил Иероним110.

Путь к ангельскому бытию пролегал через девственность, а если уже было слишком поздно, то через целибат. «Пока ты непорочен и девственен, ты подобен ангелам Господним», – восторженно писал Киприан, первый африканский епископ, ставший мучеником в 258 г.111 Его мнение разделял Амвросий: «Целомудрие создало даже ангелов. И потому тот, кто его сохранил, – ангел; а тот, кто его утратил, – дьявол»112. До тех пор пока второе пришествие не превратит людей в «бесполых» ангелов, которые в силу этого не будут «вовлечены в половые связи», единственный достойный христианина образ жизни – быть совершенно непорочным.

Такой объединенный фронт воинствующих врагов сексуальности и приверженцев целибата привел к появлению многочисленных сочинений о том, как избежать соблазна, причем женщины в них изображались как дьявольски коварные искусительницы. Даже при обряде приветствия во время церковных служб мужчинам следовало оборачивать руки тканью рясы, чтобы притуплять ощущение, которое могло возникнуть от соблазна, вызванного прикосновением к женщинам. Иероним предостерегал против того, чтобы поддаваться искушению «тошнотворного вкуса» замужних женщин, «говорящих сквозь зубы, широко раскрывающих рот, шепелявящих и намеренно глотающих слова… что я называю прелюбодейством языка»113.

Вид и запах женщины были в равной степени соблазнительны, но девственность имела совсем иной аромат: «Запах твоей правой руки покажется тебе затхлым, а конечности твои будут благоухать ароматом воскресения; пальцы твои будут источать мирру», – так говорил Амвросий, обращаясь к девственницам114.

Такое отношение к мужчинам, как людям духовным и праведным, а к женщинам – как к воплощению похоти и зла, было общей чертой, присущей мысли святых отцов. Иероним охарактеризовал это следующим образом: «Речь идет не о блуднице и не о прелюбодейке, но любовь женщины в целом порицается за ее ненасытность; если вызвать ее, она обратится в пламя; дайте ей, сколько она возжелает, ей все будет мало; она лишает мужчину разума и все мысли его направляет на страсть, которую она питает»115.

Павел, одержимый мыслью о том, что женщины должны скрывать свои лица, вспоминал зловещую историю об ангелах, потерявших над собой контроль и без памяти влюбившихся в смертных женщин. Эти искусительницы забеременели от падших ангелов – в интерпретации Павла ангелы стали жертвами соблазнивших их женщин, – и отпрыски их оказались настолько порочными, что Господь ниспослал им за это наказание, затопив землю во время потопа.

Женщины выступали соблазнительницами, даже не пытаясь никого совратить – просто потому, что они были тем, кем были: развратными существами, дочерями Евы. Чудесным исключением, конечно, оказалась целомудренная и непорочная Мария. Но даже это обстоятельство не удержало Иеронима от замечания о том, насколько неприглядным должно было быть детство Иисуса: «<быть в чреве> расти там девять месяцев, болезни, роды, кровь, пеленки. Представьте себе ребенка в пеленках»116. Нет, картину, которую нарисовал Иероним, красивой никак не назовешь.

Главным вопросом, волновавшим ранних христиан, была сексуальность, в частности проблемы, связанные с девственностью и целибатом. Почитание целомудрия было не ново, если вспомнить о наследии аскетизма – от общин ессеев до великих греческих мыслителей. Как писал Мортон С. Эслин: «Христианство не сделало мир аскетическим; скорее мир, в котором развивалось христианство, стремился сделать аскетическим христианство»117.

Внимание к аскетизму у пифагорейцев, последователей Платона, стоиков и представителей других философских течений было источником вдохновения и подтверждения правоты идей отцов Церкви в ранний период развития христианства. Во II в., например, мученик Иустин любил повторять, что Платон был христианином задолго до появления Христа.

Однако христианский целибат, по сути, был значительно более широким явлением, чем простая имитация взглядов греческих философов или вероотступников – еврейских аскетов. Вместо их представлений он предлагал верующим – ни много ни мало – освобождение от оков тиранического нынешнего века. Как писал Иоанн Златоуст, непорочность свидетельствовала о том, что «у порога стоит воскресение»118. Хоть рождение Христа, распятие и воскресение стали концом нынешнего века, верующие не почувствовали на себе это великое изменение; они жили, боролись и страдали в буднях повседневности так же, как всегда. «Как же ты можешь думать, что освободился от Правителя века сего, когда даже мухи его вьются над тобой?» – спрашивал Тертуллиан119. Как мог постоянно преодолевавший трудности, искусанный насекомыми христианин объявить миру о том, что нынешний век и вправду завершился?

Для этого было нужно что-то более осязаемое. Христианские мыслители, искавшие решение, нашли его в аскетической практике и в существовавших в то время философских учениях, а кроме того сформулировали собственную точку зрения на отказ от сексуального опыта. В мире, где отдельные люди почти никак не могли повлиять на ход своей жизни, лишь в отношении тела своего они обладали относительной свободой выбора. В то же время половое влечение, как естественная потребность в еде и сне, рассматривалось как нечто непреложное, непреодолимое и неотъемлемое. Греки даже называли половой член «потребностью». Поэтому обуздание христианами полового влечения и новый целомудренный образ жизни должны были стать доказательством окончания века. Историк Питер Браун утверждал, что сексуальность была самым подходящим объектом для радикальных перемен именно потому, что отражала присущую им тенденцию или внутренний процесс. Это означало, что отказ от нее и ее преодоление составляли самое явственное знамение наступления благословенного нового века.

Если судить с этой позиции, значение тела состоит в том, что оно представляет собой своего рода мост между личностью и обществом. Адам и Ева воспользовались свободой выбора и предались разврату, тем самым спровоцировав грехопадение, что привело к возникновению общества нынешнего века, состояние которого определялось дьяволом. Отказ людей от сексуальных отношений мог привести к его гибели и восстановлению блаженного состояния первозданного Эдемского сада.

Иначе говоря, это означало, что состоявшие в браке христиане, в отличие от откровенно развратных молодоженов-язычников, ложились в постель скорее чтобы «избежать блуда», чем ради увеличения численности граждан общества. Кроме того, христиане при купании избегали раздеваться догола, как было принято в то время. В большой церкви Антиохии они установили занавес, разделявший мужчин и женщин. Христианская сексуальная революция возвысила мужчин и девственниц до положения морального и культурного превосходства. А руководители Церкви обычно соблюдали целибат120.

Современные ранним христианам язычники, евреи и зороастрийцы поражались соблюдению христианами целибата и последствиям такого генетического самоубийства. «Ибо вы были прокляты, и приумножилось вами бесплодие», – говорили евреи епископу Афраату в IV в.121 Для них, как и для других нехристиан, девственность была сокровищем, предназначенным в дар и исчезающим при дарении. Христиане возражали им, говоря, что грядет второе пришествие, и потому нет нужды увеличивать численность населения Земли. Позже, когда стало ясно, что второго пришествия не произошло, они утешались мыслью о том, что их целомудрие готовило души к торжественному доступу в рай.

По мере развития христианства поборники веры стали стремиться к соблюдению целибата на протяжении всей жизни, хотя общество постоянно оказывало на них давление, призывая их создавать семьи и производить потомство. Соблюдавшие целибат жили жизнью ангелов, создавая вокруг себя иное общество, переставшее быть мирским, поскольку оно представляло собой объединение верующих, связанных между собой уже не узами кровного родства или семейной близости. Святые отцы понимали стремление к тому, чтобы иметь детей, создавать семью, вступать в сексуальные отношения, но Григорий Нисский122 и Иоанн Златоуст, например, доказывали, что эти желания были естественной реакцией на ужасающую мысль о смерти, которая сопровождала грехопадение.

Более того, поскольку каждый человек обладал свободой выбора в вопросе о том, блюсти свое тело в чистоте, соблюдая христианский целибат, или следовать традициям, господствовавшим в светском обществе, у тех, кто склонялся к религиозному образу жизни, вскоре стали возникать альтернативные возможности жизни в монастырских общинах или так, как жили представители высшей церковной иерархии, соблюдавшие целибат. Христиане также создали и стали совершать удивительные обряды, приносившие верующим удовлетворение, поскольку через эти ритуалы достигалось их участие, преображение и продвижение в жизни общины. Крещение, например, приводило верующих в ангельское состояние; обряд святого причастия сближал их с Господом.

Продолжавшееся среди ранних христианских теологов обсуждение проблемы девственности имело целью прояснение вопроса об отношениях людей друг с другом, о том, как им следует распоряжаться своими телами – как им самим заблагорассудится или как решит общество. В условиях существовавшего глубокого социального неравенства даже самым бедным христианам девственность служила своего рода пропуском, позволявшим приобщиться к ангельскому существованию с доступом к святая святых – к единому Господу.

Такие же острые теологические дебаты в подробностях велись вокруг истории Девы Марии, и основное внимание в них уделялось парадоксам понятия девственности. В образе Христа Господь соединился с человечеством через женское чрево и сосал женскую грудь. Но как же ее чрево при этом могло оставаться человеческой плотью? Господь не мог воспользоваться таким непристойным входом, и потому ее чрево должно было оставаться девственным.

Развивавшаяся религия налагала жесткие требования на своих сторонников, особенно в том, что касалось отказа от сексуальности, но в награду за это можно было получить неизмеримо большее воздаяние. Верующие христиане – бедные и богатые, женщины и мужчины, могли отнять контроль над своими телами у общества и посвятить себя богоугодному целибату, тем самым совершив тот шаг, который возвел бы их в сообщество ангелов. И через заступничество Марии, величайшей девственницы из всех, им стало бы дозволено познание Господа.

Аве Мария? Все большая непорочность Девы Марии



123

Одержимость христианства непорочностью стала одной из его важнейших составляющих с того самого момента, как младенца Христа родила непорочная мать. Эта одержимость распространилась на всех христиан, сосредоточиваясь на женщинах и верующих, охватывая даже тех из них, кто состоял в браке. Ее смертоносная логика сводится к простому демографическому соображению о том, что соблюдающие целибат христиане не могут производить потомство, как отмечали скептически настроенные иудейские и мусульманские критики. Но самые предвзятые и мрачные обсуждения ведутся вокруг Марии – матери Христа. Они нашли отражение в нескольких догматах, которые на протяжении столетий постоянно лишали Марию той простоты и человечности, которыми проникнут ее библейский образ. При этом с ней происходили странные трансформации – от девственницы, зачавшей от Святого Духа, оставшейся непорочной даже после родов, вечной девственницы, которой она оставалась на протяжении всей своей супружеской жизни, до неземной девственницы, непорочно зачатой во чреве матери. Постоянное пристальное внимание, которое теологи уделяли вопросу о непорочности Марии, естественно, обеспечило христианским мыслителям неизменную привлекательность темы девственности как таковой.

Чтобы сформулировать относящийся к Деве Марии Символ веры, с которым согласилась Римско-католическая церковь, понадобилось восемнадцать столетий. В большинстве других христианских конфессий приняты, главным образом, самые ранние представления, относящиеся к этому вопросу. Интересно отметить, что официальные определения девственности почти целиком соответствуют в них степени веры в непорочность Марии.

Основной библейский сюжет, посвященный истории Марии, приведен в Евангелии от Луки, но включает в себя и более поздние положения о привычке Марии присоединяться к апостолам и другим последователям Иисуса в «верхней комнате» в Иерусалиме. Тексты Луки, немногие другие упоминания в Новом Завете и замечание Исайи: «се, Дева во чреве примет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил»124, что значит «с нами Бог», составляют те документальные свидетельства, которые убедили отцов Церкви в девственности Марии и, соответственно, в непорочном рождении Христа.

Несмотря на недостаточную убедительность и фрагментарность этих источников, история Марии без конца переписывалась, редактировалась, факты проверялись, сочинялись, дополнялись и толковались. Мариология – учение Церкви о Марии, давно стала серьезной дисциплиной, на исследование отдельных вопросов которой тратили академические жизни соблюдавшие целибат теологи. По мере того как ее история переделывалась, они создавали целые библиотеки, путаясь, когда хотели что-то прояснить, сбиваясь с толку, когда пытались что-то разумно истолковать. Значительно позже, в 1854 г., Папа Пий IX вынес окончательное решение – заявление ex cathedra 125, облеченное в присущую церковному авторитету торжественность и помпезность и оформленное в догмат о непорочном зачатии.

Во II в. христианские мыслители много размышляли о Марии и в связи с ней, естественно, об Иосифе. Положение о том, что Христос был рожден непорочной матерью, зачавшей от Святого Духа, особых вопросов не вызывало – такое уже не раз проделывали Зевс и другие боги. Но распространение идей аскетизма, которые поначалу лишь торили себе путь, а потом – в эпоху раннего христианства – возобладали, вызывало диссонанс с мыслью о том, что Бог возжелал молодых прелестей Марии, а потом спланировал и осуществил ее совращение. Господь не мог быть похотливым соблазнителем – разврат оставался уделом дьявола.

Как же тогда произошло зачатие? Ориген и другие отцы Церкви выдвигали несколько возможных методов: через слова ангела; через ухо Марии; через мистическое дыхание Святого Духа (предпочтительный вариант святого Амвросия)126. Религиозное искусство отличалось бо́льшим воображением: семя исходило изо рта Господа вниз по трубке, заканчивавшейся под юбкой Марии; вместо трубки использовался голубь; семя в ухо Марии вложил архангел Гавриил.

В соответствии с апостольским Символом веры, оформившимся к концу IV в. и получившим официальный статус в VIII в., Святой Дух ввел младенца Христа уже целиком сформированного, а не как семя, взращенное телом Марии. К XVII в. Франсиско Суарес, первый теолог, систематически изучавший этот вопрос, пришел к выводу о том, что Мария не потеряла невинность, когда рожала Христа, и не испытывала эротических ощущений, свойственных женщинам. Это стало основой концепции virginitas ante partum 127.

Естественно, что многие люди не могли в это поверить и не верили либо потому, что доктрина была надуманной, либо потому, что позже стала казаться таковой. Они размышляли над этим и могли поверить лишь в то, что Христос был кровным сыном Марии и Иосифа. Нехристиане, уважительно относящиеся к христианству – например, мусульмане, – и по сей день почитают Христа как пророка из плоти и крови. С другой стороны, некоторые христиане верили, что он был вовсе не человеком, а божеством, которое появилось на земле уже в образе взрослого мужчины. Однако уже во II в. такие взгляды становились опасно еретическими.

С другой стороны, верующие поддержали историю непорочного зачатия, изложенную в протоевангелии от Иакова. В нем Мария дала обет непорочности, к которому Иосиф отнесся с уважением. Кроме того, они еще были только обручены, а не женаты, и потому она должна была оставаться девственницей.

История о непорочном зачатии была относительно более привлекательной по сравнению с тезисом о непорочных родах, virginitas in partu . Теперь Мария оставалась непорочной даже после рождения Христа. Основным источником, повествующим об этом, опять-таки является протоевангелие от Иакова. По этой версии, повивальная бабка, помогавшая при рождении Христа, встретила Саломею и воскликнула: «Саломея, Саломея, я хочу рассказать тебе о явлении чудном: родила дева и сохранила девство свое». Саломея не поверила ей и сказала: «Жив Господь Бог мой, пока не протяну пальца своего и не проверю девства ее, не поверю, что дева родила». Саломея подошла к Марии и подготовила ее к осмотру. Но как только она сунула палец ей во влагалище, Саломея вскрикнула от боли, тут же его оттуда вынула и заплакала: «Горе моему неверию, ибо я осмелилась искушать Бога. И вот моя рука отнимается как в огне»128. Она помолилась, раскаялась, и Господь ее простил. Благодаря ей в качестве установленного факта было получено доказательство того, что Мария каким-то образом родила Христа, сохранив нетронутой девственную плеву129.

Некоторым отцам Церкви, например Оригену и Тертуллиану, такая новая версия показалась неправдоподобной, и они отказались в нее поверить. Тем не менее ее сторонники постепенно приходили к власти, и со временем virginitas in partu стало догмой. В конце IV в. священнослужитель Иовиан вступил в спор с Папой Сирициусом, ярым сторонником целибата, доказывая, что рождение Христа лишило Марию девственности, порвав ее девственную плеву. Это еретическое утверждение привело Папу в такую ярость, что он отлучил Иовиана от Церкви. Официальная версия уже тогда сводилась к тому, что Мария и после родов продолжала оставаться непорочной.

Но даже этого было недостаточно. Теперь несгибаемые приверженцы аскетизма настаивали на том, что ее непорочность оставалась вечной. Папа Сирициус объяснил, почему это должно быть именно так:
Иисус не выбрал бы себе для рождения девственницу, если бы его заставили смотреть на нее как настолько невоздержанную, чтобы допустить, что ее утроба, в которой возникло тело Господа нашего, этот чертог бессмертного царя небесного, был осквернен мужским семенем130.
У этого тезиса существовало несколько серьезных недостатков. Матфей четко указывал на то время, когда Мария и Иосиф еще не были близки, и говорил о том, что Иисус был первенцем Марии, тем самым давая понять, что за ним следовали другие. В другом евангелии сказано, что Иаков, Иосия, Симон и Иуда были его четырьмя братьями. Как же при этом Мария могла постоянно оставаться непорочной? В числе остальных Тертуллиан утверждал, что она таковой не была и братья Иисуса на деле были его братьями.

Все это чушь, говорили многие теологи. Братья Христа в действительности были его единокровными братьями – детьми Иосифа от предыдущего брака131. Что же это за брак был такой? Внезапно совсем недавно возникшие мариологи состарили добродушного, честного, молодого плотника и превратили его в добродушного, сгорбленного старца, у которого уже было четверо сыновей от его первой, по всей видимости, скончавшейся жены.

Но для Иеронима такая точка зрения была неприемлема. А что же с беднягой Иосифом? «Он, который стоил того, чтобы называться отцом Господа, оставался девственником». Как посмели его коллеги вычеркнуть Иосифа из списка утвержденных девственников! Как же «богомерзко сомнительное предположение» о том, что порочный Иосиф мог составить подходящую пару для непорочной Марии! Эти назойливые братья, пояснял Иероним, были лишь «братьями в значении родственники», а не родными братьями. Кем же они были на самом деле? Очевидно, что они были его двоюродными братьями. Иаков, Иосия, Симон и Иуда были двоюродными братьями Христа132.

Мария всю жизнь оставалась девственницей и рожала без повреждения девственной плевы; она была замужем за Иосифом, который всю жизнь оставался девственником. На этом мариологи остановиться не могли. А как же быть с рождением самой Марии из чрева Анны, зараженного спермой? Этого, оказывается, не было, как доказывал Ориген: «мой Спаситель Иисус вступил в этот мир без лишения невинности; внутри матери своей он не был осквернен, он проник в тело, остававшееся непорочным». Как могло такое произойти? Потому что Мария была настолько духовно чиста, что у нее, в сущности, не было тела, и Анна с Иоакимом зачали ее, не чувствуя ни малейшего вожделения. Это значит, что зачатие Марии было непорочным – так возникла концепция непорочного зачатия.

Дальнейшее развитие она получила в Англии в XII в. Ансельм Кентерберийский писал, что «образ ее должен быть настолько безупречен и непорочен, что никого, кроме Господа, зачать она не могла». Эдмер, монах бенедиктинского монастыря в Кентербери, довел это положение до нынешнего его состояния: зачатие Марии во чреве Анны было непорочным и лишенным похоти133. В 1854 г. Папа Пий IX провозгласил в качестве догмата, что: «Блаженная Дева Мария была с самого первого момента Своего Зачатия… сохранена незапятнанной никаким пятном первородного греха»134.

Сегодня катехизис Католической церкви повторяет догмат о непорочном зачатии Марии в формулировке Пия IX, приведенной выше. Там утверждается, что Мария была девственна при зачатии Христа «от Святого Духа без человеческого семени». И хотя Мария как Приснодева является интегральной частью католической литургии, для ее всеобъемлющего определения применяются слова Блаженного Августина. Мария «осталась Девой, зачав Сына, Девой рождая его, Девой нося его, Девой став Матерью, Девой присно»135. Тем не менее в 1964 г. на Втором Ватиканском соборе было решено отказаться от провозглашения Марии непорочной во время родов и после них в качестве Символа веры. Слишком много католиков по этому поводу терзались сомнениями.

