Главная страница
qrcode

Элизабет Эбботт История целибата


НазваниеЭлизабет Эбботт История целибата
АнкорЭлизабет Эбботт. История целибата.docx
Дата20.01.2018
Размер1.4 Mb.
Формат файлаdocx
Имя файлаЭлизабет Эбботт. История целибата.docx
ТипДокументы
#57237
страница7 из 16
Каталогalkazani

С этим файлом связано 38 файл(ов). Среди них: ISTORII_TATAR_S_DREVNEJShIKh_VREMEN_V_7_TOMAKh__Tom_7.pdf, ISTORII_TATAR_S_DREVNEJShIKh_VREMEN_V_7_TOMAKh__Tom_6.pdf, ISTORII_TATAR_S_DREVNEJShIKh_VREMEN_V_7_TOMAKh__Tom_5.pdf, 558941_E6C8A_rodriges_a_m_istoriya_stran_azii_i.pdf, Riker_P_Istoria_i_istina_SPb__2002.pdf и ещё 28 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16

Глава 6

Женский целибат преступает пределы пола



ПЕРЕОДЕВАНИЕ МУЖЧИНОЙ ДЛЯ ВОЕННОГО УСПЕХА

Жанна д'Арк

Трансвестизм племени кроу

Амазонки древней Дагомеи
ПЛАНИРУЕМАЯ НЕПОРОЧНОСТЬ

Незамужние девы Британии против секса

Объединенные незамужние женщины

Сексология против «жалящего оружия смерти»
ОТКАЗ ОТ ЕСТЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА ВЕЩЕЙ

Елизавета I, королева-девственница

Флоренс Найтингейл

Переодевание мужчиной для военного успеха




Жанна д’Арк



582

Буйные языки пламени, пожиравшие непохожую на других воительницу Жанну д’Арк, оборвали жизнь одной из самых известных в мире дев-мучениц. Причина, по которой она была осуждена сгореть на костре, не имела ничего общего с ее целомудрием, проверенным и подтвержденным в судебном порядке. Жанна погибла совсем по другой причине – из-за присвоенного ею права носить мужскую одежду, обычно пышные рыцарские доспехи и соответствующее им оружие. В одном из выдвинутых против нее обвинений было сказано:
Ее волосы коротко подстрижены в круглую прическу, какие носят молодые щеголи, она одета в рубашку, штаны, доспехи со сведенными вместе рукавами, прикрепленными к доспехам в двадцати местах, длинные легинсы со шнуровкой с наружной стороны, короткую накидку, спускающуюся до колен или около того, на голове у нее небольшая шапочка, туго пригнанные сапожки на шнуровке, длинные шпоры, меч, кинжал, нагрудник, копье и другое оружие, какое бывает у тяжеловооруженных всадников583.
Неужели короткая стрижка, какую носят мальчишки, и рыцарский наряд с арбалетом и мечом – типичная одежда сражавшихся мужчин, может стать причиной осуждения на смертную казнь? Да, если ты только что вышедшая из подросткового возраста крестьянская девушка, жившая во Франции в начале XV в., если ты получаешь приказы непосредственно от божественных голосов и если эти голоса побуждают тебя не обращать внимания на детально разработанные запреты властей на переодевание в одежду противоположного пола, основанные на Пятой книге Моисеевой – Второзаконии (22:5): «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье; ибо мерзок пред Господом, Богом твоим, всякий делающий сие»584. Такая женщина была в равной степени мерзостна как средневековой культуре, так и религиозным нормам, которые истолковывали представления Жанны о моде как морально распущенные, культурно неприемлемые, социально оскорбительные и политически бунтарские.

Осенью 1428 г., когда ей было шестнадцать лет, с помощью ветра и колоколов небольшой церквушки ее селения к ней обратились три небесных голоса, принадлежавших святой Маргарите Антиохийской, святой Екатерине Александрийской и святому Михаилу Архангелу. Иди, Жанна, сказали они ей, ищи дофина585 Карла, который передаст под твое командование армию, и во главе ее ты изгонишь английских захватчиков из Франции. Высокая и статная девушка в красном платье была совершенно уверена в том, что все произойдет именно так, как предрекли ей небесные голоса.

Жанна все рассчитала правильно. Во-первых, она убедила местного военного командира дать ей отряд охраны, который сопровождал бы ее при переходе по занятой врагом территории к дофину. Она остригла свои черные волосы и надела черные доспехи, короткую черную накидку и черную шапочку. В суде она легко одержала победу, хотя Карл сначала проверял достоверность ее рассказа, в течение нескольких недель внимательно за ней наблюдая, две недели его напряженно изучала церковная комиссия, Жанну подвергли серьезному интимному физическому исследованию, проведенному самой королевой и двумя опытными замужними медицинскими сестрами.

Главным фактором королевского расследования стало состояние девственной плевы Жанны, оказавшейся нетронутой, и она оказала расследованию помощь, объяснив, что ее девственность была не случайностью, а результатом ее продуманного решения. Когда ей было тринадцать лет, с ней впервые говорили ее небесные наставники. Именно тогда она дала обет святой Екатерине и святой Маргарите хранить целомудрие «так долго, как это может быть угодно Господу»586. (Она даже успешно защищала себя в церковном суде против местного епископа, обвинявшего ее в том, что она отрицала выход замуж за деревенского парня.)