В основе мариологии лежит печаль изучения жизни обычной женщины, не оставившей ни дневников, ни личных свидетельств.

Мариологами по традиции были мужчины, соблюдавшие целибат; в эмоциональном и теологическом отношении они стремились лишить ее женственности. В каждом их слове слышится стремление к отрицанию того, что Мария жила половой жизнью, испытывала эротическое наслаждение, чувствовала боль разрыва девственной плевы, переживала родовые муки, радости и печали вынашивания других детей. Мариологи обожали Марию, ненавидя женщину, и потому складывалось впечатление, что Мария вроде бы женщиной и не была. Лишь в таком выхолощенном, очищенном и прошедшем цензуру образе они признают ее достойной того титула, который они ей великодушно даровали: Царица мира.

По всем этим причинам мариология резко отличается от житийной литературы, так трогательно рисующей портреты Марии Египетской, святой Бригитты Шведской и сотен других святых женщин. Все они, даже Екатерина Сиенская, должны были бороться с вожделением и зовом плоти, все они грешили, ошибались, каялись и были прощены. Мария, с другой стороны, была ангельски бесполой, как Ева до грехопадения, и ни одна смертная женщина не могла с ней сравниться. Тем не менее, продолжая развивать идею о благочестии Марии, мариологи изображали ее перед женщинами как утешительницу, к заступничеству которой они могли обратиться, поскольку она имела возможность вступиться за них пред Господом. Кроме того, смертные женщины часто обращались к примеру поведения Марии как матери, который особенно подчеркивался в Средние века, находя отражение в картинах на религиозные темы, где видно, с какой нежностью она кормит грудью младенца Иисуса.

Но, если взглянуть с другой стороны, Мария была настолько полно, настолько безупречно беспола, что ее непорочность составила лишь предмет поклонения. Такое положение вещей не предполагало ничего, связанного с целибатом, его проблемами, искушением или наградой. Ее случай был уникальным и неподражаемым. Короче говоря, Мария была, если можно так выразиться, предосудительно непорочна, как некий укор женщинам, которые даже отдаленно не могли приблизиться к уровню ее праведности. Статус женщин не повысило даже ее вознесение в высшие божественные сферы. Если это как-то и повлияло на женщин, то лишь тем, что вызвало у них отвращение к браку.

Тем не менее мариология оказала огромное влияние на христианский целибат, поскольку по мере его становления и развития он в значительной степени определял направленность обсуждений проблем непорочности и безбрачия людей, а также сути женской природы. Так, например, в эпоху раннего христианства отцы Церкви всерьез задумывались над вопросом о том, являются ли девственницы женщинами? Обычно, хоть и с некоторыми оговорками, ответ на этот вопрос был отрицательным, по крайней мере когда речь шла об умерших, мало кого интересовавших девственницах, которые не могли внезапно сбиться с пути добродетели, поддаться влиянию похоти и доказать, что в сердце своем они были просто слабыми женщинами. Молодым живым женщинам приходилось доказывать свою непорочность гораздо более суровыми способами – при возможности им следовало вести уединенный образ жизни, внешность их должна была быть лишена женственности и привлекательности, что достигалось изнурительным постом, в результате которого эти женщины становились похожими на обтянутые кожей скелеты.

Величайший парадокс создания образа непорочной Марии заключается в том, что его авторами были соблюдавшие целибат мужчины, которые не доверяли женщинам и не любили их. Их отвращение к обычным занятиям представительниц противоположного пола – браку, рождению детей и материнству – превратило Марию в Царицу мира, в которой непросто было распознать не только женщину, но порой даже просто человеческое существо. Однако еще более тревожным стало то, что их исходное женоненавистничество, охватывая весь христианский мир, распространялось и на другие учения. Очевидно, что призывы к соблюдению целибата основывались, прежде всего, на представлении о женщинах как о порочных, слабовольных и похотливых соблазнительницах.

Несмотря на огромное влияние мариологов, они оказались не в состоянии помешать развитию устойчивой тенденции, разделявшейся свободомыслящими женщинами-христианками, которые отвергали эту господствовавшую точку зрения и отстаивали иной подход к целибату – положительный и несущий свободу. Эти матери церкви – бегинки, честолюбивые аббатисы и монахини, равно как и целомудренные жены, соблюдали целибат, выполняя собственную миссию: благочестивое, праведное, глубоко религиозное самоочищение. Из такого подхода к проблеме вытекали важные преимущества: освобождение от мужей и от мужчин в целом; доступ к запретным профессиям, обучению и знаниям; признание женщин в качестве святых; самореализация и духовное наставничество. Их личные усилия были настолько упорны и последовательны, что даже мариологи не смогли подавить их во имя Приснодевы Марии, Царицы мира.

Бойкот чрева энкратитами и гностиками



136

В первые века существования Церкви основные идеи ее отцов о женщинах, мужчинах, сексуальности и целибате следует рассматривать в соответствующем контексте: они были не единственными христианскими мыслителями, а лишь наиболее влиятельными. Два других крупных идейных течения в рамках Церкви были представлены энкратитами137 и гностиками138. Их сторонники резко выступали против сексуальных отношений и за безбрачие, а их представления оказали большое влияние на основную христианскую концепцию целибата139.

Энкратиты, которые имели особенно сильное влияние в Сирии, получили название от греческого слова enkrateia – воздержание, составлявшее их основополагающий принцип. Они называли супружество «грязным и порочным образом жизни» и призывали будущих супругов отказываться от «мерзостного совокупления»140, которое их ведущий теолог Татиан называл дьявольской выдумкой. Целомудрие, напротив, является воплощением совершенства.

Внимание энкратитов к целибату определялось интерпретацией Татианом известных событий в Эдемском саду, где грехопадение рассматривалось как сексуальная трагедия. В раю Адам и Ева были непорочными существами, не знавшими животного начала, каждый был «повенчан» со Святым Духом. Они знали Бога так же, как ангелы, им была суждена вечная жизнь. Но соблазненные змием, который внушил Еве бесстыдные мысли141, они променяли непорочную жизнь на сексуальные отношения друг с другом. Последствия этого были катастрофическими: падение до скотского уровня привело к распространению скотских нравов и к смерти. «И вслед за женщиной был брак, и за браком было размножение, а за размножением следовала смерть»142. Более выразительно эта мысль звучит так: «…потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом; потому что все – суета!»143

Этим единственным совокуплением Адам и Ева расторгли союз с Господом. Чтобы исправить такое положение, каждый человек должен был отказаться от половой жизни, что на деле означало бойкот чрева – «поскольку сказано, что каждый должен искупить свое грехопадение»144. Это звучит как обет надежды на мрачную в моральном отношении перспективу. Непорочные были благословенны изначальным целибатом, а люди, состоявшие в браке, должны были соблюдать целибат лишь после крещения, и тогда они также обретали состояние святости. По словам Татиана: «Человек – это не просто наделенное разумом животное, как тщатся доказать некоторые философы… Дух Господень… обитает с теми, кто живет в справедливости и в единении с душой»145.

Крещение энкратитов представляло собой обряд, направленный на лишение человека половой принадлежности. Мужчины и женщины снимали с себя все одеяния и нагими погружались в крестильный бассейн. Такое погружение в холодную воду остужало жар их пламенного рождения, и Дух Святой пронизывал воду и окутывал нагую плоть венцом славы. И в сиянии ее крещеные взрослые стояли в бассейне столь же невинные в сексуальном плане, как дети.

В традиции энкратитов Иуда Фома был «близнецом» Христа, и его доблестная земная борьба с демонами нынешнего века была описана в «Деяниях Иуды Фомы»146. Молодых людей, обдумывавших вступление в брак, вдохновляла история о том, что произошло в некую первую брачную ночь:
И сел Господь наш <похожий на Фому> на ложе и пригласил молодых людей сесть на сиденья… <и потому> были сохранены от похоти, и на местах своих <отдельных> провели ночь.
А для тех, кто состоял в браке, там был дан волнующий пример того, как Мигдония, жена принца Кариша, заставила домогавшегося ее мужа соблюдать целибат:
<Принц Кариш> вошел, и около нее встал, и снял одежду свою. Она заметила его и сказала ему: «Нет тебе места около меня, ибо лучше, чем ты, Господь мой Иисус, с которым я соединена, и около меня всегда Он».
Отвергнутый принц вознегодовал и стал протестовать:
Я, я – Кариш, супруг юности твоей, и я, я – супруг твой воистину… подними глаза твои и взгляни на меня, ведь много лучше я, чем тот колдун, и прекраснее я, чем он, и богатство, и честь у меня, и всякий знает, что ни у кого нет такой родословной, как у меня147.
Но даже глядя на восхитительно красивое обнаженное тело Кариша, Мигдония не изменила решения. Вместо этого она взяла покровы со своего непорочного ложа, связала ими Кариша, чтобы остановить его, и убежала, лишь слегка прикрыв свою наготу148.

Бойкот чрева представлял собой своего рода объявление энкратитами войны скотскому разврату и задуманному дьяволом нынешнему веку, где бедные люди голодали, а правители проматывали целые состояния на блиставшие роскошью дворцы. Кроме того, бойкот чрева освобождал женщин от пожизненного рабства. Энкратиты рассматривали свадебную вуаль девственницы как символ грядущего сексуального позора, а возведение роскошного и гостеприимного свадебного шатра как создание оков порока, подчиняющих тело чувственности, сексуальности, рождению и воспитанию детей. Как учил Иуда Фома, «узы брака исчезают, порождая презрение, лишь Иисус пребывает вовеки»149.

После принятия целибата мужчины и женщины могли мирно собираться вместе, жить парами и объединяться в общины, схожие с предшественницами американских общин шейкеров. Эти общины процветали в горах Сирии и Малой Азии, они пополнялись в основном за счет новообращенных и детей-сирот. Иисус – второй Адам, преуспел в своей миссии искупления сексуальных прегрешений человечества, допускавшихся с того времени, когда первый Адам не подчинился Господу и сделал то, что его убедила сделать Ева.

Гностики – gnosis по-гречески означает «истинное знание» – представляли собой другую чрезвычайно влиятельную христианскую секту. Один из их идеологов – Маркион150, питал такое отвращение к сексуальности, что отрицал рождение Иисуса женщиной и вместо этого представлял его как полностью сформированного мужчину, спустившегося с небес на землю. Маркион соблюдал целибат и запрещал своим последователям жениться. Он даровал такие ритуалы, как крещение и святое причастие, лишь целомудренным христианам – вдовам, мужьям и женам, соглашавшимся «отречься от плода их брака»151.

Гностик Юлий Кассиан пошел дальше – он учил, что земная миссия Христа состояла в спасении людей от половых сношений. Если бы они были целомудренными, река Иордан «потекла бы вспять»152. Он доказывал, что если у мужчин есть половые члены, полные спермы, а у женщин – влагалища для ее принятия, это еще не значит, что Господь благоволит половым сношениям. Если бы было иначе, почему Он говорил о благословении тех, кто стал евнухами в Царствии Небесном?

И Маркион, и Кассиан опирались в своих учениях на «Евангелие от Египтян»153, в котором Иисус так ответил на вопрос Саломии о том, доколе будет царствовать смерть: «Доколе вы, жены, будете рождать»154. В другом Евангелии гностиков Иисус так сказал о женщине: «Я поведу ее и смогу сделать подобной мужчине, чтобы она могла проникнуться живым Духом, как вы, мужчины. Поелику каждая женщина, которая делается подобной мужчине, войдет в Царствие Небесное».

По мысли гностиков, это означало, что нестойкая духом Ева должна была исчезнуть, вновь став прочным, чистым ребром Адама. «Войдите же через ребро (Адама), откуда бы ни пришли вы, и укройтесь от Зверей155, – побуждали они ее – Спрячьтесь от всякого опыта похоти, потому что желания, которые он вызывает, подтачивают стремление души к единению с Господом». Половые отношения были «помехой нечистоты, исходящей из Ужасного Огня, изошедшего из их плотской части»156 – но прекращения их было недостаточно. Для воскресения души было необходимо преодолеть половое влечение.

Один молодой христианин трагически усвоил этот урок. Чтобы избавиться от непокорного полового члена, он взял серп и отрезал его себе со словами: «Это ты всему причина, это все из-за тебя!» Но апостол энкратитов Иоанн не поздравил его с тем, что он сам себя оскопил, поскольку опасность таилась в другом, в «невидимых причинах, возбуждающих все позорные чувства и являющих их на свет»157.

Для гностиков, которые сумели подчинить свои страсти и опыт союзу души с Богом, жизнь была оазисом физической и духовной безмятежности в суровом и неправедном мире. Это было вдвойне справедливо для женщин, сидевших подле мужчин у ног их учителей-гностиков, забывших зов собственной плоти, стремившихся лишь к овладению истинным знанием, вознесенных верой до равного положения с гностиками-мужчинами.

Разница между общепринятым отношением к женщинам и тем, как к ним относились почти все учителя гностиков, была настолько разительной, что иногда их обвиняли в сексуальных преступлениях. Ничего удивительного в этом не было – приятие гностиками искупления грехов женщинами наравне с мужчинами не имело аналогий ни в иудаизме, ни в обычном христианстве, ни в язычестве. Раввины предупреждали, что обучение Торе дочери было равносильно обучению ее аморальности. Отец Церкви Тертуллиан язвительно комментировал разрешение посещать храм девушке с неприкрытым лицом:
Ее пронзают многочисленные взгляды сомнительных людей, ее ласкают многие пальцы, ее слишком сильно вожделеют, она чувствует, как по телу разливается жар, когда ее похотливо целуют и обнимают158.
Можно себе представить, какой гнев охватил бы людей, подобных Тертуллиану, если бы они узнали о том, что учителя-гностики относились к женщинам, искупившим грехи целибатом, так же, как к мужчинам. Но абсурднее всех против гностиков выступали язычники: «Другие говорят, что они поклоняются детородным частям своего предстателя и жреца и чтут его тайные органы, считая его как бы самим отцом»159.

Наследие гностиков будущему состояло не в рождении детей, а в духовном спасении при крещении и мудрости. Как и у энкратитов, бойкот чрева представлял собой благодатный путь обратно в божественный рай, утраченный Адамом и Евой в результате грехопадения в Эдемском саду. Если женщины сами бойкотировали собственное чрево и отказывались от рождения детей, гностики признавали их духовное искупление грехов и побуждали присоединяться к учебным группам, членство в которых традиционно предназначалось мужчинам. Жестокий физический мир таял в теплых лучах свечения их гностицизма, истинного знания, раскрывавшего суть основных, самых значимых истин, определяющих пути развития мира – супружества, любви, отцовства и материнства, и убеждал их в том, что «цельность совершенной мысли» на самом деле составляла Божественную общину на земле.

«Господи, дай мне целомудрия и умеренности, но только не теперь»



160

Вполне возможно, что молитва молодого Августина: «Господи, дай мне целомудрия и умеренности, но только не теперь» – самая известная молитва христианского мира. После того как он ее произнес, на протяжении долгих веков эта молитва находила отклик в сердцах людей и сделала Августина родственной душой многих из тех, кто любил, страдал и был полон благих намерений. Кто из нас хотя бы раз в жизни не обращался к Господу с такой просьбой – если не о целомудрии и умеренности, то о других желанных грехах?

Августин происходил из обеспеченной семьи. Он был высокообразованным человеком, его долгая жизнь (340–430 гг.)161 пришлась на время важных изменений и сдвигов в христианстве, включая монашескую революцию. Он сам как блестящий и благочестивый католик, по мнению некоторых – величайший из отцов Церкви, был чрезвычайно влиятелен в оформлении ортодоксальной теологии, особенно в вопросе о целибате.

По меньшей мере в течение десяти лет целибат почти не интересовал Августина. Он был очень набожен и принадлежал к христианской секте манихеев, которую позже стали считать еретической. Ее основатель Мани (216–277 гг.), жил и умер – был распят162 – в южной Вавилонии. В его религиозном учении с многочисленными заимствованиями из гностицизма, христианства, зороастризма и греческой философии существовала своя иерархия и свои апостолы. Это учение нашло отражение в семи книгах Мани.

Манихейство – дуалистическое учение, противопоставляющее Князя тьмы Богу света, со сложной иерархией добрых и злых архонтов, Иисусом – Воплощенным Словом, и Мани – последним пророком. В постоянной борьбе между светом и тьмой, добром и злом тело манихея – всего лишь темница, созданная демонами, внутри которой заключен свет добра. Великая цель состоит в освобождении этого заточенного в темницу света. Единственную возможность для достижения этой цели составляет целибат, который предотвращает создание новых темниц, и другая практика аскетизма, благодаря которой должен быть освобожден заточенный в темнице свет.

На протяжении одиннадцати лет Августин следовал учению манихеев в качестве аудитора, или слушателя истины, все это время стремившегося стать одним из избранников. Принадлежность к избранникам – элитной религиозной группе, требовала соблюдения целибата, поскольку рождение детей считалось злом, так как заточало свет в темницу. Кроме того, избранникам также полагалось отказываться от частной собственности и профессиональной деятельности, строго придерживаться вегетарианской диеты, испуская свет, питаясь хлебом, овощами или семечковыми плодами.

Однако к избранникам Августин так и не был причислен. Как и остальные слушатели, он считался морально пригодным, но духовно стоявшим ниже избранников. Духовная ущербность слушателей определялась тем, что они не могли отказаться от таких земных слабостей, как стремление к деньгам, владение собственностью, поедание мяса и брак или, как в случае с Августином, – сожительство. В мире, каким его видели манихеи, все остальные – за исключением избранников и слушателей – слишком любили удовольствия, были безнадежно порочны и обречены на муки.

Самая большая моральная дилемма Августина состояла в том, что он не мог воздерживаться от половых отношений. На протяжении одиннадцати лет в качестве слушателя он стремился достичь положения избранника, но препятствием к этому для него стала невозможность соблюдения целибата. Проблема Августина состояла в том, что он был одержим сексом и на протяжении всего этого времени жил с сожительницей – матерью его сына Адеодата. Похоть терзала Августина с ранней юности. Он даже запомнил, когда его впервые стали донимать эти мучения. Отец взял юношу с собой в баню, и там у него случилась эрекция. Это обстоятельство привело еще совсем юного Августина в сильнейшее замешательство, в отличие от его отца, который пришел в восторг от того, «что я мужаю, что я уже в одежде юношеской тревоги»163. Полной противоположностью реакции отца была реакция на событие его матери Моники – ее это очень расстроило. Точно так же это подействовало и на Августина, навечно сохранившись в его впечатлительной памяти164.

Несмотря на стремление Августина присоединиться к избранникам, он открыто жил в грехе. В то же время он жестоко мучился из-за похотливости, которую ненавидел, но не мог себя заставить ее преодолеть. Поэтому во время молитвы он часто рыдал.

Другим источником сильного давления, которое он на себе испытывал, была Моника. Несмотря на то что его мать приняла сожительницу сына и своего внука Адеодата, она постоянно подталкивала Августина к переходу в христианство и женитьбе. Постепенно без особого желания Августин пришел к решению о том, что женитьба и впрямь станет лучшим способом для удовлетворения его плотских желаний; уж лучше ему было жениться, чем гореть в геенне огненной. К несчастью, его сожительница не подходила ему на роль жены – может быть, поскольку ее общественное положение было для этого недостаточно высоким. Несмотря на потоки слез и упреков матери его сына (по крайней мере, мы это можем предположить), Августин отослал ее прочь, оставив у себя Адеодата, но вскоре мальчик умер. Избавившись от сожительницы, Августин обручился с другой девушкой, такой юной, что, чтобы на ней жениться, ему надо было ждать, пока она подрастет. Это значило, что она еще не достигла двенадцати лет – необходимого по закону минимального возраста для замужества. Иначе говоря, по возрасту она была гораздо ближе к Адеодату, чем к Августину.

Однако вскоре Августин понял, что не сможет сдерживать собственную похоть, пока его дитя-невеста подрастет. Вместо того чтобы дать бой своему непокорному половому члену, он снова обзавелся любовницей. Как потом он не раз повторял: «закон наших членов борется с законом нашего разума»165.