Многочисленные свидетельства совершенной непорочности молодой женщины убедили дофина в истинности ее божественной миссии. После этого он доверил ей несколько лучших военных частей, чтобы она могла выполнить свою первую задачу: снять осаду с Орлеана и проводить его в Реймс, где он должен был быть коронован и провозглашен королем. Одерживая победы, Жанна провела дофина и двенадцатитысячную армию по территории, оккупированной англичанами, до Реймского собора, где он был коронован под именем Карла VII.

Дофин пошел на отчаянный риск. Никогда еще за годы Столетней войны женщина не командовала войсками. Жанна не имела никакого военного образования, ее уникальными качествами, заставлявшими людей идти за ней, были непоколебимая уверенность, убедительная история и подтвержденная девственность. Солдаты реагировали на ее приказы с большим энтузиазмом. За одним-единственным исключением, отмечал свидетель событий, «все они свято верили в Бога и в справедливость решений их короля и повелителя». Современный хронист войны добавлял: «Все смотрели на нее с глубокой симпатией – мужчины и женщины, а также малые дети. Многим хотелось броситься к ней и прикоснуться к ее одеждам или хотя бы к коню, на котором она сидела»587. Такая преданность сохранялась на протяжении всего краткого периода деятельности Жанны, хотя она лишала своих воинов их обычных трофеев, объявляя вне закона грабеж и мародерство. Вместо этого материального вознаграждения она внушала им благоговение своим военным мастерством и предлагала спасение как их muliere santa – святая женщина.

На поле брани Жанна производила на солдат неизгладимое впечатление. Она чудесным образом командовала армиями, воодушевляла воинов, составляла планы сражений и вела войну так, будто за плечами ее была целая жизнь, проведенная в военной подготовке и сражениях. Как вспоминал герцог Алансонский:
все поражались… тому, с какой мудростью она действует и с какой ясностью ведет войну, как будто она была капитаном, у которого за плечами осталось двадцать или тридцать лет боевого опыта; особенно когда она занималась артиллерией, потому что в этой области ей не было равных588.
Религиозные ценности укрепляли военный гений Жанны и ее личную храбрость. Она отказывалась проливать кровь и в битве предпочитала поднимать штандарт, а не меч. Она воздерживалась от сражений в праздник Вознесения Господня, усердно молилась, каждый день ходила к мессе и часто совершала таинство евхаристии. Она запрещала богохульствовать, играть в азартные игры и заниматься проституцией в солдатских лагерях.

Впечатляющая глубокая духовность Жанны также притупляла восприятие мужчинами ее красоты и сексуальной притягательности. Действительно, она чувствовала себя настолько безопасно, что не предпринимала никаких мер для собственной защиты. Спала она рядом с Жаном де Мецем, давшим клятву, что «никогда не имел никакого желания или плотской страсти по отношению к ней». Герцог Алансонский выразился более точно.
Иногда, когда мы находились в полевых условиях, я спал с Жанной и солдатами «на соломе» и порой видел, как Жанна готовится отойти ко сну, бывало, смотрел на ее груди, которые были прекрасны. Тем не менее она никогда не вызывала у меня никаких плотских побуждений.
Самым важным свидетелем этого явления был оруженосец Жанны Жан д’Олон. Он тоже часто видел ее обнаженную плоть, включая груди и ноги, когда вооружал ее или перевязывал ей раны. Но, несмотря на собственную молодость и развитую чувственность, ни сам он, ни другие бойцы не испытывали по отношению к ней никаких эротических желаний.

Свидетельств такого рода до нас дошло очень много. Все солдаты как один «верили, что желать ее невозможно». Эта их вера была настолько сильна, что в ее присутствии у них вообще пропадало влечение к женщинам, и многие боялись навсегда утратить интерес к прекрасному полу.

Опасность проявления похоти со стороны окружавших ее мужчин переодетой в мужское платье очаровательной Жанне не грозила. Однако этого нельзя было сказать о превратностях войны. 23 мая 1430 г. при защите города Компьень, расположенного к северу от Парижа, ее взяли в плен бургундцы и продали своим английским союзникам за внушительную сумму в двенадцать тысяч крон.

Англичане посадили ее в тюрьму и заставили носить женскую одежду. Кроме того, они пытались ее опорочить, представляя как сопровождавшую армию шлюху, после чего Жанна попросила, чтобы ее официально обследовали. Герцогиня Бедфордская распорядилась провести еще один гинекологический осмотр, подтвердивший ее девственность. Жанна произвела настолько сильное впечатление на герцогиню, что та запретила всем мужчинам, включая охранников и солдат, прикасаться к заключенной. Кроме того, она послала портного Жаннотина Симона сшить Жанне платье. Во время примерки Симон «мягко положил руку ей на грудь», но Жанна ударила его по лицу. Вместе с солдатским платьем она утратила защиту от сексуальной привлекательности, на которую стали реагировать мужчины589.

В феврале, марте, апреле 1431 г. Жанна была переведена в Руан, где более ста членов церковного суда инквизиции, включая епископа Бове и помощника папского инквизитора, обвинили ее в ереси и колдовстве. Расследование продолжалось мучительно, но по мере того, как проходили недели, ее следователи все в большей степени сосредоточивались на ее идолопоклонническом почитании ложных богов – трех святых из ее видений, и преобразовании ее собственной личности в мужского идола «обманным путем», поскольку она носила доспехи и штаны.

В конечном итоге Жанна была осуждена за то, что, в отличие от почтенных переодетых святых, старавшихся полностью поменять свои женские личности, чтобы жить как монахи, она и не думала утаивать свой пол. Иногда она нарочито делала его очевидным, как, например, тогда, когда обнажала раненую ногу, чтобы оруженосец мог натереть ее оливковым маслом или свиным салом, либо когда раздевалась перед сном. Никто и никогда не принимал Жанну за мужчину.