Член Августина был настолько непокорным, что вскоре у него возникло отвращение к эрекции, «этому животному движению… против которого надлежит бороться скромности». Страсть, писал он, это то, что «восстает против решения души в необузданном и уродливом движении»166. Августин полагал, что эрекция непристойна и потому после грехопадения мужчины и женщины должны были прикрывать свою похоть фиговыми листьями. Женщины тоже испытывают сексуальное возбуждение, допускал он, вместе с тем полагая, что они прикрывают свою наготу прежде всего, чтобы предотвратить возбуждение мужчин.

В период между отношениями с любовницей и женитьбой Августину снизошло озарение, подобное тому, о котором апостол Павел говорил в Послании к Римлянам:
ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти167.
Придя в возбуждение, он воспринял эти слова как призыв к отречению от сексуальности. Наконец-то его мать частично добилась своего. Ее сын перешел в христианство, но отверг супружество. «Ты обратил меня к Себе, – позже в молитве Августин обращался к Христу, – я не искал больше жены, ни на что не надеялся в этом мире»168. Бывший распутник всю оставшуюся жизнь соблюдал целибат. Адеодат был единственным внуком, которого он подарил своей матери.

Как и многие новообращенные, Августин стал ревностным поборником новой религии. С особой твердостью и непреклонностью он относился к соблюдению целибата – главному пробному камню его перехода в христианство. Он всеми фибрами души ненавидел половой акт, как и следовало ожидать от новообращенного мужчины, давшего обет безбрачия, и замечал, что ничто так не обрушивает «мужской разум вниз с высоты, как женские ласки и соединение тел, без которого нельзя иметь жену»169.

Но похоть, в которой у него не было нужды и к которой он не стремился, продолжала его изнурять. По ночам сны предавали его сексуальными видениями, и его измученное тело отвечало тем, что, проснувшись утром, он видел: ночью, во сне, помимо воли у него произошло семяизвержение. Это была та самая примитивная похоть, которая терзала Августина и в сочетании с его манихейским прошлым определяла его теологические взгляды, в которых похоти выносился суровый приговор.

На протяжении долгой жизни Августин изложил свои взгляды на сексуальные отношения и целибат в ряде произведений, большую часть которых продолжают широко изучать и сегодня170. Он писал о том, что половой акт есть зло, если он совершается в порыве страсти, причем его опыт свидетельствует о том, что он всегда возбуждает страсть и похоть, даже в старости. Он с досадой писал о необузданности похоти, узнав о том, что «мужчина в возрасте восьмидесяти четырех лет, прожив, как подобает религиозному человеку, в воздержании со своей верующей женой двадцать пять лет, купил себе Лиристрию <девушку, игравшую на лире> для удовлетворения похоти»171.

Августин полагал, что сексуальность находится в самой сути человеческого существа, поясняя, что она является отголоском первородного греха человечества, совершенного Адамом и Евой в Эдемском саду, когда они ослушались Господа. Сквозь призму сексуальности он рассматривал отраженную в ней похоть как главный порок человека. Его проявлениями были ненавистная Августину эрекция и жалкие ночные семяизвержения во сне, которым подвержен каждый мужчина. В отличие от святых отцов более раннего периода, Августин не считал женщин похотливыми и полагал, что им легче соблюдать целибат.

Кроме того, десятилетия церковной службы преподали ему печальный урок: его идеал безбрачия не мог быть воплощен в жизнь. Максимум того, что можно было ожидать от замужних католичек, это соблюдения верности мужьям и воздержания от половой жизни во время Великого поста. Так получалось, что хотя естественная потребность сочетаться браком является ниспосланным Господом благом, сексуальная страсть и похоть, выражающиеся в эрекции, происходят от лукавого, и им следует противопоставлять целомудрие и непорочность.
Плоть твоя как твоя жена. …Люби ее, вини ее; пусть станет едина связь тела и души, соединится воедино супружеская гармония. …Научись в совершенстве владеть тем, что ты получил, как единым целым. Теперь сделай так, чтобы тебе этого недоставало, чтобы потом насладиться изобилием172.
Однако христианам не следует с рвением приниматься рожать обществу детей, скорее им надо «с некоторой долей печали снисходить» до полового акта, поскольку он никогда не сможет стать таким целомудренным, бесстрастным совокуплением, которое существовало до грехопадения173. Как бы то ни было, людям, состоящим в браке, нужно стремиться видеть в себе скорее матерей и отцов, чем женщин и мужчин, поскольку тем самым ослабляется вожделение.

Сексуальные отношения в браке имеют моральное преимущество: в каждом из партнеров это уменьшает похоть и тем самым отбивает у них склонность к измене. В отличие от его предшественников-теологов, Августин полагал, что женская сексуальность, составляющая подлинную природу женщин, значительно ниже, чем сексуальность мужчин, поэтому представительницам слабого пола гораздо легче соблюдать целибат, но логическим следствием этого является необходимость их подчинения.

Тем не менее, несмотря на его сочувственные, трезвые взгляды на супружеские сексуальные отношения, духовная и интеллектуальная приверженность Августина целибату побуждала его соблюдать безбрачие. «Зло плотского вожделения столь велико, что лучше воздержаться от его применения, чем применять его хорошо», – писал он174. Вместе с тем он не считал, что борьбе с похотью помогает аскетизм, в частности голодание. На самом деле большую роль здесь играло смирение и неизменная покорность Божьей воле.

Женщины, по мнению Августина, сами даже не могли выбирать целомудрие; пока Господь их к этому не призовет, им следует исполнять свои женские обязанности. Не для них существуют радости избавления от тягот брачных уз, вынашивания и воспитания детей. Но девы по призванию могли жить в целомудренных общинах, скромно одеваться и радоваться дружбе и непорочной любви друг к другу. Главным здесь было послушание, поскольку, в отличие от других святых отцов, Августин учил, что «благо послушания воистину более велико, нежели благо воздержания»175.

К концу своей долгой жизни мужчина, моливший Господа даровать ему целомудрия и умеренности, но только позже, побуждал к тому же других своих единоверцев-христиан, которые в течение нескольких десятилетий до этого, как и он, не имели возможности потворствовать своим желаниям. Может быть, именно из-за своего неуемного полового влечения Августин принижал роль женщин в качестве соблазнительниц, хотя никак не связывал это с какими-то отсрочками от тягот супружества и воспитания детей, за исключением немногих девственниц, освобожденных Господом от обычных порывов, присущих женскому полу. По крайней мере, некоторым из них позже пришлось доказывать собственное благочестие, пройдя через христианские тернии подобно отцам Церкви, которые пристально следили за тем, как женщины соблюдали половое воздержание, стремясь достичь личного освобождения в той же степени, в какой выражали подчинение воле Господа.


Необычные девственницы




Матери Церкви



176

Для многих женщин христианство оказалось чрезвычайно влиятельной, всепоглощающей религией, которая требовала огромной отдачи, но и очень много приносила взамен. Они отдавались вере с большим рвением и глубоким чувством, подчиняли жизнь ее принципам, уделяя особое внимание тому, что было ближе их натуре. Для некоторых путем к спасению становились крайние формы аскетизма – самобичевание и пост, доводивший до голодания. Другие видели его в добровольном, уединенном служении Господу, освобождавшему их от оков супружества, тягот домашнего хозяйства, беременности и выращивания детей.

Не было ничего удивительного в том, что отцы Церкви беспокоились о необычных девственницах. Настойчивые призывы Тертуллиана к женщинам ходить с покрытыми лицами были обращены к тем из них, кто появлялся на людях, не скрывая лиц; озабоченность Иеронима их путешествиями, совершавшимися совместно с мужчинами, объяснялась тем, что так поступали многие девственницы; а суровая критика Августином богомерзкой гордыни была направлена против целомудренных девиц, открыто похвалявшихся своей независимостью.

Рассказы о необычных девственницах поражали, ошеломляли, влияли на христианский мир, а порой оскорбляли его. Независимо от того, были они правдивыми, сильно приукрашенными или целиком выдуманными, рассказы об этих женщинах на протяжении долгих веков вдохновляли огромное число их последовательниц и почитательниц на искреннюю и беззаветную приверженность целибату и праведному образу жизни177.

Первыми двумя женщинами, о которых пойдет речь ниже, были Константина, дочь христианского императора, и блудница Мария Египетская. История Константины на самом деле представляет собой вымысел, вдохновивший несметное число христианок. Как ни удивительно, в этой легенде образ Константины диаметрально противоположен тому, который некогда существовал во плоти и крови – поистине кровавый образ подлинной Константины. Но в памяти людской сохранились воспоминания о доброй Константине, а не о жестокой и коварной, которую знают историки. Вот что повествует о ней легенда.

Хотя отцом Константины был Константин Великий, знатность ее происхождения не защитила девочку от заражения во время эпидемии проказы. Константину, стыдившуюся и недомогавшую от жуткого недуга, отвезли в Рим – может быть, это сделала Елена, ее бабушка-христианка – к гробнице Святой Агнессы, девственницы, преданной мученической смерти в 304 г. во время террора, развязанного в правление Диоклетиана. В ходе суда над Агнессой обвинитель издевался над ее христианскими убеждениями и предупредил девушку, что перед казнью отправит ее в публичный дом, чтобы не дать умереть девственницей. Перед тем как ее должны были изнасиловать, Агнессу раздели и выставили на обозрение толпы зрителей, один из которых ослеп, пока таращил глаза на ее наготу. Пораженный правитель отменил приказ о лишении ее девственности и вместо этого приказал ее обезглавить.

Чудесным образом святая Агнесса явилась Константине и наказала ей быть твердой в вере в Иисуса Христа, Сына Божьего и Целителя. Потом у гробницы святой Агнессы Константина исцелилась. Глубоко взволнованная, она дала обет быть «твердой в вере» и принесла свою девственность в дар Христу. Кроме того, она убедила отца построить церковь в честь святой Агнессы. Тем не менее император Константин не понял в полной мере сути обета, данного его дочерью. За то, что святая Агнесса исцелила дочь, его благодарность святой должна была быть безмерной. Однако он продолжал считать Константину девушкой, вполне способной к замужеству, и ее обручение рассчитывал использовать в собственных политических целях. В условиях политической культуры Рима это считалось вполне обоснованным. Дочери из высокопоставленных семейств были важны для отцов, которые ожидали от своих любимых девочек безупречного в моральном отношении поведения и полного подчинения. Даже когда они становились замужними женщинами, им надлежало обращаться за защитой и поддержкой скорее к отцам, чем к мужьям.

Римские обычаи возобладали над христианскими, когда могущественный овдовевший генерал Галликан решил просить у Константина руки его дочери. Император счел его подходящей парой для дочери, поскольку их брак позволил бы ему заручиться поддержкой военного руководителя, который при иных обстоятельствах мог бы попытаться свергнуть его с престола. Кроме того, Галликан слыл добрым человеком, пользовавшимся в народе популярностью, и потому Константин решил согласиться на его обручение с Константиной.

Но как же могла Константина, давшая обет хранить девственность, выйти за кого-то замуж? С необычным для дочери непослушанием, она стала перечить Константину, пытаясь объяснить ему свою позицию. Хотя, если взглянуть на вещи ее глазами, почему бы и нет? «На деле духовность девственницы возносит ее на такую высоту, что она может противостоять повелениям императора», – заявила она с богоугодной непокорностью178. Как ни странно, Константин согласился с ее точкой зрения и попросил дочь дать ему совет о том, как лучше уладить возникшую проблему. Константина тут же предложила ему решение: она послала своих верных слуг Иоанна и Павла к Галликану, чтобы они привезли его маленьких дочерей Аттику и Артемию к ней домой, где она жила в обществе ста двадцати девственниц. Ее план состоял в том, чтобы обратить в христианство этих детей, которые позже стали бы отстаивать христианскую непорочность перед своим отцом.

Аттика и Артемия долго пытались противостоять попыткам Константины обратить их в христианство. Лишь после двадцати одного ожесточенного обсуждения вопроса с женщиной, которая на деле не хотела становиться их мачехой, девочки сдались и стали непорочными христианскими девами. Одной из привилегий такого необычного положения было право не соблюдать общепринятые нормы поведения, которые не соответствовали христианским ценностям, одновременно требуя для себя самого высокого положения в силу их целомудрия.

Галликан, вступивший тогда на тропу войны, также преобразился. Враг наносил его легионам поражения, и римские трибуны сдавались. Иоанн и Павел, посланники Константины, приступили к исполнению задания – стали проповедовать христианство и занимались этим до тех пор, пока доведенный до отчаяния генерал не дал обет перейти в новую веру. В тот самый момент, откуда ни возьмись, появился юноша-великан с крестом на плече и повел за собой солдат, превративших поражение Галликана в блистательную победу. Галликан был так за это благодарен, что по возвращении в Рим больше никогда не посещал языческие храмы. Теперь он стал ходить молиться в христианскую церковь. И конечно, с благодарностью принял, точнее говоря – согласился с твердым решением Константины остаться незамужней девой.

(В действительности Константина вышла замуж за генерала, подчиненного ее отцу-христианину, которого звали Ганнибалиан, и в качестве царицы этого «царя царей» правила вместе с ним в Понте. После смерти императора Константина по приказу брата Константины Ганнибалиан был убит, и этот ее брат вновь выдал сестру замуж за их двоюродного брата Галла, который в 351 г. был провозглашен цезарем, но спустя два года его убили. Вскоре после того скончалась и его вдова Константина, оставив по себе дурную репутацию хладнокровной заговорщицы, стремившейся к власти179.)

Легенда о Константине позволяет сделать несколько выводов, главный из которых – непокорность. Христианки могли – правильнее сказать, были должны – делать выбор в пользу непорочности, поскольку тем самым их социальный статус автоматически должен был бы подняться на недосягаемую высоту, с которой они могли противостоять даже отцовской воле. И хотя Константина была дочерью императора, христианка, занимавшая в обществе любое, даже самое скромное место, могла последовать ее примеру и возвыситься настолько, что ее положение превзошло бы статус земных владык. Став образцом целомудрия, такие девы смогли бы отказаться почти от всех присущих женщинам обязанностей.

Долгая жизнь легенды свидетельствует о ее притягательной силе. Определенную роль здесь сыграло своего рода наложение мифа на историческую реальность: обе Константины были похоронены в гробнице Святой Агнессы, базилику которой в действительности велел возвести их отец-император. Сила духа Константины и ее полное равнодушие к общественным условностям и субординации стали в итоге чрезвычайно привлекательны для христианок, которые надеялись на то, что тоже смогут добиться освобождения через благочестивое целомудрие.

Наша вторая мать Церкви – Мария Египетская180 – была своего рода «восстановленной» непорочной девой, одной из самых любимых героинь нравоучительных литературных произведений – искупившей свои грехи блудницей, возведенной христианством на высший уровень святости. В Риме, где женщины имели мало политических прав, проститутками становились либо рабыни, либо свободные женщины, не имевшие никакого социального статуса, которые редко были рождены в самом Риме. Некоторые из них работали в публичных домах, их содержали хозяева постоялых дворов, трактиров и харчевен, чтобы они ублажали посетителей. Другие занимались своим ремеслом на собственный страх и риск, неспешно прогуливаясь по улицам в поисках клиентов. Третьи промышляли на кладбищах и заодно подрабатывали как профессиональные плакальщицы. К самой низкой категории жриц любви относились diabolariae , или «дешевки», работавшие в банях, на перекрестках, в узких проулках и других подобных малопривлекательных местах.

Единожды предавшаяся блуду женщина никогда не могла вернуть себе положение порядочной. Закон запрещал римским мужчинам жениться даже на раскаявшихся, отказавшихся от своего ремесла блудницах, которые, как тогда считали, опозорили себя навсегда. На всю оставшуюся жизнь все проститутки были обязаны отличать себя от своих целомудренных сестер, появляясь на улицах в тоге – исключительно мужской одежде, вместо stolica , или столы.

Возможно, чересчур заметный характер профессии Марии и необратимость того клейма позора, которое она налагала на ее представительниц, определили необычайную популярность притчи о ее жизни. Она сохранялась на протяжении столетий, историю Марии перевели на несколько языков, описывали ее и в прозе, и в стихах.

Повествование о жизни Марии начинается с того времени, когда ей было двенадцать лет. Она ушла из родительского дома и отправилась жить в Александрию, где, как она рассказала старцу Зосиме: «в течение семнадцати лет я торговала своим телом не для того, чтобы скопить богатства, а просто потому, что мне нравилась красивая жизнь. Я сама обрекла себя на пьянство, бессонные ночи, и в веселии прожигала жизнь с друзьями».

В утонченной, изощренной, многонациональной Александрии блудница Мария ходила по улицам, не скрывая лица своего, обрамленного распущенными ярко покрашенными волосами, развевавшимися на ветру. Она смазывала их оливковым маслом, чтобы придать им блеск, и делала такую прическу, при которой волосы каскадом крупных локонов ниспадали вниз, украшенные искусно сделанными металлическими заколками, пряжками, сеточками, диадемами и тиарами.

Может быть, она одевалась в изящные, облегающие тело шелка, которые побудили Горация в таких выражениях воспеть другую чаровницу: «Здесь тайны нет! Ее ты видишь как нагую… и убеждаешься, что нет изъяна у нее ни в ножке, ни в стопе; и стройный стан ее твой взор легко окинет»181. Одеяния Марии должны были быть окрашены в яркие цвета, чтобы соответствовать или, наоборот, контрастировать с ее замечательными волосами. Скорее всего, на руках и на ногах она носила массу металлических браслетов, ожерелий, колец, заколок, брошек и пряжек, украшенных драгоценными и полудрагоценными камнями. С ушей ее свисали по две или три серьги, вполне возможно украшенные жемчугом. Не исключено, что еще ей нравились тонкие, длинные, золотые цепочки, колыхавшиеся при ходьбе и задевавшие ее груди и бока.

Она наверняка часто купалась и, как другие египтянки, сбривала или выщипывала все волосы на теле. Она ухаживала за телом, умащая его и используя благовония, пользовалась помадой и румянами, чтобы подчеркнуть свою естественную красоту или скрыть следы разгульной жизни, запечатленные на ее беспечном лице.

После десяти лет беспутной жизни Марию поразила процессия христианских паломников из Ливии, направлявшихся в Иерусалим. Она спросила, можно ли ей к ним присоединиться. Конечно, отвечали ей, но она сама должна оплатить себе туда дорогу. Денег у Марии не было, потому что она все растранжирила на пустые причуды, но большой проблемы это для нее не составило. Вместо денег она предложила свое тело, и кто-то – распутный капитан? похотливые матросы? но наверняка не паломник! – должно быть, принял ее предложение, поскольку ее взяли на корабль, и она доплыла с остальными до Иерусалима.

Мария с другими паломниками прошла крестным ходом до храма, но таинственная сила преградила ей путь, когда она со спутниками захотела войти туда. Как она ни старалась, попасть внутрь ей не удавалось. Так ее настигли совершенные ею тяжкие грехи. Мария упала на землю и зарыдала – у нее сердце разрывалось при мысли о порочном образе жизни, который она так долго вела. Что-то шевельнулось, и она взглянула вверх. Ее тезка Дева Мария смотрела вниз. Грешница Мария молила Непорочную Деву о прощении и искренне раскаивалась в своих грехах. Внезапно она почувствовала, что может войти в церковь сквозь дверной проем. Когда Мария молилась в храме, она услышала напевный голос, доносившийся как будто ниоткуда: «Если перейдешь за Иордан, то обретешь блаженный покой»182. С Господом в качестве проводника Мария отправилась в свое странствие. Один набожный человек дал ей три монеты, на которые она купила три буханки хлеба. Потом, проливая слезы раскаяния, она пересекла реку Иордан и в одиночестве отправилась в пустыню.

Сорок лет спустя ее встретил там добросердечный старец Зосима. Он заметил как бы тень человеческого тела – нагого и почерневшего от лучей безжалостного солнца, покрытого лишь собственными свалявшимися седыми волосами. Зосима стал преследовать эту странную фигуру, но она пыталась поспешно от него удалиться. Когда, наконец, он смог к ней приблизиться, странное создание остановило его и, не оборачиваясь, произнесло: «Прости, авва Зосима, не могу, обратившись, явиться лицу твоему: я ведь женщина, и нет на мне, как видишь, никакой одежды для прикрытия телесной наготы. Но если хочешь помолиться обо мне, великой и окаянной грешнице, брось мне покрыться свой плащ, тогда смогу подойти к тебе под благословение»183. Что это было за привидение? И откуда женщина узнала его имя? Зосима снял плащ и протянул ей. Потом, стоя в пустыне под нещадно палившими лучами солнца, они стали спорить о том, кто первый должен благословить другого, при этом каждый стремился заверить собеседника в том, что его святость выше. Спор выиграл Зосима. «О мать духовная! Явно, что ты из нас двоих больше приблизилась к Богу и умерла для мира. Ты меня по имени узнала и пресвитером назвала, никогда меня прежде не видев. Твоей мере надлежит и благословить меня, Господа ради»184.