До того дня, когда она была приговорена к смертной казни, Жанна, казалось, не могла всерьез относиться к своему переодеванию в мужское платье как к «греху». «Одежда играет очень маленькую роль, одну из самых незначительных» – так звучал один из ее записанных комментариев на эту тему. Она также связывала это с профессией военного и клялась, что «никогда ни за что не станет обещать, что не будет вооружаться и носить мужскую одежду»590. Оправданием переодевания мужчиной для Жанны была необходимость руководить войсками, но ее следователи настойчиво указывали на то, что это не объясняет, почему она продолжала носить мужскую одежду при каждом возможном случае: в тюрьме, в церкви, в суде. Столкнувшись с их неумолимой логикой, а также отказом позволить ей совершать Святое причастие, пока она не будет в женском платье, Жанна прибегла к высшему авторитету в области своей одежды: «Господу нравится, чтобы я была так одета, – сказала она. – Я делаю это по указанию и распоряжению Господа нашего… Когда сделаю то, что была послана сделать Господом, я переоденусь в женские одежды»591.

Почему перед лицом такой грозной и очевидной опасности Жанна была настолько упорна в этом решении? В тюрьме, закованная и охранявшаяся одними мужчинами, она постоянно подвергалась угрозе изнасилования. И тем не менее она никогда не говорила о том, что носила мужскую одежду для собственной защиты. Вместо этого она защищала свой выбор как повиновение божественным указаниям и как средство ее самоопределения. В окружавшей ее атмосфере средневековья данный ею обет целомудрия вкупе с тем, что она носила мужскую одежду, скорее определял, чем скрывал ее половую принадлежность.

Многозначителен выбор прозвища, сделанный Жанной, – Орлеанская дева, а не Девственница. Второе имело некоторую религиозную коннотацию святости, в то время как «дева» скорее было связано со светским девичеством, предшествующим браку, и часто с вдовством. Жанна не рассматривала свой пол в качестве духовного препятствия носить мужскую одежду. В отличие от святых, носивших одежду противоположного пола, чье целомудрие и портняжное искусство позволяло им заточать себя в монастырях, Жанна использовала как свою девственность, так и мужское одеяние для обретения более широкого доступа к миру.

По мере развития судебного процесса Жанна связывала свое целомудрие и мужскую одежду вместе в качестве элементов Божественной воли, хотя допускала, что предпочитала мужскую одежду женской. Кроме того, она ясно давала понять, что отвергает для себя занятия, присущие женщинам, заявляя, что «есть достаточно других женщин, которые могут ими заниматься»592. Благодаря своей матери она шила так же хорошо, как любая другая женщина, но предпочитала исполнять данные ей божественные указания спасти Францию. Важнейшим предварительным условием для этого было сохранение ею девственности – сексуально активная или восприимчивая женщина не прожила бы и дня в качестве командира ее армии, состоявшей из мужчин.

23 мая суд инквизиции подвел итоги «проступкам, преступлениям и ошибкам» Жанны и призвал ее «исправиться и измениться». 24 мая она в панике принесла публичное покаяние, подписав документ с признанием в «поклонении злым духам и призвании их», «нарушении положений божественного закона, Священного Писания и канонического права… <и преступлении> против установленного порядка вещей» тем, что носила мужские одежды. В качестве доказательства она сняла с себя эти одеяния, надела женское платье и попросила «сбрить и удалить» волосы, чтобы стереть память о ее мальчишеской стрижке593.

Удовлетворенный суд заменил ей смертный приговор на пожизненное заключение. Видимо, Жанна размышляла и молилась у себя в келье, просила Господа и своих духовных наставников об указаниях. Святая Маргарита и святая Екатерина выполнили ее просьбу, упрекнув Жанну в публичном покаянии ради спасения жизни. 28 мая тюремщики обнаружили, что их знаменитая заключенная снова одета в мужской костюм. Пересмотр дела, состоявшийся 29 мая, установил ее вину. 30 мая ее освободили и передали светским властям, давшим ей шапку с вышитыми на ней ее грехами: ересь, повторное преступление, вероотступничество и идолопоклонство. После этого во дворе церкви Святого Оуэна девственную воительницу сожгли на костре.

Девственности Жанны, неоднократно подвергавшейся проверкам, включая два обследования во время инквизиционного процесса, оказалось недостаточно, чтобы спасти ее от смертного греха переодевания в мужскую одежду. Однако до захвата в плен ее неоднократно заверявшаяся девственность наряду с ее случайно затронутой одеждой возводили эту выдающуюся военную героиню на недосягаемую высоту, что обеспечивало ей власть, покорность, честь и доверие. Потом, когда вражеские войска дрогнули и не смогли устоять перед ее превосходящей силой и стратегией, легендарная девственность Жанны оказывалась настолько могущественной, что лишала сексуального влечения к ней любого видевшего ее мужчины. Окутанная защитным целомудрием и мантией военного предводителя, Жанна бросила вызов естественному порядку вещей – браку и ведению домашнего хозяйства, обменяв швейные иглы и кастрюли со сковородками на меч и кинжал, нагрудный щит и копье.

Но точно так же, как победа подтвердила обоснованность такого обмена, поражение свело его на нет. В плену Жанна оказалась настолько же беззащитной, насколько когда-то была неуязвимой. Внезапно она стала своего рода заложницей в руках врага, которого некогда ставила в тупик и унижала. Когда она повторяла святые голоса, побуждавшие ее совершить благородную миссию спасения Франции, ее противники ухмылялись. Когда она заявляла о том, что хранит девственность, они глумились над ней. Солдаты-стражники пытались быть с ней ласковыми, и дважды власти приказывали проводить мучительные осмотры половых органов, чтобы вновь подтвердить ее и так уже достаточно часто проверявшуюся непорочность.

Жанна, день и ночь скованная кандалами в суровой темнице, хранила непоколебимую твердость. Когда девушка узнала, что ее репутация опорочена слухами о том, что она была армейской шлюхой, Жанна настояла на том, чтобы ее подвергли еще одному изнурительному гинекологическому обследованию. Ее святые дали ей четкие указания: девственность (пока Господь не примет иного решения) составляла необходимое дополнение к ее солдатской профессии. Жанна подчинялась охотно и с радостью, не зная колебаний, никогда не испытав сексуального искушения, ни разу не поддавшись назойливым домогательствам тюремщиков, которые могли смягчить жестокие условия ее тюремного заточения. Как многие женщины до (и после) нее, Орлеанская дева избрала целомудрие в качестве пути, позволившего ей избежать традиционной женской доли, и как необходимое дополнение к ее необычной жизни, полной приключений, опасностей, испытаний и трудностей, восторга и славы – тех обстоятельств, которые ей внушала глубокая религиозная вера.

Трансвестизм племени кроу



594

В начале XIX в. воины племени кроу захватили десятилетнюю девочку из племени гровантров («большебрюхих»), одного из племен индейцев Великих равнин (прерий), и, как у них было принято, передали ее в семью кроу как приемную дочь. Девочка с мальчишескими замашками, позже прозванная Женщина-вождь, считала такие типично женские занятия, как дубление, шитье, квиллинг595 и вышивание бисером, неприятными до противного. Гораздо больше она любила скакать на лошадях, стрелять из лука и охотиться. Снисходительный приемный отец так гордился ее навыками, что доверял ей охрану лошадей семьи, обычно составлявшую зону ответственности сына. Это не считалось странным, поскольку у индейцев Великих равнин была традиция, позволявшая женщинам, клявшимся в том, что у них никогда не было менструации, пересекать границу полов и действовать как молодым людям, хотя мы не знаем, говорила ли Женщина-вождь об отсутствии у нее месячных. Приходя в возраст, Женщина-вождь становилась выше и сильнее, чем большинство других женщин. Ее научили стрелять из ружья, и она стала отличным стрелком. Вскоре она сравнялась или даже обошла в этом искусстве лучших индейских воинов и превратилась в заядлого охотника. От птиц своего детства она дошла до оленей и канадских снежных баранов, которых разделывала и на спине приносила в лагерь. Она также участвовала в охоте на бизонов и нередко приносила домой мясо и шкуры четырех-пяти огромных животных.

Хотя Женщина-вождь была достаточно привлекательна, молодые люди не испытывали к ней романтического интереса, и она, очевидно, отвечала им безразличием. Когда скончался ее приемный отец, казалось вполне естественным, что она стала играть его роль и в доме, и в семье как охотник, чья добыча кормила ее приемных братьев и сестер, а также их мать.

Однако самым поразительным достижением Женщины-вождя было то, что она стала доблестным воином. После кровавого набега племени черноногих на кроу, стоявших лагерем у торговой фактории, она добровольно вызвалась пойти посланником на переговоры с врагом, язык которого (блэкфут) понимала. Уверенные в том, что женщину будет легко взять в плен, черноногие стали в нее стрелять, когда она подходила к месту назначенной встречи. «Стойте!» – прокричала им несколько раз Женщина-вождь. Но они продолжали стрелять, и тогда она взяла ружье, прицелилась, одного застрелила, а еще двоих убила стрелами, пущенными из лука. Двоим удалось убежать, они добрались до своего лагеря и попросили поддержки. Отряд разъяренных черноногих преследовал Женщину-вождя до самых ворот фактории. За ними под одобрительные крики белых и краснокожих наблюдателей ей удалось скрыться от преследователей.

Это рискованное предприятие принесло Женщине-вождю прозвище «храбреца» – индейского воина, хотя общество, в котором она жила, позволяло женщинам принимать участие в военных действиях лишь в качестве поварих или прислуги. Год спустя Женщина-вождь набрала отряд воинов и повела их в первую схватку с черноногими. В ней ее люди украли семьдесят две лошади и сняли скальпы с двух черноногих. Женщина-вождь собственноручно расправилась с одним из них, сняла с него скальп и разоружила другого. Репутация ее росла, за первой победой последовали многие другие. Из этих стычек она всегда выходила невредимой, в частности, поэтому кроу почитали ее так, как ни одну другую женщину. Они слагали песни о ее храбрости и допускали ее к деятельности племенного совета, принимавшего важнейшие решения. В ходе работы совета она находилась рядом с вождями, занимая по степени значимости третье место среди ста шестидесяти глав семей.

К тому времени Женщина-вождь уже была богата – владела сотнями коней, захваченных у черноногих, и могла обменять их на все, что хотела. Кроме того, она была великодушна и делила военную добычу с друзьями. Ей хотелось разбогатеть еще больше, занявшись торговлей обработанными кожами, традиционно украшенными птичьими перьями и иглами иглошерстов. Однако, отказываясь опускаться до женских занятий, необходимых для обработки сырых шкур и превращения их в предметы для продажи, она решила воспользоваться своими обширными ресурсами и заплатить выкуп за невесту, чтобы женскую работу делала за нее ее «жена». Такого рода сотрудничество оказалось настолько выгодным, что через несколько лет она купила себе еще трех жен.