Вот так Мария, привыкшая жить в роскоши блудница, ставшая аскетом и отшельницей, обрела бо́льшую святость, чем мирный старец. В разговоре с Зосимой она рассказала о борьбе с собственной плотью. В первые семнадцать лет, проведенных в пустыне, ее мучили воспоминания о буйной, но приятной бывшей жизни. В итоге слезы и молитвы одержали верх, и с тех пор она существовала за счет трех хлебов, которые взяла с собой, а покрывалась она словом Божиим. Она не читала Священного Писания, а на вопрос Зосимы о том, откуда его знает, ответила: «Само Слово Божие, живое и всетворческое, учит человека всякому разуму»185. После явленных ею «бесчисленных чудес» старец преклонил пред нею колени.

Спустя год, следуя ее указаниям, Зосима вернулся с хлебом и вином для Святого причастия. Мария ждала его на другом берегу Иордана и, когда увидела, что он пришел, прямо по воде перешла реку к тому месту, где он стоял. Старец поразился новому чуду, потом совершил таинство Святого причастия. Очистившись духовно, Мария попрощалась с ним и снова перешла по воде на другую сторону Иордана.

На следующий год в то же самое время Зосима вернулся к тому же месту и увидел, что Мария умерла. На песке рядом с ее телом лежало послание, в котором было сказано: «Погреби, авва Зосима, на этом месте тело смиренной Марии. Воздай персть персти. Моли Господа за меня, преставльшуюся месяца апреля в первый день, в самую ночь спасительных страданий Христовых, по причащении Божественной Тайной Вечери»186. С мокрыми от слез глазами, Зосима стал скрести твердую землю голыми руками, но никак не мог выкопать даже небольшое углубление. Вдруг он увидел огромного льва. «Святая подвижница хотела, чтобы я предал ее тело земле, – сказал он лютому зверю. – Но я слишком стар, чтобы выкопать ей могилу, и у меня нет лопаты». Огромными когтями лев выкопал Марии могилу, и Зосима осторожно опустил туда тело, вновь покрыв его наготу своим плащом.

По возвращении в монастырь Зосима рассказал свою поразительную историю. Монахи, с которыми он жил в монастыре, возрадовались вместе с ним и начали ежегодно почитать день преставления преподобной подвижницы. Зосима, немного не доживший до ста лет, никогда не пытался повторить свою удивительную историю. Проходили столетия, ее пересказывали вновь и вновь, и бессчетное число христиан принимало таинства, о которых в ней повествовалось, близко к сердцу.

Притча о Марии, как и о Константине, возвышала духовно и вместе с тем была губительно возбуждающей. Мария грешила с ранней юности. Она бросила семью и отправилась в порочную, восхитительную Александрию. Как беглянка, она выбрала себе древнейшую в мире, самую омерзительную профессию. Еще хуже было то, что она наслаждалась своей развратной жизнью, проходившей в непрестанных оргиях, обжорстве, пьянстве и блуде, в ярких одеждах, со сверкающими ювелирными украшениями, с выкрашенными хной и блестевшими от оливкового масла волосами. К деньгам она относилась так же расточительно, как к собственному телу, тратя их, проматывая, не пытаясь копить, существуя от одного оргазма до другого – собственного и платных клиентов, бесконечную вереницу которых пропускала через себя. На протяжении семнадцати лет Мария ни разу не задумалась об искуплении грехов, она была счастливой шлюхой – беззаботной, развратной, расточительной, жаждущей наслаждений. Если и существовала когда-то блудная дочь, то ею была Мария.

Именно так судил ее Господь. Через вмешательство самой лучшей Марии он освободил самую худшую ее тезку и мягко, доброжелательно наставил ее на путь истинный. От жизни, полной шелков и благовоний, гранатов и вина, которыми она наслаждалась со своими многочисленными приятелями, общительная, обожавшая веселье Мария отправилась – одна! – во враждебную пустыню всего с тремя хлебами, отделявшими ее от голода.

Поджидавшие ее там лишения были почти невообразимы: нестерпимо жаркие дни, леденящие ночи, отсутствие воды, летающие рядом и жалящие насекомые, дикие звери, злые кочевники. Одежда ее изорвалась и истлела, обнажив наготу ее ставшего целомудренным тела. Она с трудом пережевывала крошки черствого, жесткого хлеба и утоляла жажду соками трав, которые росли в пустыне. Но хоть ей удалось утолить потребности тела, ее продолжали люто терзать плотские желания. Каждый год удовлетворявшейся похоти требовал искупления годом аскетического покаяния, и потому на протяжении первых семнадцати лет Марию мучил не только сексуальный соблазн, но также видения яств и напитков, к которым она привыкла за семнадцать лет, блудливо прожитых ею в разврате. Год за год – и в итоге она искупила грехи.

А в конце она достигла величия в поставленной цели и уверенной в себе святости! Потому что Мария Целомудренная Отшельница была так же независима, как Мария Развеселая Блудница, переносившая невзгоды природы и одиночество даже без Священного Писания, которое могло бы ее утешить. Ей ничего не было нужно – настолько сильна она была внутренним содержанием и преданностью Господу. Беднейшая их бедных, Мария была самой душевно богатой.

Последняя в нашем рассказе о христианских девах – Хелия187, еще одна женщина, существовавшая лишь в воображении ее создательницы, Теодоры, жены Луциния, работы которой очень напоминали писания отца Церкви Иеронима, и история Хелии была украшена забавными эпизодами из его сочинений. Теодора и Луциний, богатые испанцы, стремившиеся вести аскетический образ жизни, были настолько уверены в том, что священнослужители обладали ключом от аскетизма, что, по словам Иеронима, в 398 г. Луциний «послал шестерых переписчиков… чтобы они для него скопировали все, что я когда-либо диктовал со времени моей юности до сегодняшнего дня». Однако вскоре Луциний скончался, оставив чтение работ Иеронима Теодоре, видимо позаимствовавшей отрывки из них для создания собственного занимательного жизнеописания, которое сосредоточивалось на ее внимании к отречению от сексуальных отношений.

Как и Теодора, Хелия была прекрасной дочерью христианского митрополита Эпира, представителя испанской знати. Еще девочкой благочестивая и религиозная Хелия дала обет «избежать проклятия Евы, но обрести благословение Марии». Она решила, что никогда не выйдет замуж за смертного и вместо этого станет невестой Христа. Хелия начала себя к этому готовить суровым постом и нескончаемой молитвой, хотя осмотрительно скрывала свои намерения от семьи. Священнику, тем не менее, стало известно о ее призвании, и он помог ей получить священные книги, которые она втайне изучала. Однажды ее мать, видимо, обратила внимание на то, что Хелия очень исхудала, стала скрытной и замкнутой, что ее все меньше волнуют вопросы повседневного бытия. Она начала следить за дочерью и, может быть, застала Хелию за чтением неразрешенных книг или в тот момент, когда та истово молилась о вечной непорочности. Как бы то ни было, она решила серьезно поговорить с дочерью, которая призналась ей в своих противоестественных планах на будущее.

Мать Хелии пришла в отчаяние. Но она была женщиной тактичной, умевшей деликатно улаживать возникавшие проблемы. Она поговорила с Хелией – по словам Теодоры, этот разговор был записан в двух книгах и на четырнадцати страницах форматом в поллиста. Вопрос, который они обсуждали, сводился к тому, обязана ли Хелия выходить замуж или ее семье следовало смириться с ее стремлением остаться непорочной? Обсуждение проходило бурно. Роль женщин следует определять свершениями мужчин, настаивала мать. Не в моем случае, отвечала ей Хелия. Я не собираюсь помогать мужчине в достижении духовного совершенства. Я сама, своими силами хочу его достичь. В итоге обескураженная мать признала свое поражение и передала дело в суд, выставив упрямую дочь перед грозным судьей, запугивавшим ее, и потребовала, чтобы он дал разрешение на то, чтобы «отлучить Хелию от женской натуры». С какой же угрюмой печалью должна была мать думать о том, что проиграла этот тур упорствовавшей в своих заблуждениях дочери?

Допрос Хелии оказался дьявольской процедурой, публичным зрелищем, разыгранным «пред ликом ангелов и людей». Судья вел заседание «ужасающим» голосом. Но Хелия была не робкого десятка, она твердо стояла на своем, отстаивая и защищая собственную позицию. Несмотря на авторитет и грозный вид, судья не смог добиться большего, чем мать девушки. Ему не удалось заставить Хелию изменить свои убеждения.

Ее доводы в основном повторяли позицию Иеронима с соответствующими выводами, пояснениями и, конечно, недомолвками. Суть ее взглядов отражала принятую в период раннего христианства женщинами позицию защиты девственности, о чем она говорила, обращаясь к христианкам (и стремившимся себя лучше понять язычницам), ясно и доходчиво.

Из Ветхого Завета Хелия (Иероним) приводила в пример в основном соблюдавших целибат святых холостяков, к числу наиболее известных из которых относились Иисус Навин, Илия и Гедеон, и девственников из Нового Завета – целомудренного Спасителя Христа, Иоанна Крестителя, апостолов Иоанна и Павла. «<До рождения Христа> отношение к бесплодию было плохим, теперь бесплодие благословенно», – заявила Хелия, после чего связала это положение с женской невинностью.
Принимая супруга, женщина удаляется из дома Господа; девственница остается соединенной с Христом. Супружество сопряжено с Адамом: девство – с Христом. Супружество есть смерть; девство – путь к спасению. Супружество – боль; девство – благословение188.
Напрямую переписывая Иеронима, Хелия продолжала: «Потому что супружество наполняет землю; но небеса полны непорочностью».

Хелия также разделяла представление об иерархии целомудренных женщин, которого придерживались отцы Церкви: первое место в ней занимали девственницы, за ними следовали вдовы и жены. Хелия хотела быть в числе первых. Больше того, поскольку она уже дала обет стать невестой Христовой, выход замуж за смертного был бы для нее равносилен измене.

Тем не менее позиция Хелии отличалась от точки зрения Иеронима и святых отцов тщательно продуманным отношением к плодовитости девственниц. «Господь мой пахарь и сеятель, – витиевато излагала она. – И если на том клочке пашни, который составляет тело мое, он возжелает насадить невинность, смогу ли я противиться трудам его? Ведь никто не может противостоять власти всемогущего сеятеля». Духовная беременность прекраснее ее земной ипостаси, и плоды ее возникают без боли и тлена рождения человеческого. Любой может воспользоваться такими плодами девственности. «Счастливые роды для мужчин, женщин и стариков, ставших плодовитыми; тех, кто размножается не через соитие, а через воздержание».

Любовь Хелии к женщинам обретает конкретную форму восхваления как девственницы, так и непорочной жены, и она смягчает изречение Павла: «лучше сочетаться браком, чем гореть в огне», замечанием о том, что к священным девственницам это не относится. Ведь «если одна группа людей подчиняется определенным законам, другая группа может им не подчиняться». Умно, вызывающе, убедительно, но Хелия на этом не останавливается.

«Нельзя заставить принести жертву целибата и девственности в приказном порядке», – сказала она судье, который именно это пытался сделать. Каждая женщина обладает божественным правом определять свой жизненный путь. В этом Хелия расходилась с Иеронимом, который выступал за поддержание сурового образа жизни, способствующего тому, чтобы девственницы оставались девственницами как «по духу», так и «во плоти». Молоденькая Хелия – совершенный образец искренней и гордой независимости, не призывала к молчанию и смирению женщин. Стоявшая перед ней дилемма сводилась к тому, как следовать собственным порывам и требованиям совести, соблюдая при этом семейные традиции, социальные нормы поведения и даже неправедные законы.

Несмотря на убедительность доводов Хелии, спор – поскольку это и был спор – так и остался незавершенным. «Ни одна женщина не может спастись, если не будет рожать детей. Либо следуй тому, что сказано в Священном Писании, либо тебя осудят как нарушительницу священных законов», – громогласно заявил в заключение судья. «Никогда», – резко возразила ему Хелия, готовая вечно хранить целомудрие невесты Христовой.

Константина, Мария Египетская и Хелия никогда в действительности не существовали и, тем не менее, как это ни парадоксально, заслужили право называться матерями Церкви – названием, воздающим должное за то большое влияние, которое они оказали на миллионы женщин (и некоторых мужчин), создавших из них себе кумиров. Подвиги и великие свершения героинь средневековых произведений житийной литературы – этого «расхожего чтива» эпохи Средних веков – поражали читателей, которые из каждого жития извлекали для себя уроки веры, индивидуальной независимости, преданности, жертвенности и славных благочестивых воздаяний.

На протяжении столетий судьбы этих матерей Церкви занимали ведущее место в житийной литературе даже после того, как ученые доказали, что в их портретах сочетаются черты разных вымышленных героинь. Даже чрезвычайная схематичность их историй – лишь общие контуры ключевых эпизодов – очаровывала женщин, которые домысливали их в своем воображении и в литературных произведениях. Каждая из них рисовала эти образы в соответствии со своими фантазиями, отражая собственные представления об их характерах. В каждой скупой фразе, сказанной этими женщинами, ей виделись события собственной жизни, которые она яркими нитями горя и радости вплетала в кружево повествования, тем самым делая его еще прекраснее. В мистическом смысле она как бы превращала Константину, Марию и Хелию в своих близких подруг.

Царственная Константина и благородная Хелия представляли общество и семьи, которые мы хорошо можем себе вообразить, – традиционные, рациональные, обеспеченные, благоустроенные. Мария же принадлежала разгульному полусвету – бесстыдному, беспорядочному, бросающему пыль в глаза и изменчивому, как позолоченное колесо для белки, в котором она вертится день и ночь. Несмотря на различия между ними, их объединяли вера, сила, непокорность независимых женщин, выбравших непорочность и отстоявших свое решение как перед любимыми родителями, так и перед обществом, относившимся к ним с подозрением. «Восстановленная» непорочность Марии была явлением того же порядка – она стоила ей единственного ремесла, которым та владела, ее единственного источника существования с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет.

В реальной жизни христианки вполне могли применить их опыт на практике. Если они были обращенными в христианство из языческих семей, их расхождения с традиционным язычеством являлись достаточно спорными. Когда язычник, отец Перпетуи, просил ее отречься от христианства, он рыдал, но вместе с тем «бросался на меня, как будто хотел мне выцарапать глаза»189. Видимо, одним из самых невыносимых следствий перехода из язычества в христианство был разрыв семейных связей.

Многие новообращенные девушки расстроили родственников еще сильнее, дав обет вечно соблюдать целибат. Если у девственницы не было собственных средств, на что она должна была жить? Об оплачиваемой работе и речи быть не могло, поскольку в языческом обществе ни в какие деловые отношения с женщинами, кроме жриц, вступать было не принято, с путешествовавшими женщинами никакие сделки не заключались, как и с теми, кто пытался работать на себя, а не на семью. Девушкам-христианкам в этом отношении было немного проще, если их решение принимала семья и соглашалась их поддерживать.

С другой стороны, у самой Церкви был мотив поддерживать девственниц в их стремлении вечно соблюдать целибат и посвящать себя религии, который ничего общего с религиозными причинами не имел. К III в. в монашеских конгрегациях состояло много женщин, что вело к существенным финансовым последствиям. Бедные девственницы либо продолжали оставаться бедными, либо на них тратились средства Церкви, которая все в большей степени процветала. Но богатые девственницы и соблюдавшие целибат вдовы, унаследовавшие собственность, были ценными объектами, которыми не стоило пренебрегать, поскольку они часто завещали Церкви свои земные блага. «Идеализация непорочности и неодобрительное отношение ко второму браку обрекало Церковь на победу в гонке за наследствами»190, – отмечает в этой связи Лэйн Фокс.

Кто знает, сколько девиц и вдов последовали примеру Константины, Марии и Хелии и дали обет вечно жить в безбрачии? С уверенностью можно лишь сказать, что на протяжении столетий они привлекали к себе внимание и их страстная защита непорочности и целибата волновала, побуждала, а нередко убеждала и обращала женщин в христианство. Тем самым они меняли мир холостых отцов Церкви, которые женщин и в грош не ставили, на восхитительную, манящую вселенную, где девственниц почитали, где они также могли обладать властью и где любовь Господня возвышала самую скромную женщину (на которую ни одна из наших героинь даже отдаленно не походила). А Мария, кроме того, являла собой живое опровержение утверждения отца Церкви Иеронима о том, что даже Господь не мог восстановить падшую девственницу – на самом деле Он мог.

Три матери Церкви не только отстаивали и защищали девственность. Они пользовались ею для того, чтобы вести необычную для женщин тех времен независимую жизнь. Константина прославилась как мастерица византийских интриг, направленных на распространение целибата. Хелия могла бы посрамить своим красноречием любого невежественного в юриспруденции иезуита. А Мария, нагой блуждавшая в пустыне, не уставала поражать почитательниц своей святостью. Все они прекрасно знали, что делают, были уверены в себе, пользовались глубоким уважением людей и в своих начинаниях достигали успехов. Все это становилось возможным, конечно, потому, что они соблюдали целибат.

В частности, это проявлялось в том, что они вели себя с мужчинами как равные, в их обществе чувствовали себя совершенно естественно, и отношения с ними нашим героиням были не в тягость. Константина очень неплохо себя чувствовала со своим бывшим отвергнутым поклонником Галликаном и поддерживала тесные, доверительные отношения со слугами Иоанном и Павлом. Мария как с равным держала себя с Зосимой, а он вел себя с ней как со старшей даже тогда, когда прикрывал ее наготу своим плащом. Хелия приняла вызов враждебно настроенного против нее судьи, и ничто из сказанного им не смогло поколебать ее решимость.

Эти женщины были чрезвычайно сострадательны, но судить других избегали. Несмотря на приверженность целибату, они с уважением относились к тем, кто предпочел ему брак и материнство. Таких женщин они рассматривали как по-своему плодовитых и никогда не возлагали на них ответственность за совершенные прегрешения. В конце-то концов, разве не мужчины обычно несли ответственность за грехи на сексуальной почве? В отличие от святых отцов, эти женщины без ненависти воспринимали сексуальные отношения. Следуя прозорливому замечанию Василия Анкирского: «На свое приданое женщина покупает себе хозяина»191, они понимали, что сексуальные отношения становились для женщин ловушкой, которая навечно заточала их в темницу ответственности и работы. Гордо и решительно отказываясь от половой жизни, они как бы заявляли о собственном освобождении от бремени такого рода забот. Избирая себе мужем Христа – точнее говоря, навсегда провозглашая себя невестами Христовыми, – они утверждали свою беззаветную веру и преданность Ему.

Монахини в мужском обличье



192

Истории реальных христианок нередко были полны не менее невероятных приключений, чем те, которые довелось пережить матерям Церкви, поскольку они тоже стремились к целомудренной и независимой жизни. К числу наиболее поразительных из них относились события, пережитые четырьмя монахинями в мужском обличье, успешно противостоявшими окружавшему их миру и добивавшимися для себя права на независимость и удовлетворение своих потребностей, которые, как правило, были предназначены мужчинам. Ниже приведены их краткие жизнеописания, первое из которых принадлежит Евфросинии193.

Евфросиния была единственным любимым ребенком богатой и богобоязненной христианской супружеской четы. К тому времени, когда она стала входить в возраст, вся Александрия была в восторге от ее удивительной мудрости, преданности учению и поразительной красоты. Ей не нужно было беспокоиться о будущем, поскольку самые знатные и состоятельные семьи соперничали между собой, стремясь заручиться согласием родителей выдать ее замуж за кого-нибудь из их сыновей. В конечном итоге отец девочки Пафнутий договорился о том, что выдаст дочь замуж за отпрыска наиболее влиятельного семейства в Александрии. Они обменялись подарками, и помолвка очаровательной Евфросинии состоялась официально.