На протяжении следующих двадцати лет Женщина-вождь жила как соблюдающий целибат воин с четырьмя женами, заботившимися о ней и делавшими всю ручную работу. Нет никаких сведений о том, имела ли она с кем-то из них сексуальные отношения, но среди членов племени кроу она продолжала пользоваться высоким престижем. Все прекрасно понимали, почему она на это пошла, хоть это было странно, потому что другие женщины, занимавшиеся мужскими делами, выходили замуж только за мужчин. Ее соплеменники заметили, что на ней не хотел жениться ни один мужчина, возможно, потому, что никто не стремился иметь жену, превосходившую его в мужских занятиях и отказывавшуюся заниматься тем, чем принято заниматься женщинам.

В 1851 г. современник описывал Женщину-вождя как «не дикарку и женщину не воинственную… Ей около сорока пяти лет; манеры ее скромны, по природе своей она скорее добродушна, чем склонна к ссорам»596.

Вскоре после этой встречи Женщину-вождя убили. Между кроу с черноногими и их союзниками, включая гровантров (племя, в котором она родилась), был заключен шаткий мир. Не забывавшая родной язык Женщина-вождь решила пойти в их земли и обсудить некоторые важные для этих племен вопросы. Она отправилась выполнять свою миссию, несмотря на настоятельные предостережения опытных торговцев пушниной. Во время переговоров с ритуальным выкуриванием трубки с группой гровантров Женщина-вождь решила, что может рассказать им, кем была на самом деле, но ее расчеты на их реакцию на ее признание оказались полностью ошибочными. Видимо, им было известно, что она перебила многих членов их племени, и, сочтя себя оскорбленными ее присутствием, хозяева убили ее и четверых сопровождавших ее индейцев из племени кроу.

Как и Жанна д’Арк, Женщина-вождь нарушила естественный порядок, существовавший в обществе, в котором она жила, и стала воином. Однако ее мотивация была иной. У нее не было ни божественного вдохновения, ни миссии, ниспосланной свыше. Ей просто гораздо больше нравились мужские занятия, а к женским обязанностям она испытывала глубокое отвращение. Кроме того, в отличие от Жанны д’Арк, Женщина-вождь не переодевалась в мужскую одежду. На протяжении всей своей военной карьеры она носила платье женщины-кроу, хотя аксессуарами к нему ей нередко служили луки со стрелами и ружья.

Целибат Женщины-вождя почти наверняка определялся сочетанием факторов выбора и обстоятельств. Она никогда не выражала ни малейшего желания выйти замуж за воина своего племени и не предпринимала никаких попыток повысить свои шансы как женщины за счет проявления каких-то типично женских хитростей или навыков. Казалось, она была вполне довольна тем, с каким уважением и почтением к ней относились мужчины племени, принимавшие ее руководство. Женщина-вождь уже была главой семьи, вполне справлялась с содержанием домочадцев и ведением собственного домашнего хозяйства. Любая женщина из племени кроу, которая хотела выйти замуж, особенно такая исключительная, как Женщина-вождь, должна была себя вести соответствующим образом. Однако та никогда этого не делала.

Кроу простили ей браки по нескольким причинам. Они восхищались богатыми и великодушными людьми и понимали, что их могучая воительница не могла снисходить до шитья или рукоделия для развития ее процветавшего дела торговли украшенными изделиями из кожи597. Жены, с другой стороны, вполне могли этим заниматься, поэтому то обстоятельство, что Женщина-вождь ими обзавелась, имело смысл. Кроме того, наличие нескольких жен само по себе было престижно, поскольку свидетельствовало о богатстве и по значимости уступало лишь успеху воина. Женщина-вождь была просто прекрасным охотником и воином, поддерживавшим самые высокие нормы профессионального и социального успеха598. Она могла соблюдать целибат, потому что хотела, чтобы ей сделали предложение, но более вероятно, что она так поступала, поскольку в жизни руководителя племени кроу и главы семьи, лишенной женской доли, находила глубокое личное удовлетворение, общественное признание и финансовую выгоду.

Амазонки древней Дагомеи



599

Легенды об амазонках, женщинах-воинах, полны бесчисленных приключений. Эти в большинстве случаев созданные фантазией женщины были прекрасны и высоки ростом, храбры и свирепы, сражались как обезумевшие тигрицы, правили в своих небольших селениях, захватывали в плен мужчин для сексуальных утех и действовали с безрассудной дерзостью. Часто у них была только одна грудь, потому что вторую они отрезали, чтобы было удобнее носить лук. Однако достойных доверия свидетелей их существования найти невозможно. Исключение составляли многие европейские солдаты, на которых можно было положиться, и работорговцы, встречавшиеся и иногда сталкивавшиеся в бою с амазонками Дагомеи в Западной Африке.