Незадолго до свадьбы, когда Евфросинии было восемнадцать лет, Пафнутий взял ее с собой на три дня в монастырь. Прекрасная девушка как зачарованная слушала речи настоятеля о девственности, непорочности и страхе перед Господом. «Благословенны все, живущие в этом месте, – думала она. – Они как ангелы, непрестанно восхваляющие Господа. А после смерти эти люди будут удостоены вечной жизни».

Евфросиния преобразилась. Она забыла радость, которую испытывала от предстоявшего брака, вместо этого ей страстно захотелось жить как благочестивой монахине, соблюдая целибат. Пафнутий, несмотря на всю свою набожность, никогда бы на это не согласился! Евфросиния напряженно раздумывала над своей проблемой и вскоре рассказала о ней пришлому монаху. «Нет, дочь моя, не предавай тело свое блуду, не трать красоту свою на постыдную страсть, – ответил монах. – Стань вместо этого невестой Христовой. Беги и спрячься; схоронись в монастыре, и обретешь там спасение». Дрожавшие руки Евфросинии в страхе и смущении рассеянно теребили восхитительные кудри – символ ее сексуальной привлекательности и пола. Надо будет принять постриг, решила она, сделать это как первый шаг к самоотречению. «Не хочу, чтобы меня стриг мирянин, пусть это сделает служитель Господа», – таково было ее единственное условие. Монах, ее сообщник, убедил одного старого затворника совершить постриг194. Кроме того, он дал ей подходящее для монастыря одеяние кающейся грешницы.

Но Евфросиния, постриженная и скромно одетая, пребывала в смятении. Ей стало казаться, что скрываться в монастыре не имело смысла, поскольку Пафнутий, вернувшись домой и узнав, что она сбежала, организовал бы ее поиски во всех женских общинах. Он искал бы ее так продуманно, что раньше или позже обязательно нашел бы и выдал замуж за ее жениха. Но сама она хотела избежать замужества и жить праведной жизнью, посвященной служению Господу. Во что бы то ни стало ей надо было сделать так, чтобы отец ее не нашел.

«Я укроюсь в мужском монастыре, выдав себя за евнуха, – решила она. – И никто не заподозрит, что я женщина». В тот же вечер полная решимости Евфросиния, с короткими волосами, в мужском одеянии и с большой суммой денег, составлявшей пятьсот солидов, пришла в монастырь. «Брат, – солгала она привратнику, – пожалуйста, пойди и скажи настоятелю, что некий евнух из дворца стоит у входа и желает с ним поговорить».

Настоятель поверил ее рассказу, взял деньги и принял ее в монастырь под именем Смарагд. Вот так, не встретив никаких препятствий, Евфросиния прошла в монастырские ворота и стала мужчиной – изувеченным, конечно, но с лучезарно прекрасным лицом, что, видимо, и составило единственную причину его статуса евнуха. И действительно: «Дьявол многих пытался ввести во искушение его красотой», и вскоре настоятелю пришлось отделить ее от остальных обитателей монастыря. Это не смутило Евфросинию, нареченную Смарагдом. Она обосновалась в отдельной келье и окунулась в свою новую жизнь с непоколебимой верой истинного ревнителя благочестия. Ее совершенно не волновало присутствие рядом большого числа мужчин. Все усилия девушки были сосредоточены на том, чтобы хранить непорочность и преданно служить к вящей славе Господней.

Пафнутий в то время пребывал в отчаянии. Обнаружив, что дочь его скрылась, он, как и полагала Евфросиния, организовал ее поиски. Его дочку безуспешно искала вся Александрия. В конце концов Пафнутий с помощью своего друга-настоятеля решил прибегнуть к божественной помощи. Все монахи стали ревностно молиться, чтобы Господь ниспослал им откровение свыше, но Евфросиния молила Господа с еще большей страстностью. Несмотря на молитвы и всенощные бдения ее «братьев», девушке удалось сохранить свое местопребывание в тайне.

Через какое-то время, чтобы утешить друга, продолжавшего горевать и печалиться, настоятель познакомил его с уединенно жившим евнухом. Пост и суровый аскетизм настолько изменили внешность Смарагда, что Пафнутий не узнал в нем дочь. Он был чрезвычайно поражен ее благочестием и мудростью, а потому ему захотелось проводить с ней больше времени. Пафнутию удалось это устроить – их отношения продолжались до самой ее смерти. «Как же много я получаю от этого человека, – с восторгом говорил он настоятелю. – Господь знает, что любовью своей он завоевал мою душу, как будто он не монах, а моя собственная дочь».

Прошло тридцать восемь лет, и Смарагд, которому было тогда пятьдесят шесть лет, лежал при смерти. Благодаря целомудрию, которое Евфросиния так высоко ценила, большую часть жизни ей удалось провести как мужчине, как праведнику, скрывшемуся от мира за монастырскими стенами. Ее красота увяла, и выглядела она так, как должен был выглядеть человек, роль которого она играла, – аскет и благочестивый евнух, посвятивший себя служению Господу. Пафнутий, к тому времени тоже очень состарившийся, пришел ее навестить и стал упрашивать замолвить о нем словечко пред Господом, чтобы Господь поведал ему судьбу его давно утраченной дочери Евфросинии. Смарагду, испытывавшему предсмертные муки, не надо было более скрывать истину. «Отец мой, – прошептала Евфросиния, – не печалься больше о судьбе своей дочери. Она – это я». Когда потрясенный Пафнутий перевел взгляд на ее изможденное тело, Евфросиния преставилась.

При подготовке к похоронам подтвердилось, что Смарагд на самом деле был не евнухом, а женщиной. Во время похорон ее непорочное тело сотворило еще одно чудо: прикосновение к нему исцелило слепоту одного монаха. Изначальный обман Евфросинии, к которому она была вынуждена прибегнуть, чтобы скрыться от отца, когда она приняла постриг, нарушив законы библейские и человеческие, был предан забвению. Значение имело лишь благочестие жизни, прожитой ею в мужском обличье. Как и другие монахини, переодетые в мужское платье, Евфросиния выбрала для себя целибат как цель жизни и стратегию ее достижения: скрыв половую принадлежность, а тем самым и собственную личность, она смогла пройти свой жизненный путь так, как решила сама. Она была преданной сторонницей целибата, и смена обличья не только принесла ей освобождение, но и духовно наполнила тем, что стало сутью ее существования и через святость даровало ей столь желанную вечную жизнь.

Еще более известной женщиной, переодетой в мужское платье и соблюдавшей целибат, была Пелагия Антиохийская195 – восхитительная блудница, которую клиенты осыпали великолепными дарами. Как-то раз праведный епископ Нонн Эдесский с другими служителями Церкви стоял во дворе базилики Святого мученика Юлиана и проповедовал. Мимо проезжала на осле Пелагия, окруженная шумной толпой нарядных поклонников, украшенных драгоценностями. Даже осел ее был увешан малюсенькими колокольчиками, которые позвякивали на каждом шагу. Сама Пелагия была ослепительна в роскошных одеяниях, с золотыми браслетами на руках и ногах, пальцы были унизаны перстнями и кольцами, шею ее обвивали золотые ожерелья, выложенные перламутром и унизанные драгоценными камнями. Голова ее была непокрыта, на плечи она накинула легкую шаль. Благоухание ее духов и притираний было настолько сильным, что достигло обоняния священнослужителей. Но сильнее всего их очаровала необычайная красота Пелагии. Ее вид так сильно подействовал на епископа Нонна, что он горько заплакал, да так сильно, что промокла даже его власяница, которую он всегда носил надетой на голое тело. Когда Нонн пришел в себя, он с жаром стал говорить о поразительной прелести Пелагии и долгих часах, проведенных ею в опочивальне, когда она наряжалась и прихорашивалась.
Ей надо внимательно смотреть на себя в зеркало, чтобы не было на лице ее ни малейшего пятнышка грязи… и все это ради того, чтобы сбить с пути истинного и соблазнить собой своих любовников – сегодняшних любовников, которые завтра ее покинут… Потому что она, сотворенная из праха и пыли, с неистовым рвением стремится угодить сатане196.
Собравшиеся церковнослужители были растроганы до глубины души, когда Нонн продолжил свою проповедь, относившуюся к поведению Пелагии, и молил Господа о ее спасении.

Позже в самой большой церкви Антиохии Нонн так красноречиво и эмоционально совершал Божественную литургию, что задел за живое всех присутствовавших; те так рыдали, что пол в храме стал мокрым от их слез. Многие были поражены тем, что Господь побудил Пелагию прийти в храм, это казалось просто невозможным. Она впервые задумалась о том, насколько была грешна, и эта мысль повергла ее в ужас. Остальные верующие, тронутые охватившими ее чувствами, дивились тому, что епископу Нонну только что удалось наставить грешную прожигательницу жизни из их города на праведный путь.

После службы Пелагия послала двух своих слуг к епископу Нонну с письмом, в котором просила его об аудиенции. Он согласился, но при условии, что встреча будет происходить в присутствии других людей. Епископ предупредил ее, что был обычным мужчиной, поддающимся искушению. В церкви, выбранной местом аудиенции, на глазах других священнослужителей, которых Нонн попросил стать свидетелями их встречи, Пелагия бросилась ему в ноги и стала умолять крестить ее по христианскому обычаю.
Я блудница, мерзкий камень, о который многие спотыкались и были осуждены на вечные муки. Я сатанинская, порочная ловушка, установленная дьяволом, в которую он поймал многих людей и уничтожил их. Я алчная хищница… коварная волчица… трясина бездонная197, –
стонала она, распростершись на грязном полу. У всех присутствовавших, кроме Нонна, это драматическое зрелище вызвало слезы на глазах, но он настаивал на том, чтобы Пелагия соблюдала церковный закон, требовавший, чтобы блудница пригласила на обряд крещения людей, которые были согласны стать ее крестными родителями.

Несдержанной и порывистой Пелагии перечить было непросто. «Тебе придется отвечать за меня пред Господом, если не станешь меня крестить прямо сейчас, – крикнула она, добавив при этом такую грубую брань, какая была свойственна разве что погонщикам верблюдов: – Ты станешь изгоем у своего святого алтаря и отречешься от своего Бога, если сегодня же не сделаешь меня невестой Христовой»198.

Ей удалось уговорить Нонна, и вскоре для проведения церемонии прибыл епископ антиохийский. Шлюха, известная в народе под именем Марганито – так сирийцы называли жемчуг, которым она была в изобилии украшена, – была крещена как Пелагия, именем, данным ей при рождении. Как только все сели за стол, чтобы отпраздновать торжественное событие, в дверь постучал дьявол и стал громогласно обвинять Нонна в том, что тот умыкает его добычу. Чтобы отвергнуть претензии сатаны, Нонн сказал Пелагии, чтобы та намазалась елеем. Она так и сделала, и нечистый, как и следовало ожидать, сгинул. За восемь дней обряда крещения он часто появлялся вновь, предлагал ей драгоценности и богатства, чтобы она вернулась к нему на службу, и стонал, досадуя на то, что она от него ушла. В ответ Пелагия перебрала все свои вещи и передала их Нонну – своему учителю и духовному наставнику. Мирские блага уже не имели для нее значения. Вновь обретя целомудрие, она теперь готовила себя к тому, чтобы стать невестой Христовой, и ничто не могло ее от этого удержать.

На восьмой день вместо того, чтобы сменить белое крестильное платье на одеяние, которое обычно носили христианки, Пелагия надела на изнеженное тело власяницу, прикрыла ее накидкой и плащом епископа Нонна и скрылась в ночной тьме. Преображение ее было завершено. Меньше чем за две недели она отреклась от дьявола и своей греховной профессии. Она вернула себе имя, данное при рождении, целомудрие, поменяла разврат на духовность, шелковые наряды на грубую власяницу. В облике мужчины, одинокая, она ушла в раскинувшийся перед ней огромный мир.

Пелагия взяла себе имя Пела́гий и стала выдавать себя за евнуха и монаха, вскоре получившего известность как праведник. Она жила в келье на Масличной горе – как исхудавший, истощенный, с ввалившимися глазами аскет, чья красота увяла от поста и покаяния. В качестве евнуха Пела́гия Пелагия вышла за пределы своего пола и дала обет безбрачия как средства духовного очищения. Пользовавшаяся большим успехом блудница стала широко известным подвижником, неуязвимым даже для козней дьявола. Лишь спустя несколько лет, когда она скончалась и ее стали обряжать для похорон, пораженные монахи узнали, что евнух Пелагий был женщиной. Пелагия, позже причисленная к лику святых, стала одной из нескольких праведных женщин, принимавших мужское обличье, безбрачие которых позволило им жить духовной жизнью праведников.

Другим изменившим вид и обратившимся в монахов женщинам везло меньше. Приключения Марины199 начались после смерти матери, когда ее горевавший отец Евгений ушел в монастырь и тем самым лишил ее близких людей. Но недавно ставший монахом отец очень беспокоился о судьбе маленькой дочери и в конце концов решил обо всем рассказать настоятелю, в рассказе своем изменив лишь одну деталь – дочь Марину поменяв на сына Марина. Так Марина стала жить в монастыре со своим отцом как маленький мальчик.

Шли годы. Евгений скончался, а Марина оставалась в монастыре. Одна из ее обязанностей состояла в том, чтобы ездить за припасами в гавань, где ей приходилось проводить ночь. Как-то раз беременная женщина указала на Марина как на соблазнившего ее мужчину. Марин отрицал обвинения, но отказывался предъявить неопровержимые доказательства своей невиновности, а именно тот факт, что он был женщиной.

Монахи изгнали Марину из монастыря. После этого в течение пяти лет она с младенцем «сыном», забота о котором лежала на ее плечах, просила подаяние у монастырских ворот и умоляла монахов вновь принять ее в монастырь. В конце концов настоятель уступил просьбам монахов и вновь распахнул перед Мариной и ребенком ворота обители. Но тяжкие испытания, выпавшие на ее долю, не прошли даром. Вскоре она скончалась, и, как случалось с другими ее сестрами, переодетыми монахами, тот факт, что она была женщиной, выяснился при подготовке к похоронам. Настоятель, с холодным безразличием наблюдавший за ее страданиями, горячо раскаивался, чувствуя свою вину. В женщину, оклеветавшую ее, вселилась нечистая сила, от которой та смогла избавиться лишь тогда, когда призналась, что оклеветала Марину.

Более романтичная судьба выпала на долю Афанасии Антиохийской и ее мужа Андроника после того, как их двое детей умерли в один день. Потерявшая детей женщина непрестанно их оплакивала, пока ей не было ниспослано видение о том, что ее малыши счастливо играют на небесах. Это оказало на Афанасию сильнейшее воздействие. Они с Андроником долго обсуждали, что бы это могло означать, и решили, что им был дан знак отказаться от земных благ. Они вместе оставили свой дом и направились в Египет служить Даниилу, уже снискавшему известность за совершенные им чудеса, а позже ставшему святым.

В Египте они разлучились, и Афанасия провела в пустыне двенадцать лет под именем отшельника Афанасия. Обстоятельства вновь свели ее с Андроником, но, как и в случаях с другими женщинами, переодетыми в одеяния монахов, аскетизм так сильно изменил ее внешность, что Афанасию не узнал даже собственный муж. Тем не менее его очень влекло к ней духовно, и двое монахов стали неразлучны. Они вместе поселились в монастыре, Афанасий и Андроник преданно служили Господу, вели целомудренный образ жизни; теперь их сближала глубокая духовность, сменившая супружескую любовь, которую они когда-то испытывали друг к другу. Афанасия лишь на смертном одре призналась сначала нескольким монахам, а потом и Андронику в том, что на самом деле была его женой200. Скрывая свою истинную личность до самого конца жизни, Афанасия тем самым исключала возможность плотского, супружеского вожделения, грозившего поставить под вопрос совершенную непорочность ее «замужества».

Евфросиния, Пелагия, Марина и Афанасия были самыми известными женщинами, скрывавшими свои личности под одеяниями монахов. Нет сомнений в том, что тысячи других женщин таким же образом проникали в религиозные общины. Многие искали там убежище от оскорблявших их или нелюбимых мужей и женихов, и, как мы видели, такое убежище, обретенное в мужской монашеской общине, было наиболее надежным, особенно если черты сходства скрывавшихся с женщинами объяснялись кастрацией. Другие обманом проникали в монастыри, чтобы освободиться от ограничений, налагавшихся женственностью на относительную свободу, дозволенную в жизни мужчинам. Очевидно, все эти женщины соблюдали целибат, порой доводивший их до одержимости. Они были глубоко религиозными людьми, либо рожденными христианками, либо обращенными в восхитительную и требовательную христианскую веру, и потому монастырь привлекал их как сочетание того, что представляло для них особую ценность: соблюдение целибата и преданность Господу. Иначе говоря, они делали то же самое, что и другие переодетые в мужское платье искательницы приключений, уходившие служить в армию или становившиеся профессионалами, стремясь к достижению большей степени личной свободы.

Другой значительной группой женщин, переодевавшихся мужчинами и пробиравшихся как в монастыри, так и в другие места, были не соблюдавшие целибат любовницы, преследовавшие возлюбленных, ставших монахами, которые либо тоже не соблюдали безбрачие, либо были нетвердыми в своих убеждениях служителями Господа. Наибольшую известность среди них получила папесса Иоанна201, сумевшая озадачить Церковь на несколько столетий, пока в XVI в. церковные власти и богословы не отнесли ее к недостоверной области апокрифов.

Иоанна под именем Иоанна Англикуса, видимо, в IX в. стала выполнять функции Папы после того, как монашеская деятельность снискала ей репутацию всестороннего образованного человека. Она переоделась в монашескую одежду, чтобы тайно встречаться с монахом, в которого была влюблена. Как повествуется в рассказе о ней, ко времени избрания Папой Иоанна, она же Иоанн Англикус, была беременна от другого любовника. Во время прохождения папской процессии по улице она внезапно опустилась на корточки и родила ребенка. Рассказ этот имеет две версии завершения – либо Иоанн / Иоанна и ее сын вскоре умерли, либо он вырос и стал Папой Адрианом III.

У этой легенды есть и древнее продолжение. Как из него явствует, из-за двуличности Иоанны / Иоанна, все последующие папы должны были, спустив штаны, садиться на предназначенный для них стул, в сиденье которого было вырезано отверстие, или, как его иногда называли, «проверочное кресло», чтобы, глядя через это отверстие, специальные священнослужители могли определить, не был ли новый Папа женщиной или евнухом. Однако в XV в. префект ватиканской библиотеки обоснованно сделал вывод о том, что на деле эти существовавшие в действительности кресла с отверстиями служили просто-напросто для того, чтобы, сидя на них, верховные понтифики могли удовлетворять свои вызывающие неудобство естественные потребности.

В числе многочисленных женщин, переодетых в одежду мужчин-монахов, были и выдающиеся, почитаемые Церковью несмотря на то, что они нарушали церковный устав и библейский закон, обманывая настоятелей и других монахов. Их главной целью была спокойная жизнь при соблюдении целибата, поэтому именно безбрачие становилось основной причиной, привлекавшей их в религиозные общины. За исключением Евфросинии, отец которой, скорее всего, нашел бы ее, если бы она попыталась укрыться в женском монастыре, все эти женщины могли поселиться в женских обителях. Но вместо этого они осмеливались бросать вызов обществу и своим семьям, отваживаясь оставаться в мужских монастырях.

В качестве монахов эти переодетые мужчинами женщины отрекались не только от своего пола, но и от половых отношений как таковых. Их стремление к целибату оказывалось настолько сильным, что они удовлетворяли его, подавляя свое женское естество. В любом случае их целибат был плодом религиозного фанатизма. Этим женщинам было недостаточно просто обеспечить себе защиту от сексуального общения с мужчинами и замужества. Они стремились целиком – душой и телом – отдаться служению Господу, причем делать это они стремились с максимально возможным рвением. Они сознательно шли на самые жестокие лишения, претерпевали такую нужду, что подрывалось их здоровье, а внешность целиком изменялась. Нередко они сами придумывали кары и наказания, которым подвергали себя при покаянии.

В отличие от многих монахов-мужчин, ни одна из переодетых в монашескую рясу женщин не жаловалась на трудности при соблюдении обета безбрачия. Ведь именно целибат составлял основную причину, увлекавшую их в монастыри, целибат лежал в основе их религиозного рвения. Единожды выдав себя за монаха, они рисковали бы всем, позволив себе хоть раз отдаться мужчине. Иначе говоря, целибат был для них одновременно и целью, и средством ее достижения.

Для таких умных и ярких женщин, как Евфросиния, Пелагия, Марина и Афанасия, мужское обличье и личность помимо целибата имели и другие преимущества, которые они должны были высоко ценить. В мужской ипостаси они избавлялись не только от женских обязанностей, но и от приниженного положения женщины. Самый ничтожный монах был, тем не менее, мужчиной и в качестве такового пользовался свободами и уважением, немыслимыми ни для одной женщины.

К числу этих свобод относилось неограниченное стремление к обретению духовности. Однако наши четыре женщины, переодетые монахами, не ставили знак равенства между духовностью и смирением. Никто из них не страдал ложной скромностью; все они были честолюбивы, быстро приспосабливались к монастырской жизни и так же стремительно начинали превосходить своих коллег, завоевывая репутацию святости, мудрости и любви к учению. Например, Евфросиния, происходившая из привилегированного сословия, уже в самом начале своей монастырской жизни поставила высокую планку, назвавшись дворцовым евнухом, поскольку положение такого человека было престижным и подразумевало не только грамотность, но и более разностороннее образование, наличие хороших манер и достаточную эрудицию. Даже Пелагия вскоре достигла в своей новой профессии таких же высот, каких ей удалось достичь в бытность ее блудницей, причем с самого начала на новом поприще ее поддерживал такой известный священнослужитель, как епископ Нонн. Для этих женщин жизнь соблюдавших целибат монахов открывала новые возможности, обеспечивая им уважение и почитание, которыми обычно пользовались мужчины202. Их целибат был самым прекрасным из всех его возможных разновидностей – преобразующим и освобождающим, служившим инструментом для достижения собственного успеха.

Бородатые святые женщины



Другим типом женщин, представлявшихся мужчинами и соблюдавших целибат, были бородатые святые женщины. Анкамбер203 – дочь матери-христианки и отца-язычника, который правил в Португалии, – была одним из семерых или даже девятерых близнецов. Анкамбер, также известная под именем Вильгефортис, мечтала остаться девственницей и посвятить жизнь служению Господу, но отец проигнорировал ее стремления и обручил дочь с королем Сицилии.

Анкамбер молила отца изменить решение, но он оставался непреклонен. Тогда она стала просить о спасении Господа. Господь даровал ей избавление, ниспослав длинные свисавшие усы и волнистую шелковистую бороду. Несмотря на это, разгневанный отец покрыл голову внезапно обросшей усами и бородой дочери вуалью. В отместку Анкамбер сорвала вуаль с головы, чтобы ее сицилийский жених увидел невесту во всей красе. Тот вздохнул и тут же отменил бракосочетание. Отец, взбешенный тем, что его планы были сорваны, велел распять Анкамбер. Она приняла крестную смерть, претерпев мучения за девственность, которую Господь помог ей сохранить, избрав для этого средством мягкие волосы, выросшие у нее на лице.

Двумя другими бородатыми святыми женщинами были Галла – вдова, твердо решившая повторно не выходить замуж, и Паула из Авилы – девственница, испытывавшая такое отвращение к своему поклоннику, что убежала от него и попросила Иисуса ее искалечить. Он не отверг ее просьбу, и у нее тут же отросла густая уродливая борода, настолько изменившая ее облик, что обожатель ее даже не узнал.

Бородатые святые женщины уникальны в том смысле, что все они были избавлены от половых отношений с мужчинами внезапным появлением на лицах отталкивающего волосяного покрова, свойственного представителям противоположного пола. В каждом отдельном случае они были бессильны отстоять свою непорочность и в отчаянии обращались к Господу, даровавшему им то средство, в котором они нуждались. Интересно отметить, что святая Анкамбер стала святой покровительницей женщин, стремившихся «освободиться» от своих мужей (и этимологического происхождения уникального в своем роде глагола unencumber204). Помолвка Анкамбер отражала их собственное отчаяние и безысходность, и без всякого глумления над ее судьбой – отросшей бородой и распятием на кресте – они испытывали к ней теплые чувства и подносили в дар овсяные лепешки, обращаясь с просьбой вступиться за них пред Господом, чтобы Он помог им в противостоянии супругам.

Некоторые, а может быть, многие из этих несчастных в браке женщин скорее всего просто ненавидели собственных мужей. Других, таких как Анкамбер, видимо, принуждали выходить замуж за нелюбимых, когда сами они стремились посвятить себя безбрачию и благочестивым делам. Они рассматривали несвойственную женщинам растительность на лице Анкамбер – так же, как Галлы и Паулы – в качестве подходящего средства, позволявшего защитить им свою непорочность.


Целибат в пустыне




Новая азбука сердца отцов-пустынников



205

В Древнем Египте слово «пустыня» использовалось для передачи образа тяжелой жизни впроголодь и непосильного труда на Ближнем Востоке. Она напирала на околицы деревень и окраины городов своей мрачной дикостью. Даже Александрию – самый красивый и развитый в культурном отношении город – от этого необузданного, дикого запустения отделяло всего пятьдесят километров.

Человек оказывался в пустыне внезапно. Он выходил из деревни, проходил мимо загонов для скота, миновал полосу земли, протянувшуюся между равниной, затоплявшейся водами реки, и крутым береговым откосом. Было видно, что это последняя пядь орошаемой и обрабатываемой земли, на которой жили люди. Дальше, за крутым, холмистым склоном простиралась беспредельная пустынная территория, открытая всем ветрам.

Пустыня была жутким местом – и в этом отчасти крылась ее огромная притягательная сила. Илья Пустынник прожил там семьдесят лет, и в современном ему источнике с восхищением говорилось:
обитель его находилась на вершине суровой, дикой, пустынной горы… Тропинка, которая туда вела, была такой узкой, что ступать по ней можно было только по его следам, потому что она была проложена среди острых камней, возвышающихся по обе ее стороны. Там у него было место в пещере под скалой206.
Даже сегодня бескрайнее пустынное пространство ужасает деревенских жителей; они боятся лая гиен и бурчания демонов, их очень трудно уговорить провести там ночь.

К пустыне вполне можно относиться как к грозному миру, внушающему людям страх. Но можно смотреть на нее и другими глазами, так, как видели ее многие христиане в ранний период развития христианства – как царство свободы, границы которого определяли внешние пределы вероломного мира цивилизации. Мужчина или женщина – такая, как Мария Египетская, – если не очень боялись кочевников, голода и холода, могли рискнуть туда уйти в поисках ответов для своей ищущей души и в надежде обрести там Господа, если им очень повезет.

Для двадцатичетырехлетнего Антония207, чей богатый отец владел процветающим хозяйством на окраине селения в Фаюмском оазисе, пустыня всегда простиралась до горизонта. Со временем она стала для него убежищем, спасавшим его от мира, от которого он отрекся, передав все владения совету своего селения и определив младшей сестре статус «глубоко верующей девственницы». Но сначала его смущала, тяготила и приводила в замешательство ужасная проблема – половое влечение, постоянно требовавшее удовлетворения по наущению дьявола. Антоний с таким исступлением и неистовством стремился противостоять дьявольским козням, что даже проходившим мимо людям было видно, как его терзала внутренняя борьба.

Сначала Антоний стремился лишь к одиночеству и спокойствию, чтобы охладить свой пыл чтением Священного Писания и молитвой о том, чтобы познать Христа. Место, где он мог себе в этом не отказывать, находилось неподалеку от селения, там он мог спокойно размышлять, и ему не мешали проходившие мимо люди.

Тем не менее юношу продолжала донимать неуемная плотская похоть, лишая его надежды на безмятежное подвижническое существование. Позже он писал о том, что «злые помыслы – козни дьявола». Он боролся с демонами всеми доступными ему средствами, укрепляя тело бессонницей, отказываясь от всех удобств, даже от самого необходимого. Он питался лишь хлебом с солью, иногда раз в день, иногда раз в два, а то и в четыре дня, и запивал его водой. Однако такое подвижническое воздержание не унимало его «юношеский зуд», иными словами, «демона похотливости».

Делая все возможное, чтобы его одолеть, Антоний заточил себя в гробовой пещере и плел корзины, чтобы заработать денег. Единственным человеком, с которым он продолжал встречаться, был один из его друзей, время от времени приносивший ему еду. Больше пятнадцати лет он упорно продолжал борьбу лишь для того, чтобы прийти к следующему выводу: «Кто в пустыне в своей келье предается тишине, тот неуязвим для трех искушений: слуховых, речевых и зрительных; одна лишь борьба предстоит ему: борьба с чувственностью»208.

(На знаменитой картине Иеронима Босха «Искушение святого Антония» изображена фигура полностью одетого Антония, сидящего с Библией в руках на скале. Он с отвращением смотрит на омерзительные создания, многие из которых обезображены шипами. Голая женщина, стоящая к нему вполоборота, бесстыдно делает ему прозрачные скабрезные намеки. Повсюду суетятся мерзкие твари, голые женщины и горбун, бесстыдные гоблины, рыбы, олицетворяющие порок, и злые искусители, в то время как объятый тревогой монах, один из нескольких сторонников Антония, сжимает Библию.)

Из мрачного склепа, составлявшего его мир, Антоний перебрался в заброшенную крепость. Спустя двадцать лет (в 305 г.) он решил искать себе последователей среди бродивших в округе христианских отшельников, также оставивших мирскую суету в стремлении избавиться от ее безжалостных требований и непреклонности, ее преследований, долгов, а заодно и от ее злопамятных и опасных единоверцев. Антоний со своими приверженцами направился в восточную пустыню, единственными обитателями которой были кочевники, и обосновался там в пещере на горе Кол-зим. Он жил в этой убогой обители анахорета на горе Святого Антония до самой своей кончины в 356 г.

Антоний получил известность как отец-пустынник, основавший монашество, но в его дни в качестве «отрекшегося» он примыкал к распространенному тогда течению. Отрекшиеся, сначала бродившие по египетским городам и селениям, позже объявили своими владениями пустыню. Другой отец-пустынник, Аммон из Нитрии209, соблюдавший целибат, сразу же после вступления в брак убедил жену отказаться от половой жизни. Прожив восемнадцать лет в целомудренном брачном союзе, жена Аммона убедила его уйти в пустыню. «Негоже тебе скрывать такую добродетель, как твоя», – говорила она210. После такого лестного довода Аммон отправился в пустыню, где его высокая духовность привлекла к нему нескольких отрекшихся, ставших его учениками и последователями. Позже они пошли дальше вглубь пустыни, в Келлию211, создавая себе «кельи» в пространствах между дюнами. Каждый человек выкапывал собственный колодец с солоноватой водой, и так возникли несколько небольших оазисов.

Но Келлия, тем не менее, была расположена слишком близко от центров цивилизации с ее страданиями и искушениями. Дальше, на расстоянии дневного и ночного перехода от нее, раскинулась Скитская пустыня, теперь называемая Вади-Натрун, где было проще добывать воду, потому что там, где проходила граница с заболоченными землями, богатыми содой, было много источников. «Скитская пустыня, – писал Питер Браун, – была героическим форпостом египетского отшельничества… тем фоном, на котором развивалось действие во многих литературных произведениях последующих веков, героями которых были отцы-пустынники»212. К 400 г. эта пустыня стала домом для тысяч монахов. Антоний, Аммон и их ученики преобразили пустыню, построив небольшое поселение.

Освободившись от превратностей и неурядиц общества, отцы-пустынники сталкивались с двумя могучими соперниками: дьявольскими искушениями и грозной природой. Их главной целью было использование Божьего дара свободного выбора для искупления грехов и возврата к «совершенной жизни», развращенной грехопадением. Иероним, с юности ставший отцом-пустынником, любил вспоминать свои похождения. Он, бывало, сидел в одиночестве, «скрыв руки и ноги под безобразной власяницей… с кожей черной, как у эфиопа», и боролся со сном. Когда сон его одолевал, он без сил валился на землю. Питание его было поистине жалким: холодная вода и ничтожное количество сырой пищи. И несмотря на эти ужасные лишения, на которые он шел сознательно, чтобы преодолеть страх ада, сидя голодным в лихорадке в пустыне, мысленным взором он видел кружившихся вокруг него девушек. Он был «скорее мертв, чем жив», по его собственным воспоминаниям, однако его «продолжала одолевать неуемная похоть»213.

Жизнь в пустыне шла своим чередом с присущими ей драмами, возможностями и принципами. Со временем монах-пустынник Иоанн Кассиан Массалийский214 и другие монахи разработали свод правил о том, как преуспеть в таком образе жизни. Как и в предшествовавшем их существовании главной проблемой были еда и вода: сначала проблема состояла в том, как их получить, а потом, что было в чем-то сложнее, – как распределить их таким образом, чтобы скорее поститься, чем питаться. Добыча пропитания там всегда была насущной проблемой, поскольку Египет был неизменно прожорлив и над ним постоянно витал призрак голода. Если илистые воды Нила несли людям изобилие, то пустыню можно было сравнить с пустым корытом. По этой причине общественное мнение приветствовало победы святых отцов над голодом и собственным аппетитом с еще большим энтузиазмом, чем стремление к обузданию ими похотливого зова плоти. Пост воспроизводил самое непреодолимое искушение Адама, но результат был совсем иным, поскольку в отличие от первого человека, который питался фруктами, святые отцы должны были сами добывать себе пропитание.

Они собирали скудные дары своей земли: клубни, корни, растения, ягоды, носили воду из ближних и дальних источников. На протяжении пятнадцати лет один отшельник прожил в двадцати шести километрах от колодца. Моисей Эфиоп, глубоко раскаивавшийся бывший разбойник, возможно даже убийца, ночи напролет ходил от одного источника к другому и наполнял водой кувшины других святых отцов.

Несмотря на скудость их припасов, случалось, что монахов грабили голодные странники. Один из отшельников держал в пещере для охраны своих нищенских пожитков двух змей. Нередко у святых отцов были значительные запасы хлеба – известны случаи, когда у них хранился запас на шесть и даже на двенадцать месяцев. Они накапливали его в таких количествах из-за того, что редко бывали среди людей.

Иоанн Кассиан оставил пространные и подробные описания повседневной жизни святых отцов, в частности их питания, на основании чего Алин Руссель подсчитала калорийность потреблявшейся ими пищи. Во время праздничной трапезы, устраивавшейся, когда встречались два одиноких монаха, на каждого из них приходились следующие продукты: два куска хлеба весом в один римский фунт (327 граммов), капля масла, пять печеных горошин, три оливки, две сливы и один сушеный инжир. Вместе это составляло около 1000 калорий, и крестьяне, включая тех, кто становился отшельником, считали такую трапезу кулинарным излишеством. Обычная трапеза могла составлять такое же количество хлеба, соль и разные корни или дикие травы, которых едва ли было достаточно, чтобы поддержать взрослых мужчин, несмотря на их малоподвижный образ жизни, проводимой за плетением корзин или выполнением других однообразных задач, медитацией, сбором продуктов питания и воды, но, прежде всего, – в молитве.

Логическим следствием такого образа жизни являлся вопрос о сексуальности и ее подавлении – великой цели, которую ставили перед собой святые отцы. Кассиан полагал, что при двух кусках хлеба в день для достижения сексуальной непорочности потребуется шесть месяцев. Руссель с этим согласилась, сопоставив утверждение Кассиана с проводившимся в Соединенных Штатах во время войны экспериментом, связанным с влиянием недоедания на мужскую сексуальность. Тридцать два мужчины сознательно снизили калорийность дневного питания с 1700 до 1400 калорий и сохраняли этот уровень на протяжении шести месяцев. К концу этого периода они сильно похудели, а их сексуальность значительно снизилась: они больше не испытывали полового влечения, не видели эротических снов, у них прекратились ночные семяизвержения. Таким образом, результаты эксперимента подтвердили правоту Кассиана215. Оказалось, что голод питает целомудрие.

Самым страшным врагом святых отцов была похоть, насылаемая дьяволом, а аскетизм, в частности недоедание в сочетании с бессонницей, составлял самое страшное оружие для борьбы с зовом плоти. Эротические видения с женщинами были не единственным проявлением сексуальной греховности. Другим очевидным грехом была мастурбация, а для многих и ночные семяизвержения. Как предупреждал один из святых отцов, монахи должны были «преодолевать пределы законов природы», укрощая плоть и тем самым предотвращая скопление избыточного семени. Суть проблемы заключалась в том, чтобы соблюдать продолжительный пост, иначе вполне могли возникать эротические порывы216. Однако не все считали, что ночные семяизвержения являются грехом. Некоторые мыслители говорили, что они происходят без участия воображения, бессознательно, и потому представляют собой естественное явление.

И аскеты, и врачи полагали, что сперма возникает вследствие переизбытка пищи, а средством, способствующим ее уменьшению, являются пост и усыхание тела. Чем более истощенным становится тело, тем это лучше для души. К продуктам, помогавшим его иссушать, относились чечевица, соленые оливки, инжир, виноград и сливы, соль, соленая рыба, рассол и уксус, лук-порей и печеный горох. Еда должна была быть сырой и холодной, чтобы охлаждать жар тела, приводивший к возбуждению чувственности. Излишество жидкости тоже составляло проблему, поскольку наполнение мочевого пузыря стимулировало другие органы. Здесь умеренность тоже была лучше изобилия.

Поэтому в борьбе за существование святой отец должен был хранить в своей примитивной келье продукты питания для духовных потребностей, которые налагали на него определенные ограничения. В углу был сложен запас сухих, потерявших вкус буханок хлеба, поддерживавших его существование, полученных в награду за тяжелую ручную работу. И, поскольку он всегда испытывал голод, этот сухой и твердый хлеб должен был время от времени вызывать в нем такое же искушение, как грезы о нагих, манящих женщинах.

Иногда случалось так, что долгие годы укрощения плоти и плотских стремлений – пост, молитвы, еда, бессонница – доводили святых отцов до срыва, который получил название адиафория 217. Они уходили из своих тесных келий и бродили по пустыне, искали и собирали сочные травы, ели их, жадно высасывая соки, пытаясь избавиться от приступов боли, вызванной постоянным чувством голода, упорной и однообразной работой, а также медленным течением их одинокой жизни. На самом деле состояние адиафории беспокоило святых отцов даже больше, чем эротические фантазии, больше сексуальных прегрешений, которые они порой подмечали у других, а иногда сами не могли от них удержаться.

Порой эти искушения и прегрешения бывали весьма значительными. Мы не знаем, сколько святых отцов терзались из-за непроизвольных ночных семяизвержений или не могли устоять против искушения мастурбации218. Но из-за того, что страсть была такой сильной, а возможности для ее удовлетворения такими редкими, грехи были тяжкими. Женщины в тех краях иногда появлялись: они приходили с кочевниками или группами, искавшими своих братьев, отцов, мужей, ставших монахами, бывали там семьи, скрывавшиеся от налогов, а также авантюристки-куртизанки, спорившие на деньги, что смогут совратить святых отцов. Но шлюхи в этом плане переусердствовали. Для некоторых отшельников сам вид женщин после двадцати лет отсутствия общения с ними подавлял их моральные устои настолько, что они отчаивались в вечной любви к одному лишь Господу.

Некоторые из них шли дальше пустых мечтаний. Одну молодую девушку соблазнили на берегу реки в зарослях тростника, где несколько святых отцов не устояли перед folie а deux 219 и решили, что им надо заняться любовью220. Другой хворый и старый человек ушел от святых отцов, с которыми был связан, чтобы не быть им обузой. Они предупреждали его об опасности искушений, но он заверил их в том, что тело его уже умерло. Однако в селении оно вдруг ожило, и он обрюхатил дочь приютившего его доброго человека. Позже она отдала ему их ребенка, чтобы он заботился о младенце в пустыне. На самом деле так много святых отцов блудило с доступными женщинами, что их нередко делали козлами отпущения, обвиняя в нежелательных беременностях.

Отец Макарий221 рассказал поучительную историю о деревенской девушке. Обнаружив, что забеременела, она обвинила в этом его, а не своего любовника. Разгневанные жители селения взяли отшельника под стражу, подвесили ему на шею закопченные горшки и, избивая, провели по селению с криками: «Этот монах обесчестил нашу девственницу, ловите его, хватайте»222. Такие обвинения – иногда ложные, иногда правдивые – стали настолько обычным делом, что святые отцы прекращали торговать с сельскими тружениками, женщины которых одновременно были и соблазнительницами, и жертвами.