Капитан Уильям Снелгрейв был первым, кто рассказал об амазонках в 1727 г., когда отважился углубиться в дагомейские джунгли, чтобы лично познакомиться с королем Дагомеи. Снелгрейв отправлял рабов в Вест-Индию, а король принимал в этом участие. Когда они встретились, его величество сидел в окружении своих обнаженных по пояс охранниц-амазонок с украшенными золотыми кольцами руками, в которых они сжимали охотничьи ружья. Амазонки были настолько надежными воительницами, что король и его преемники расширили их роль как военных. К середине XIX в. британский борец с рабством Фредерик Форбс во время набега на Дагомею тоже встречался с амазонками. «Амазонкам не полагается выходить замуж, – писал он, – и, по их собственным словам, они изменили свой пол. “Мы – мужчины, – говорят они, – а не женщины”»600. Все они были одеты одинаково, питались одними и теми же продуктами, все были вооружены огнестрельным оружием, за которым хорошо ухаживали. Жили они в браках, обслуживали их евнухи. Форбс насчитал около двух тысяч четырехсот амазонок, составлявших элиту регулярной армии, а также являвшихся телохранительницами короля.

Другие английские путешественники описывали одеяния амазонок и их роль как военных. Они носили хлопчатобумажные платья без рукавов в синюю и белую полоски с юбками до колен, а под них надевали короткие штаны. Амазонки каждого из трех отрядов короля делали себе изощренные прически, некоторые сбривали все волосы, за исключением одной или двух одиноко выпирающих прядей.

Самыми храбрыми среди них считались гбето , или охотницы на слонов, гордо демонстрировавшие шрамы, оставшиеся у них после схваток с опасными и ранеными слонами. Ньекплеххентох, или женщины-бритвы, настраивали себя на ненависть к вражескому предводителю; они были вооружены саблями длиной около полутора футов. Даже совсем молоденькие девочки могли быть амазонками – к ним относились гохенто, или лучницы. Хотя у них тоже было оружие – луки с отравленными стрелами и небольшие ножи, прикрепленные к запястьям, их редко посылали в битвы, чаще они выполняли функции разведчиков и носильщиков.

Амазонки достигли высшей точки могущества в 1850 г. при короле Гезо, который возвел их до статуса, почти равного статусу солдат-мужчин, а возможно, и более высокого. Процесс его отбора был прост: каждые три года он приказывал всем своим подданным представлять ему дочерей-подростков. Из их числа он выбирал тех, кто имел шансы со временем стать офицерами, остальным надлежало служить солдатами.

Наблюдатели отмечали, что целибат для амазонок был обязательным требованием, нарушение этого обязательства каралось смертной казнью как амазонки, так и ее любовника. Не случайно острые на язык жители Дагомеи печально шутили: при попытках взобраться по стенам в покои амазонок погибло больше солдат, чем в сражениях. Путешественник и исследователь Ричард Бёртон полагал, что целибат амазонок возбуждал в них жестокость. «Они свирепы, как раненые гориллы, и гораздо более жестоки, чем их собратья по оружию», – заявлял он601. Однако более вероятная причина того, что король запретил им вступать в половые связи, заключалась в осознании им того факта, что только женщины, воздерживающиеся от половой жизни, могли гарантировать ему безраздельную лояльность и преданность. Он освободил от обязанности соблюдать целомудрие, наложенной на их сестер, только нескольких избранных амазонок. Это были его личные сожительницы, известные как жены леопарда.

В 1892 г., несмотря на все усилия воинственных амазонок, королевство Дагомея было разбито французами, и знаменитые женщины-воительницы стали достоянием истории. Впечатляющие, но менее блистательные, чем их мифические сестры, они были единственными амазонками, существование которых исторически достоверно. Соблюдавшийся ими целибат, гарантировавший правителю их верность и, видимо, помогавший в достижении невероятных военных успехов, обеспечил им глубокое уважение и стал их самой выдающейся особенностью602.


Планируемая непорочность




Незамужние девы Британии против секса



603

Так мало нового под солнцем! Кто исподтишка не посмеивался над легендарной «головной болью», досаждающей злым, обидчивым, истощенным, отвергнутым женщинам, когда их мужья требовали от них исполнения супружеских обязанностей? Но ни одна женщина, ни даже миллионы, сжимающие себе головы, когда приходит время идти ложиться спать, не составляют общества, соблюдающего целибат. Однако, когда они действуют целенаправленно и каждая «головная боль» представляет собой скорее политический инструмент, чем персональную уловку, положение существенно меняется.

Как мы видели в «Лисистрате», жены воинов измотанного в битвах легиона объединились, чтобы заставить своих мужей прекратить военные действия. Их оружие – отказ от половой жизни до тех пор, пока воинственные мужчины не вложат в ножны мечи, представляло собой проявление целибата в его стратегически самом целомудренном виде, направленном на достижение великой миссии мира.

В конце XIX в. тысячи британских женщин занимались собственной постановкой «Лисистраты» в реальной жизни. Их требования существенно отличались от намерений гречанок – все они были одинокими и гордились своим положением незамужних женщин, поскольку оно выражало их сознательный протест против своего приниженного положения.

Не могут не взволновать слова писательницы-феминистки Люси Ре-Бартлетт: «В сердцах многих женщин сегодня зарождается крик, суть которого можно было бы сформулировать так: “Я никогда не буду близка с мужчиной и не буду вынашивать ребенка ”, пока не прекратится это безразличие – а виноватые не станут судьями… Это – “молчаливая забастовка”, и она охватит весь мир»604.

Какая связь «молчаливой забастовки» с коллективным целибатом? И что еще, помимо политической разъяснительной работы и моральной храбрости, кроется за женской резкостью?