Похоть была плохим товарищем и еще худшим врагом. Один старый монах по имени Пахон признался пришельцу, что за сорок лет, проведенных в пустыне, он не излечился от зова плоти, и каждую ночь в возрасте от пятидесяти до семидесяти лет его изводили непристойные мысли. Другой старец также признался в том, что каждый день его обуревали «одни и те же отвратительные чувства и желания»223.

Большая часть святых отцов претерпевала муки от похотливых мыслей и желаний, но противилась им любыми средствами, вплоть до нанесения себе увечий и умерщвления плоти. Ради сохранения целибата некоторые отваживались на отчаянные поступки. Аммоний224 прижигал свою плоть докрасна раскаленным железом, чтобы избавиться от плотских страстей. Старец Пахон не побоялся пойти к логову гиены, где ждал смерти, а рядом с половыми органами помещал ядовитую змею. Монах Евагрий225, влюбленный в знатную женщину, пытался заморозить свои желания, погружаясь в колодец с ледяной водой. Святой отец, одержимый воспоминаниями о прекрасной даме, изобретал самые изуверские методы борьбы с похотью, какие только можно себе представить. После того как кто-то сказал ему, что эта женщина умерла, он отправился к месту ее смерти и коснулся своим плащом ее разлагавшегося тела. Он бережно хранил этот плащ, чтобы смрад гниения подавлял его навязчивые мысли о красоте возлюбленной. Евагрий скончался в возрасте пятидесяти четырех лет, причем последние три года зов плоти его больше не мучил.

Пророческие сны принесли спасение еще одному святому отцу – авве Илье, истерзанному мыслями о женщинах в монастыре, основанном им специально для них. В одном из таких снов два ангела подняли его и сковали его движения, а третий тем временем неожиданно выхватил бритву и оскопил его. Сон оказал на него настолько успокоительное воздействие, что на протяжении последующих сорока лет мысли такого рода Илью больше никогда не беспокоили. Молитва другого аввы, просившего в ней сделать его евнухом, также во сне была удовлетворена, когда ангел хирургическим путем произвел операцию, к которой тот стремился. Позже он узнал, что Господь тем самым освободил его от похоти, и потому он стал совершенно непорочен.

Более полезными оказывались правила общего характера: не следует рисковать, вызывая в уме женские образы, даже если о них идет речь в Священном Писании; надлежит хранить молчание и не говорить ни о женщинах, ни с женщинами; надо избегать смотреть женщинам в глаза, чтобы не замечать их даже в том случае, если они пройдут рядом. Монаха, который перешел на другую сторону дороги, чтобы пропустить шедших ему навстречу монахинь, стала бранить их наставница: «Если бы ты как монах достиг совершенства, то даже не взглянул бы в нашу сторону и не увидел, что мы женщины», – произнесла она с осуждением226.

Особенно опасны были воспоминания, поскольку память о любимой матери или сестре успокаивала, вселяя ощущение безопасности. Но дьявол «с присущим ему лукавым коварством» вводил ничего не подозревавших святых отцов во искушение, соблазняя отшельников, вскоре «они могли потерять самообладание и против собственного желания поддаться притягательной силе других женских образов», – предостерегал Иоанн Кассиан227.

Тем не менее женщины в пустыне были редкостью. Гораздо чаще можно было встретить мальчиков, и так много святых отцов поддавалось воздействию их очарования, что значительная часть их «Писаний», выражавших коллективную мудрость анахоретов, предостерегала от сожительства с детьми. Некоторые отцы приводили с собой в пустыню своих сыновей, другие – мальчиков, вверенных их попечению. «Увидев детей, возьми свои овечьи шкуры и иди куда глаза глядят», – советовал один мудрый святой отец228. Другой говорил: «Не приводи сюда мальчиков. Четыре церкви в Скитской пустыне из-за мальчиков опустели»229. Однажды в пустыню послали слабоумного ребенка, чтобы там его вылечили. Престарелый святой отец видел, что его младший собрат надругался над мальчиком. Вместо того чтобы вмешаться, он рассудил так: «Если Господь, который их сотворил, видит их и не сжигает в пламени, кто я такой, чтобы винить их?»230

Самым очевидным источником искушения были они сами друг для друга, и святые отцы противились этому как могли, ограждая себя от напасти уединенным и замкнутым образом жизни. Некоторые из них оставляли свое призвание из-за прегрешений, гомосексуальных наклонностей или по другим причинам. Они каялись, советовались с другими отшельниками, которые были старше их, и снова пытались вернуться к безгрешной жизни.

На протяжении столетий безжалостная пустыня была фигуральным выражением, отражавшим борьбу святых отцов за непорочность. Они замыкались в своих мрачных и неприветливых кельях, голодали, бесконечно постились, искушаемые мыслями о пище, надеясь, что она обострит их уже почти утраченные чувства, посвящали большую часть жизни молитвам и раздумьям над каждой своей греховной мыслью. Исцеление от этого недуга вело к телесной хвори или так должно было казаться, когда они подвергали себя испытаниям, винили себя и судили за похоть – лютого врага целибата, состояния, определявшего их болезненное стремление.

Целибат составлял сложное, жесткое условие, удовлетворить которое совместными стараниями могли лишь объединенные усилия разума, души и тела. Иоанн Кассиан разработал шесть этапов на пути его достижения. Первый этап: проснувшись, монах не должен «испытывать плотского вожделения». Второй этап: он не должен сосредоточиваться на закрадывающихся в голову «сладострастных мыслях». Третий этап: он может размышлять об окружающем мире, включая женщин, не испытывая при этом чувства похоти. Четвертый этап: он перестает замечать какие бы то ни было физические движения. Пятый этап: беседы или чтение на темы, связанные с воспроизведением себе подобных, наводят не на мысли о сексуальных удовольствиях, а скорее на размышления о спокойных и безгрешных видах деятельности, и потому эта тема не вызывает у монаха греховных образов, как «мысли о кирпичной кладке или других подобных ремеслах». Шестой этап: даже во сне ему не являются соблазнительные образы женщин231.

Такая логическая последовательность этапов движения к целибату представляет собой картину приближения святых отцов к достижению своего призвания. Их путь к цели сильно отличался от того, как к нему шли Константина, Мария Египетская, Хелия и множество подражавших им реальных женщин, поскольку им было гораздо легче переносить соблюдение целибата. В отличие от мужчин, они вели борьбу не столько с собственными телами, вполне их устраивавшими, сколько с сильнейшим давлением, оказывавшимся на них семьями и обществом, а также со стремлением вкусно поесть, обуревавшим их с такой же силой, как мужчин зов плоти. Тела святых отцов – в частности, их чресла, – были их самым лютым врагом, более требовательным и вероломным, чем голодная пустыня. Половое влечение оставалось вполне реальным, явственным, оно составляло меру состояния их душ, тянувшихся обратно в пустыню.

Как отмечал Питер Браун, обычная пустыня создавала условия для того, чтобы духовные искания и особое значение тела приводили к возникновению предпосылок для образования «новой культуры», отвергавшей подход городских богословов, сосредоточивавших внимание на Священном Писании, стремясь точно определить значение и смысл каждого слова, каждого выражения в предложении. Святые отцы изменили отношение к осмыслению богословских проблем так, что теперь решающее внимание уделялось «порывам сердца» и бесконечно лукавым и коварным козням дьявола, позволявшим ему пользоваться бесчисленными уловками, чтобы манипулировать людьми. Как изящно выразился Браун, это было заслугой, «по справедливости названной величайшим и исключительным достижением египетских старцев: речь шла ни больше ни меньше, как об открытии новой азбуки сердца»232. Следуя этой азбуке, сексуальность – измерявшаяся как продолжавшимся, так и прерванным целибатом – являлась символом сердца падшего человека.

Целомудрие Симеона Столпника на высоте шестидесяти футов



233

Некоторые фанатичные праведники страстно стремились к общению с Господом, пройдя через необычайно суровые испытания, по сравнению с которыми аскетизм пустыни и монастырей они считали слишком мягким для достижения своей цели. Их лишения и тяготы были настолько жестокими, что соблюдение целибата не представляло для них особых сложностей. Самым ярким примером такого рода подвижничества может служить история жизни Симеона Столпника, родившегося в конце IV в.

Сын сирийского пастуха Симеон как-то зашел в церковь, где его обратили в христианство, и было ему видение, призывавшее к жизни в Боге. Он присоединился к другим аскетам, потом ушел в монастырь в селении Теледа. Суровость его режима Симеон счел недостаточной. Он был терпеливым юношей с мягким характером, смирение его омрачала лишь одна честолюбивая слабость – он стремился быть наиболее воздержанным из монахов. Самая отчаянная попытка праведника достичь этой цели чуть его не погубила, то есть чуть не привела именно к тому результату, к которому он стремился. Он обвил вокруг тела веревку, оказавшись внутри такой повязки словно труп. Каким-то образом ему удалось обмотать себя ею так крепко, что она врезалась в тело, и кожа его загноилась, а в ранах стало кишмя кишеть множество червей, пожиравших его плоть. Должно быть, когда черви пожирали его живьем, Симеон радовался, поскольку хотел умереть как мученик. Но, видимо, ему помешали монахи, снявшие с него веревку и залечившие раны, поскольку после того случая игумен и вся община попросили его покинуть монастырь.

Из монастыря Симеон ушел, но путь его не был далеким. На возвышавшемся неподалеку холме он построил небольшую хижину, увенчанную куполом, где оставался три года. Потом он жил под открытым небом, обложив себя камнями. Следующим его прибежищем стал столп, на котором он стоял и постоянно молился. Позже он достиг зенита славы еще на двух столпах – один из них достигал шестидесяти футов в высоту и был увенчан шестифутовой квадратной площадкой с ограждением. На ней и стоял Симеон под палящими лучами солнца и ледяными ветрами до самой своей смерти в 459 г., когда ему было уже больше семидесяти лет от роду.

Цель Симеона состояла в том, чтобы постоянно стоять на столпе, посвятив свою жизнь молитве в единении усилий духа и тела, – такого сурового аскетизма христианство еще не знало234. Тем самым праведник полностью подавлял зов плоти. Даже наедине с самим собой Симеон, должно быть, с благоговением думал о созданном им образе «стоять пред Господом». В суровом, скудном мире Византийской империи V в. он собственным телом воплощал боль и нужду, страх и печаль. Увенчанный фигурой Симеона столп превратился в алтарь, а молитва его одинокого обитателя – в фимиам, возносившийся ввысь, к небесам.

В шестидесяти футах под праведником собирались нищие богомольцы, поскольку столп Симеона был удобно расположен на большом торговом пути. Вскоре он стал местом паломничества, куда люди стекались отовсюду, даже из Испании, Британии, Франции и Италии. Один из современных ему авторов житийных произведений так описывал толпы собиравшихся там людей: «человеческое море, в которое со всех сторон впадали реки».

Однако приверженцы Симеона должны были быть мужчинами, поскольку женщинам он запретил собираться у своего столпа, несмотря на то что его отделяло от них пространство, составлявшее не менее шестидесяти футов. Он отказывался видеть даже собственную мать и общался с женщинами лишь через посланцев-мужчин. Это не противоречило преобладавшему в то время в обществе главенству мужчин, а также отражало ужас аскетов перед сладострастными чарами дочерей Евы. Поэтому хоть целибат был ему обеспечен отшельническим бдением под открытым небом, Симеон дополнительно защитил себя от каких бы то ни было искушений, исключив возможность их возникновения.

Насущные потребности Симеона удовлетворялись его последователями, а он как мог старался им помочь своими проповедями. Перечень проблем, к которым он обращался, был достаточно эклектичным: болезни и боль, комплекс неполноценности, греховность, общественные проблемы, стихийные бедствия. Тысячи паломников-мужчин проходили большие расстояния по пыльным тропам, потом поднимались в гору в надежде взойти на столп и удостоиться совета святого праведника, творившего чудеса.

Встречи с ним следовало назначать заранее, поскольку Симеон строго придерживался расписания. Он молился от восхода солнца до трех часов пополудни, после чего толковал слово Божие. Лишь после этого у него было время выслушивать просителей, давать советы и исцелять. Он помогал разрешать споры, связанные с налогами, поддерживал ремесленников, объединенных в гильдии, землепашцев, выращивавших огурцы, мальчиков-хористов, исцелял страждущих, крестил язычников и предотвращал эпидемии моровой язвы, голод и другие напасти. Как писал автор его жизнеописания: «Можно видеть, как он творит суд и выносит точные и справедливые приговоры». По мере того как слава его росла, он превращался в умелого дипломата, выступавшего на стороне бедных и обездоленных, когда вел переговоры между императором и непокорными племенами бедуинов или улаживал возникавшие церковные распри. Даже в ходе обсуждения вопроса о степени и природе девственности Девы Марии отцы Церкви просили Симеона высказать им свое авторитетное мнение.

Его святость распространилась настолько, что даже в дальних землях некоторые стремились ему подражать. Даниил – монах из Месопотамии, взошел к нему на вершину столпа, где преобразился от лучистой святости Симеона и обещания оставить Даниилу после кончины свою накидку. Даниил ушел и следующие тридцать три года простоял на столпе неподалеку от Константинополя, пока не умер в возрасте восьмидесяти четырех лет. До самого конца XIX в. восточные столпники, такие как Даниил, подражали Симеону, всю жизнь простаивая на столпах в служении Господу.

Предельный (и, на первый взгляд, необъяснимый) аскетизм Симеона привлекал поколения доведенных до отчаяния паломников и верующих. Он символизировал навеки застывшую апостольскую простоту, жизнь, прожитую за мгновение, вершину столпа, вмещающую целый мир, беспорочное лишение вместо постоянных утрат. Необузданная, неприкаянная, лучезарная душа того, кто стоял там, раскинув в стороны руки, являя собой фигуру креста в человеческом облике, составляла окончательное решение для воплощения страстного стремления, томившего сердца тех, кто взирал на эту фигуру. Малообразованный сын пастуха, общавшийся с императорами и сурово отчитывавший сборщиков податей, предотвращал засухи и примирял враждовавшие семейные кланы, прожил суровую жизнь, стремясь получить в награду – как в прямом, так и в переносном смысле – возможность парить вместе с непорочными, бесполыми, отмеченными благодатью ангелами, к числу которых он страстно жаждал примкнуть.

Выйти замуж за «настоящего мужчину»



235

Великая египетская пустыня была достаточно обширной, чтобы дать приют нескольким отчаявшимся или полным решимости женщинам, также стремившимся к общению с Господом в умиротворяющей тишине барханов. Как и легендарная Мария Египетская, которая провела там более сорока лет, некоторые из них стали отшельницами. Другие были связаны с сурово управлявшимися монастырями и жили неподалеку от них в землянках или мазанках, создававшихся ими самостоятельно, подобно тому, как создавали их себе святые отцы.

Эти аммы – матери – сталкивались с такими же проблемами: голодом, страхом, сомнениями и похотью, возможно, именно в порядке перечисления. Жизнеописание Марии Египетской на деле возникло на основе рассказов о жизни десятков амм и их стремления к равнодушию в восприятии постоянного голода. Они рассказывали о приобретенном ими опыте тем, кто искал с ними общения или случайно встречался на окраинах территорий, занятых отцами-пустынниками, богословам и всем, кто стремился к достижению духовного совершенства.

Одной из них была амма Сарра236, но в случае с ней голод и похоть, видимо, поменялись местами, поскольку в «Сказаниях о святых отцах» (хоть она была женщиной) современники писали о том, что амма боролась с бесом блуда целых тринадцать лет. О ее голоде упоминаний там не было, она даже не жаловалась на непроизвольное сладострастие, возбуждавшееся в ее теле. Сарра никогда не просила Господа прекратить борьбу за ее душу, лишь молила Его: «Господи, дай мне сил», чтобы до самого конца противостоять козням дьявола.

К амме Сарре относились так же, как к почтенному святому отцу, потому что в стремлении к духовной чистоте она отказалась от женственности во всех ее проявлениях: женского сладострастия, тоски по материнству, соблазнительных нарядов, женских пристрастий. В дикой пустыне в ее стенаниях было столько же боли, сколько в сетованиях любого мужчины, и она молила Господа о том, чтобы он дал ей сил в борьбе с этим бесом-искусителем, повсюду сеявшим в душах смуту.

В эпоху раннего христианства верующие почитали и других святых женщин, похожих на амму Сарру, подавлявших свою женственность, которая, помимо заботы и любви, соблазняла мужчин повторять грех Адама и вкушать запретные плоды. Причем решающую роль здесь играли не воля, личные амбиции или независимость этих женщин – без таких качеств в пустыне никому не удалось бы выжить. Отсутствие в них женственности, убожество невзрачных одеяний, аскетическая изможденность и худосочность, ощущение того, что они не от мира сего, поскольку их праведность, лишенная даже намека на сексуальность, выходила далеко за пределы целибата, и, конечно, беззаветная преданность служению Господу в период раннего христианства вызывали у хронистов и святых отцов преклонение перед этими праведницами.

Феврония237 и Александра238 были христианскими девами, получившими известность за такое сильное стремление сохранить девственность, что прерывали всякие отношения с пытавшимися их соблазнить мужчинами. Феврония была сирийской монахиней, с детства воспитывавшейся в женском монастыре около города Нисибис. Его сестры прославились ученостью и мудростью, а Феврония была исключительно талантлива. Еще она получила известность за прилежание и аскетизм; говорили также, что сама она никогда не видела мужчин, и мужчины ее никогда не видели. В частности, по этой причине Февронию глубоко почитали как в самом монастыре, так и в городе.

Во время гонений на христиан в 302 г. злокозненные язычники нашли это спрятанное сокровище и заточили Февронию в темницу. Их приводили в восторг публично проводившиеся во время ее допроса пытки, муки монахини доставляли им явное наслаждение, и они старались продлить их как можно дольше, чтобы она не скончалась до времени. В конце концов с благочестивыми словами на устах Феврония покинула этот мир, так и не отрекшись от своих убеждений. Великое множество женщин, включая язычниц, скорбели о ее кончине, поскольку все они оплакивали трагедию ее смерти и совершенное мужчинами насилие над ней. Они видели в Февронии не узницу женского монастыря, а носительницу свободного духа, стимулирующего развитие образования, размышлений и дружеского общения с подругами. Несмотря на то что ее жизнь ограничивалась монастырскими стенами, затворничество Февронии, предотвращавшее ее отношения с мужчинами, которые могли причинить ей вред, рассматривалось как привилегия, а ее существование – как благословение.

Что касается Александры, ее можно было бы назвать человеком, по собственному желанию ставшим «живым мертвецом». Рассказ о ней начинается с описания молодого человека, который страстно и безответно в нее влюбился. Конечно, можно было бы сказать, что это его личная проблема и к Александре она не имела никакого отношения. Но для того, чтобы не бередить душу, созданную по образу и подобию Божию, она заточила себя заживо в склепе, чтобы не причинять вожделевшему ее юноше страданий и не дать ему понять, что она отвергла его любовь. Так она и оставалась заточенной в склепе и скрытой от глаз людских, кормили ее и поили через маленькое отверстие, она поддерживала там порядок и размышляла о духовном. С восхода солнца все утро она молилась и пряла лен, в остальное время вспоминала праведников – патриархов, пророков, апостолов и мучеников. Потом Александра питалась черствым хлебом, терпеливо и с надеждой ожидая смертного часа.

«Как она добродетельна!» – восклицали все, включая Меланию239, образованную, независимую, состоятельную, целомудренную христианку, недавно принявшую крещение и ставшую странствующей проповедницей, встретившуюся с Александрой во время своих странствий и составившую ее жизнеописание. Но неужели никто – ни Мелания, ни родители и браться Александры, ни даже слуга или друг, приносивший ей в склеп скромные съестные припасы, – не пытались убедить ее вернуться домой?

Видимо, не пытались, потому что, как явствует из аналогичной истории, ее современники считали мужчин жертвами женских хитростей и уловок, и потому восхищались решением Александры скорее как совершенно правильным, чем – как можно было бы отнестись к нему в наши дни – вызванным нервным расстройством стремлением скромно отстраниться от решения проблемы. В этой истории было трое действующих лиц: дьявол, Александра – девственница, которую он ненавидел, и мужчина, которому он внушил «сатанинское вожделение» к женщине. Девственница, не желавшая участвовать в падении своего почитателя, в одиночестве ушла в пустыню, взяв с собой для пропитания лишь корзину с вымоченными в воде бобами.

В другом дошедшем до нас повествовании святой отец встретил в пустыне другую девушку (назовем ее по аналогии Александрой II) и спросил, что она делает в пустыне. «Один юноша попал из-за меня в беду – он был готов согрешить со мной, и потому я ушла в пустыню. Я думала, мне лучше будет здесь умереть, чем стать причиной чьего-нибудь прегрешения, как сказано в “Апостоле”». Святой отец принял такое объяснение и спросил у нее, чем она питается. Случилось чудо, ответила Александра II, и бобов в корзине не становится меньше. «И еще, отец мой, тебе вот что надобно знать, – добавила она. – За все эти семнадцать лет меня не видел ни один мужчина. Сегодня ты стал первым. Что же касается меня, то я могла видеть всех, кто забредал в эти края». Изумленный и преисполненный радости праведник возблагодарил Господа240.

Амма Сарра, Феврония, Александра I и II почитались в ранние века христианства, поскольку каждая из них воплощала такие качества, высоко ценившиеся отцами Церкви, летописцами и авторами житийных произведений, как смирение, человеколюбие, стремление к уединению. Кроме того, они отказывались от уловок женственности и разделяли ценности, более свойственные мужчинам: амма Сарра стремилась к достижению целомудренной духовной жизни; Феврония – к аскетизму, отсутствию каких бы то ни было связей с мужчинами, интеллектуальной религиозности. Обе Александры пошли еще дальше. Каждая принесла собственную жизнь в жертву вдохновленному верой и бескорыстным фанатизмом стремлению спасти похотливых молодых людей, лишив их объектов вожделения – иначе говоря, самих себя.

Последнее обстоятельство имело решающее значение. Стремление убедить женщин вечно хранить девственность в эпоху раннего христианства имело более сильный побудительный мотив, чем нравственность и праведность. Речь здесь идет о весьма шатких представлениях о нравственности и праведности мужчин-христиан, которые легко поддавались моральному искушению под натиском неуемного женского сладострастия, неотвратимо соблазнявшего мужчин со времен Адама. Решение проблемы, очевидно, состояло в соблюдении женщинами целомудрия, хоть это требовало от них огромных личных жертв, включая отказ от рождения детей. Однако и награда в этом случае была пропорционально значительной: глубокое уважение Церкви и общества, а также возможность быть причисленной к лику святых.

За исключением Блаженного Августина, на протяжении десятилетий не отказывавшего себе в удовольствиях сексуальных связей, отцы Церкви полагали, что женщины более страстны и похотливы, чем мужчины. Из этой предпосылки (разделявшейся представителями большинства культур от ацтеков до китайцев) следовало, что женщина, которая может успешно подавлять врожденно ей присущее сладострастие, и в самом деле святая. Более того, постоянно соблюдавшийся ею целибат защищал от соблазна мужчин, позволяя говорить о том, что девственные женщины в прямом смысле слова ниспосланы Богом. На втором месте стояли «возрожденные» девственницы, раньше бывшие замужем или распутничавшие, но потом твердо решившие никогда больше не вступать в интимные отношения. Февронию и обеих Александр почитали не только за их непорочность, но и как непорочных дев, полностью прекративших связи с обществом, как и амма Сарра, девственница или «возрожденная» девственница, ограничившая собственное стремление к моральной чистоте пределами безлюдной пустыни. Святой Амвросий выразил эту мысль так: «Непорочно родится твоя вера, и благочестие твое очевидным станет; во чреве твоем понесешь Дух Святой, и породишь дух Божий»241.

Проблема здесь заключалась в том, что немногие женщины, независимо от того, насколько они были религиозны, стремились жить уединенно, как амма Сарра, Феврония или, особенно, как обе Александры. Идеалом большинства была активная и независимая жизнь, полная преданного и ревностного служения миру. Взять, например, ученицу апостола Павла Феклу242, которая, возможно, была вымышленным персонажем, созданным по образу святой Макрины, сестры святителей Григория Нисского и Василия Великого. Фекла была глубоко религиозна, образованна, организованна и независима, происходила из вполне благополучной семьи. Такие женщины по-своему проявляют веру, причем нередко это происходит в общественных местах. Фекла уже была помолвлена, когда впервые услышала проповедь апостола Павла. Его толкование целибата настолько заворожило ее, что она три дня сидела у окна почти без движения, ничего не ела и только слушала то, что он говорил. Ее мать так встревожилась состоянием дочери, что послала за Фамиридом, ее женихом. Но вместо того чтобы его выслушать, Фекла расторгла их помолвку, несмотря на драматические последствия, к которым это могло привести в обществе, поскольку расторжение помолвки считалось равносильным разводу. Фамирид был разгневан и стал так сильно ревновать Феклу к Павлу, что убедил городские власти и римского наместника заточить его в темницу.

Фекла, очарованная Павлом, подкупила тюремную стражу и стала посещать его в темнице243. Когда граждане Рима узнали об этом, они заставили власти предержащие действовать. Павла подвергли бичеванию и изгнали из города. Феклу приговорили к смерти через сожжение на костре, но Господь отвел от нее языки пламени и наслал тучу, пролившуюся над костром дождем, который его загасил. После того как она оказалась на волосок от гибели, Фекла догнала Павла, освобожденного из тюрьмы и продолжившего миссионерское служение.

Фекла настояла на продолжении странствий с Павлом. Она остригла волосы и упросила его позволить ей переодеться юношей. Павел счел это отвратительным, но не смог устоять перед настойчивыми просьбами девушки. Фекла сама стала странствующей проповедницей. Однако, несмотря на ее хорошую работу и непоколебимую решимость в соблюдении целибата, она не смогла убедить Павла ее крестить. Между тем в нее влюбился Александр, один из городских сановников. Не случайно Павел неоднократно ее предупреждал: «Ты привлекательна». Александр спросил Павла, может ли он купить Феклу, но Павел отрицал даже то, что был с ней знаком. Александр попытался силой заставить Феклу следовать за ним, но на глазах у людей она стала яростно ему сопротивляться. Униженный, он поволок ее к правителю. Непреклонность Феклы снова довела ее до тюрьмы, и позже ей был вынесен еще один смертный приговор, причем на этот раз на арене ее должны были растерзать дикие звери244.

Перед жестокой казнью хозяин льва несколько дней его не кормил. Как только зверя выпустили на арену, у него началось обильное слюноотделение и он бросился к жертве в предвкушении того удовольствия, которое будет испытывать, пожирая ее нежную девичью плоть. Но Фекла сделала странную вещь: она наклонилась вперед и, по словам Амвросия, «предложила свирепому льву жизненно важные части своего тела». Страшный зверь застыл в недвижимости, пораженный тем, что девушка была девственна. Потом он опустился на землю и стал лизать ей ногу, потому что не мог «причинить вред священному телу девственницы»245. Туда приводили и других зверей, но Фекла была чудом спасена. После этого она крестилась и препоручила свою душу Господу. Римляне, пораженные столь невероятным зрелищем, освободили ее, и она вновь отправилась странствовать, продолжая проповедовать. Вокруг нее собралась группа девственных христианок, смотревших на нее как на амму.

Независимый и насыщенный событиями образ жизни Феклы гораздо больше привлекал многих христианок, чем скромный образ жизни девственниц, навязывавшийся им отцами Церкви. Фекла спорила, в частности, с Павлом, перед которым она преклонялась и, в принципе, делала то, что ей хотелось. Она отвергала ухаживания мужчин, даже тех, кто предлагал ей достойно выйти замуж, и покорно следовала за Павлом, потому что ее свободолюбивый дух не мог вынести оков, уготованных женской доле. Отцы Церкви ею восхищались, но прекрасно понимали, что женщин с такой неукротимой волей следует сдерживать. Они отдавали ей должное в том, как она оберегала свою девственность, ее аскетизму, но женщины извлекали из ее примера иной урок: огромную личную силу Феклы, ее решимость, независимость и честолюбие.

Амма Сарра, Феврония и обе Александры по сравнению с Феклой были кроткими и покорными женщинами. Тем не менее винить ее трудно, поскольку она была агрессивно целомудренна, придерживалась сурового аскетизма и ей явно благоприятствовали небеса. Но женщин в целом, как полагали отцы Церкви, следовало держать вдали от мирской суеты, как Александру I или преданную мученической смерти Февронию.

К IV в. Эльвирский собор разработал публичный «пакт девственности», в соответствии с которым епископу надлежало в ходе церемонии покрыть голову женщины покровом и нараспев произнести: «Желаю представить тебя… как целомудренную деву Христу». Женщина с покрытой головой должна была ответить: «Царь вводил меня в чертоги свои», а ее подругам следовало добавить: «Дочь царя изнутри вся в славе»246. После того как девственница проходила обряд посвящения, Церковь диктовала ей правила, обязывая ее жить, неукоснительно их соблюдая: уединенно, запертой в своей комнате, где ей надлежало молиться и служить Господу. А почему бы и нет? Разве она не жена Ему? «Не ищи Жениха себе на улицах, – предостерегал Иероним, – оставайся <с Ним> дома»247.

Говоря о том, что невесте Христовой следует оставаться дома, святые отцы именно это и имели в виду – ей не надо было больше ходить ни на рынок, ни на свадьбы, ни на общественные события или празднования, даже в гости ходить к кому бы то ни было, кроме других официальных девственниц, ей не следовало, и, конечно, нельзя было посещать «дочерей чужих земель». Она могла ходить в храм, но только прикрыв лицо вуалью. Высказав эти наставления, Иероним напомнил ей: «Иисус ревнив. Он не хочет, чтобы лицо твое видели другие»248.

Следующее логически вытекавшее отсюда соображение, как полагали святые отцы, состояло в том, что Христовым невестам не следует жить в одиночестве. Святые отцы указывали на эксцессы, случавшиеся у отшельников-мужчин, и делали вывод: «Если все это верно в случае с мужчинами, то насколько же их должны превосходить женщины с их переменчивым и неустойчивым характером? Если препоручить их самим себе, то вскоре они начнут вырождаться»249. И потому они придумали духовные общины девственниц, бывших замужем за Иисусом – «настоящим мужчиной», под руководством духовного пастыря.

Членам таких общин предписывался аскетический образ жизни, при котором они ежедневно постились, скудно питаясь пресной пищей, неприправленными овощами и неострыми травами, запивая их водой и никогда не употребляя вина. Цель этого, как писал Иероним, состояла в том, чтобы создать непорочные общины «бледных и худых от соблюдения поста женщин». Кроме того, они были грязные, и от них исходил неприятный запах, потому что купание считалось делом нескромным и возбуждающим, а потому ни одна уважавшая себя девственница не должна была купаться. Как бы то ни было, «намеренное убожество и запущенность… быстро испортят ее естественное обаяние и привлекательность», и чем скорее внешность ее будет испорчена, тем лучше – еще одной искусительницей меньше250.

Девственнице почти всегда полагалось хранить молчание – святые отцы полагали, что болтливая девственность отвратительна. «Рот твой не должен открываться без веской на то причины, и не следует отвечать на каждое избитое обращение, – наставлял Амвросий. – Говори лишь с одним Христом… Поскольку на деле пустая болтовня – большой грех»251.

Собственность и богатства также были под запретом; ими Христа ради должна была распоряжаться Церковь. Лишившись земных владений, обедневшая, с закрытым лицом, сальными волосами, дурно пахнущая девственница должна была заниматься изучением Священного Писания и трудов отцов Церкви, а также молиться не меньше шести раз в день. В свободное время она могла прясть, ткать или мотать пряжу. Но главное ее дело должно было заключаться в том, чтобы отгонять дурные мысли, поскольку, как писал Амвросий: «девственность можно потерять даже мысленно», при этом женщина оставалась физически нетронутой, но духовно она уже не соблюдала целибат. «О, дева, – делал вывод Амвросий, – пусть придет к тебе любовь не плотская, но духовная. Негоже тебе красить глаза и пользоваться другими искусственными средствами, чтобы прихорашиваться… уши твои… созданы не для того, чтобы носить в них тяжелые украшения, причиняющие раны и страдания, <но> для того, чтобы слушать то, что пойдет тебе на пользу»252. Решительность девственниц могут усилить мысли об ужасах супружеской жизни, страданиях при родах, раздражительности мужей и горе, которое всегда приносит смерть детей.

Хоть такую жизнь девственниц назвать легкой было никак нельзя, добросовестные женщины могли рассчитывать на получение существенного вознаграждения. «Непорочно родится твоя вера, и благочестие твое очевидным станет; во чреве твоем понесешь Дух Святой, и породишь дух Божий», – предсказывал Амвросий. Это было достойной наградой за изнурительный и тяжкий образ жизни.

Такая картина, конечно, является одномерной, поскольку отражает лишь указания отцов Церкви и причины, заставлявшие христианок хранить девственность. Не следует забывать и о другой возможности, связанной с последствиями, вызываемыми непослушанием и несогласием. Одну девственницу, обвиненную в нарушении непорочности, привели к ее епископу и принудили позволить повитухе произвести внутренний осмотр гениталий. Однако Амвросий выступил против такого подхода к проблеме. Он сомневался в честности повитух и боялся, что они смогут порвать девственную плеву, наличие которой должны были подтвердить или опровергнуть. Особенно он возражал против унижения, которое «бесчестит скромность другого человека», и говорил о том, что если кто-нибудь предложил бы ввести регулярные обследования девственниц, это могло бы создать ужасный прецедент.

Другим, более существенным изъяном в изображении святыми отцами девственности было то, что многие христианки выступали против некоторых из выдвигавшихся ими посылок, в частности тезиса о том, что чувственность порочна. Они не соглашались с этим тезисом и не опасались того зла, которое, по мнению святых отцов, представляло собой женское тело; напротив, они восхищались чувствами, ниспосланными им Господом. «Нам нужно искать способы того, как доставлять Господу удовольствие нашими членами телесными <так же, как это делается духовно>», – заявляла Констанция253, с любовью перечисляя плотские чувства и восторженно описывая то, насколько каждое из них восхитительно. Бог задумал и создал тела человеческие, рассуждала она, и потому присущие им ощущения должны быть хороши, и Господь предназначил их для правильного использования, а не для злоупотребления ими.

Непредвзятое отношение, а на деле преклонение Констанции перед чудесами осязания, зрения, слуха и обоняния разделялось другими христианскими девственницами. Отсюда возникало ее безразличие к осуждению святыми отцами девственниц, в одиночестве остававшихся дома. Эти женщины ценили целибат и никогда не подвергали сомнению его духовную силу, но могли сомневаться и бросать вызов многим другим представлениям, и делали это. Они знали, какие тяготы несет с собой брак и рождение детей, и по достоинству ценили тот факт, что освободивший их от этого целибат возвышает их в духовном плане. Вместе с тем они полагали, что это духовное превосходство означает для них свободу, которая дает им возможность путешествовать, учить, проповедовать, выступать на публике, помогать в проведении богослужений.

Случалось и так, что многие женщины и мужчины давали обет вечно соблюдать целибат, а потом жили вместе и вели совместное хозяйство. Они поддерживали безукоризненно целомудренные отношения, строго придерживались предписаний христианского аскетизма, но наряду с этим соблюдали традиционно принятое разделение труда. Как объяснил один мужчина, соблюдавший целибат, такое положение вещей ему очень нравилось. Женщина, с которой он жил, заботилась о его вещах, готовила ему еду, накрывала на стол, стелила постель, разжигала огонь и даже мыла ему ноги. Епископы осуждали такой modus vivendi 254 и налагали на людей, живших в этих союзах, епитимью за их грехи, но в первые четыре века христианства такая практика была широко распространена, и порой ее придерживались даже сами епископы.

Возможно, наиболее существенным вознаграждением за сохранение девственности для женщин была индивидуальная свобода. Показательным в этом плане является пример Мелании Младшей. Именно она встретилась с Александрой I и создала ее жизнеописание, но в отличие от отцов Церкви на нее не произвели большого впечатления простота, одиночество и смирение другой женщины. Такая реакция Мелании понятна: когда-то она тоже вела в одиночестве аскетический образ жизни, но потом вернулась в мир.

Александра и Мелания255 представляли собой два противоположных типа женщин. Если девственная Александра, ставшая мученицей в склепе, была уверенной в своих силах, находчивой, принадлежавшей к кругу избранных и ранее богатой, то Мелания воспринимала целибат как доспехи, защищавшие ее от опасности. Она угрозами хотела заставить противившегося ей мужа Пиниана дать вместе с ней обет целомудрия и, чтобы добиться своего, поступила до жестокости просто – перестала мыться. Но Пиниан, который отчаянно хотел иметь сына, продолжал настаивать на своем. Мелания вынуждена была сдаться, родила ему двоих детей, но они умерли, и после этого она продолжила склонять его к целибату. К тому времени, как она добилась своего, ей удалось забрать у мужа бразды правления семьей; она говорила ему, как он должен был одеваться и даже где он должен был жить – вдали от нее. Сначала она от него убежала и стала вести уединенную жизнь, полную лишений; позже вместе с группой девственниц, разделявших ее взгляды, отправилась странствовать.

Приключения, выпавшие на долю Мелании, нередко были связаны с чудесами. Как-то раз ее вмешательство спасло женщину, которой делал операцию хирург, больше похожий на мясника, – он вырезал из ее чрева мертвый плод. Потом, намеренно противореча взглядам патриархов, она восхваляла рождение детей как творение Господа и благословляла утробу, дающую жизнь святым, апостолам и другим праведникам. Мелания исцелила двух женщин, страдавших от странного паралича рта, по слухам имевшего бесовское происхождение, а не вызванного спазмом жевательных мышц. Эти чудеса могли быть образным отражением освобождения Меланией женщин от аскетизма отцов Церкви. Лишения и молчание, зашедшие слишком далеко, вполне могла бы сказать она, ослабляют девственниц, лишают их сил и дара речи.

Мелания создала женскую общину и побуждала сестер быть покорными друг другу. Тем самым она отвергала иерархическое подчинение и подчеркивала значение взаимоуважения и внимания их к остальным сестрам. Кроме того, она ввела для общины гораздо более мягкие правила, чем те, которым следовали святые отцы. Вместо их ортодоксального самоуничижения и воздержания она требовала совершенства и простоты. В частности, хваленое молчание святых отцов ей не было присуще. С рассвета до заката в созданной ею общине царила не безмятежная тишина – там постоянно звучали оживленные голоса собранных ею девственниц, горячо обсуждавших вопросы теологии.

Хотя Мелания прекратила супружеские отношения, о верности ее дружеских чувств слагались легенды. Так, например, она была очень близка с императрицей Евдокией256, с которой их связывали неразрывные духовные узы. Она также прекрасно уживалась со многими такими же, как она, искренне верующими женщинами, стремящимися к достижению праведности.

Аскетизм Мелании не был особенно суровым. В отличие от святых отцов, она не истощала себя постом, поскольку не считала его большой добродетелью. Она постоянно стремилась избавиться от колоссального личного состояния и с большим усердием избегала роскошных одеяний, драгоценностей и вычурных причесок, свойственных замужним женщинам, принадлежавшим к высшему сословию. Ее новые одежды отражали ее новое призвание, изменившееся семейное положение и освобождение от власти мужчин. Даже ее погребальное облачение свидетельствовало о собственном статусе в этом мире.

Мелания являет собой выдающийся образец целибата, сохраненный как святыня в «Житиях»257, и на протяжении столетий остававшийся образцом для добропорядочных христианок. Бесчисленных женщин завораживало ее жизнеописание, когда им его с выражением читали вслух. От их внимания не ускользал тот факт, что ей и девственницам, объединенным в ее общине, целибат как образ жизни обеспечивал свободу. Он освобождал их от монотонности женского труда и дарил им радость жизни, свободу странствий там, где им того хотелось, наслаждение от обретения знаний и ведения споров, а также безопасную, простую жизнь среди женщин, с которыми они были в сердечных, дружеских отношениях. Кроме того, чудеса Мелании доказали, что Господь к ней благоволил, и этим объясняется ее post mortuum 258 прославление в христианской литературе. Каждый шаг самой Мелании был направлен на достижение святости; она принимала все, к чему стремилась, но отвергала даже общепринятые взгляды, если они противоречили ее собственным убеждениям.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

перейти в каталог файлов


связь с админом