Ответов на эти вопросы несколько, и отзвуки их слышны далеко за пределами Британии – в Северной Америке. Первый ответ прост, он определяется демографией: примерно одна из трех женщин была незамужней, и одна из четырех оставалась такой всю жизнь. За счет более высокой мужской смертности и эмиграционных квот мужчин было значительно меньше. С 1821 г., когда после проведенной в Британии переписи населения выяснилось, что на каждую тысячу мужчин приходится тысяча тридцать шесть женщин, расхождение этого гендерного соотношения возрастало вплоть до периода, начавшегося после Первой мировой войны, когда оно составило тысячу на тысячу девяноста шесть605.

Объяснение этих показателей не столь очевидно, как могло бы показаться на первый взгляд. Такие значительно отклоняющиеся соотношения оказали бесспорное воздействие на шансы отдельной женщины вступить в моногамный брак. Однако речь одновременно шла и об очень многих других проблемах.

В 1880-х гг. произошло смягчение правил и некоторых законов, ранее обрекавших женщин на социально-экономическую зависимость. Прежде всего, это коснулось женщин из более обеспеченных сословий. В частности, им было легче получить высшее образование и, благодаря ему, доступ к некоторым престижным профессиям. Возникало огромное число рабочих мест для «белых воротничков», и на многие из них шли работать женщины. Благодаря Закону о собственности замужних женщин, принятому в 1870 г., женщины теперь могли оставлять свои заработки себе, а не отдавать их мужьям, и потому работа за зарплату стала гораздо более привлекательной, чем была раньше.

Эти перемены не были дарами щедрого и великодушного правительства. Они стали результатом проходивших десятилетиями обсуждений и акций протеста в основном среди женщин из средних и высших сословий, выступавших против собственного притеснения. Многие из них также представляли интересы миллионов своих сестер из среды рабочего класса, угнетение которых проявлялось по-иному, но коренилось в том же патриархальном устройстве общества.

Если бы законы поменялись вместе с обычаями и предоставили занятым на профессиональной работе женщинам такую же юридическую независимость, как и их братьям, положение незамужней женщины не казалось бы столь заманчивым. Однако многих продолжало раздражать то обстоятельство, что, выходя замуж, женщина меняла зависимость от отца на зависимость от мужа. Действительно, принятый в 1882 г. (пересмотренный и доработанный) Закон о собственности замужних женщин позволял женщинам самим владеть имуществом, но в других важных областях они продолжали оставаться юридически зависимыми. Часто оказывалось так, что переход зависимости от отца к зависимости от мужа имел печальные последствия.

Как за десять лет до этого отмечал состоявший из группы женщин авторский коллектив: «Женщине надо напоминать… что при выходе замуж она теряет многие преимущества. Самим фактом бракосочетания она лишается независимости, поскольку брак делает ее зависимой от другого человека. Ее привычки, стремления, круг общения, а иногда даже друзья должны уступить место его привычкам и кругу общения».

Разве не предупреждала раньше Флоренс Найтингейл, что женщины, выходящие замуж, «должны всю свою жизнь принести в жертву… в тени его судьбы женщина должна уничтожить себя»?606 Как и многие другие женщины, занимавшие схожее общественное положение, она оставалась незамужней – и соблюдала целибат – ради сохранения личной независимости, необходимой ей для выполнения собственных честолюбивых замыслов.

Статистические шансы найти подходящего мужа оказывались настолько незначительными, что многие женщины предпочитали чахнуть в незавидном положении старых дев, тоскуя по не рожденным детям, терзаясь от сложившихся оскорбительных отношений, обязывающих их после смерти родителей жить уединенно, постоянно находясь в состоянии бесконечной унылой тоски. (Если бы некоторые талантливые представительницы этой группы женщин предприняли исследование судеб молодых индийских вдов, мог бы сложиться терзающий душу серьезный литературный жанр.)

Однако меньшее количество британских мужчин не может объяснить, почему четверть британских женщин никогда не выходили замуж – ведь что ни говори, даже в самые худшие времена такая диспропорция не составляла и одиннадцати к десяти. А те, кто твердо решил выйти замуж, могли и нередко на самом деле эмигрировали в Австралию, где гендерный дисбаланс носил обратный характер, хотя «качество» доступных мужчин зачастую оставалось под вопросом.

Чем же тогда можно было объяснить стремление такого большого числа представительниц среднего класса оставаться одинокими? Драматург Сисели Гамильтон в книге «Брак как ремесло» писала о том, что это явление представляло собой политическую тактику, направленную на создание значительной группы одиноких женщин, готовых бросить вызов мужскому господству, включая тот его аспект, который она называла сексуальными надругательствами. За исключением небольшого числа одиноких женщин, обращавшихся за сексуальным удовлетворением к другим женщинам, подавляющее их большинство соблюдало целибат, считая его необходимым инструментом для достижения поставленной цели607. Другая женщина, не вышедшая замуж по собственному желанию, отмечала, что «повсюду, где женщины настолько активно занимаются половой жизнью, что целибат там практически отсутствует, их социальное, экономическое и интеллектуальное положение остается очень низким»608.

Таким образом, значительную часть соблюдавших в конце XIX в. целибат людей составляли разочарованные, мятежные и политически дальновидные женщины, для которых он являл собой свободный выбор. Половой акт с мужчиной, как они полагали, был чем-то вроде отказа от юридических и (несмотря на закон 1882 г.) имущественных прав, а также отказом от личной независимости. Они воспринимали целибат как стратегию улучшения положения женщин, что позволяло бы им спокойно зарабатывать себе на жизнь, и просто отказывались от замужества.

Объединенные незамужние женщины



«Требуется (так могло быть написано в объявлении) духовное сообщество для сознательно одиноких, мятежных и политически дальновидных женщин, занимающихся профессиональной деятельностью». Время и место: Англия XIX в. Действующие лица: молчаливые стачечницы, о которых речь шла выше, образованные молодые женщины, избравшие целибат в знак протеста против двойных стандартов, сказывавшихся на всех сторонах их жизни: в законах, на рабочем месте, в политике и в обществе в целом.

В 1880 г. поколение этих женщин достигло зрелости, и каждая из них отправилась в собственное путешествие по жизни. В одну жизнерадостную и честолюбивую группу вошли писательница и активистка Беатриса Поттер609, а также писательницы Маргарет Харкнесс, Эми Леви и Олив Шрейнер. Они решили покинуть патриархальные дома своих родителей, но не для того, чтобы жить вместе в квартирах, где обитали лишь представительницы прекрасного пола, как это было в период предшествующей волны сторонниц целибата – учительниц, медицинских сестер и социальных работников. Этим молодым женщинам больше нравились приключения, и они снимали себе собственное жилье.

По сравнению с благоустроенными домами их детства и фешенебельными районами, где они были расположены, их новое жилье было скромным, а районы специально выбирались с таким расчетом, чтобы они были подальше от тех, где оставались их семьи. Этих женщин особенно привлекал центральный Лондон, потому что он находился достаточно далеко от любопытных, критически настроенных родственников. Жизнь там позволяла легко передвигаться, не привлекая к себе излишнего внимания. Но самым большим преимуществом было то, что многие одинаково мыслящие женщины там жили рядом друг с другом, образуя в сердце огромного, беспокойного города сообщество близких по духу людей; поддерживая друг друга, они напоминали себе и своим близким о том, чего стремились достичь.

Тем не менее жизнь их от этого легче не становилась. Независимые или нет, порядочные женщины в одиночку не прогуливались и не заходили в кафе и рестораны. В некоторых районах Лондона, как писала Вирджиния Вулф в романе-очерке «Парджитеры»610. «без мамы нельзя было даже показываться, как будто это были болота, кишащие крокодилами». А «если тебя видели на Пикадилли», это «было то же самое, что прогулка <в жилой части> Аберкорн Террас в пеньюаре и с губкой в руке»611. Несмотря на эти ограничения, целеустремленные молодые женщины обустраивались в центре города и готовились вести самостоятельную, доставляющую им удовлетворение и достойную жизнь при соблюдении целибата.

Эти женщины отличались от миллионов других целомудренных работающих сестер тем, что сами себя содержали и раскрывали свои возможности в тех районах, где жили, поскольку их целибат носил исключительно политический характер. Он не имел ничего общего с представлениями о морали, опасениями беременности или необходимостью хранить непорочность, пока не возникнет тот единственный, который сделает предложение вступить в брак. Иногда даже женщины удивлялись, что эти их сестры отвергали буржуазный брак и материнство, обосновываясь в этой полной сурового реализма и далеко не самой фешенебельной части Лондона. Социальный работник Беатриса так с восторгом писала об этом в своем дневнике:
«Кто мог бы подумать, – <мы с Мэгги>… постоянно говорили друг другу, – когда вдвоем как школьницы стояли на поросшей вереском поляне около Бурнмауса… обсуждали наши религиозные проблемы, давали выход всем нашим горестям и заканчивали пророчеством о том, что через десять лет будем говорить о стряпне и детском белье… кто бы мог подумать о нашем подлинном будущем?»612
Обмен соображениями и опытом друг с другом, а также многочисленные рассказы Беатрисы о ее нуждающихся клиентах взаимно усиливали и оказывали большое влияние на этих женщин, проводивших впечатляющую работу. Все писали о лондонской бедноте и все отвергали покровительственное отношение милосердных женщин из среднего класса. Вместо того они изображали своих героев с полной сочувствия ясностью.

В романе «Без работы» Мэгги Харкнесс почти не изменила облик своего съемного жилья и в мелодраматичном ключе изобразила жизнь обычных рабочих в доках. В произведении «Рубен Сакс» измученная и подавленная Эми Леви высмеивает ценности буржуазной еврейской жизни. Кроме того, она писала смелые поэтические строки о платонических любовниках:
Прежде чем мир стал так печален,

Когда я молода была, и ты со мною был…

Мы бесконечно обсуждали

Искусство, книги, жизнь и человека,

Как будто гордо мы вдвоем от века

На троне правды восседали;
Не любимых мало, а друзей (так все говорят),

Но все они бесполые – мыслители подряд613.
Более жестко Эми писала о другом философе – Сократе, которого сурово осуждала за женоненавистничество.
Витавший в облаках философ,

Одержимый благородными теориями и великими мыслями,

Не снизошел до униженья от прикосновенья к такой безделице,

Как деликатная ткань женского сознания –

Такого же утонченного, как душа страстной женщины614.
Наиболее убедительно и правдиво романы Мэгги и Эми звучат, когда их героини похожи на них самих. Альтер эго Мэгги – Мэри Камерон, от лица которой ведется повествование, живет в дамских меблированных комнатах, «забавном месте, где было полно студенток, изучающих медицину, – она называла их женщины-мальчишки, – журналисток, артисток и вдов». В обстановке своей комнаты Мэри использовала «японскую утварь, разрисованный муслин, разные антикварные безделушки, которые любят собирать девушки-студентки и самостоятельные молодые женщины»615. Со времени отъезда из родительского дома сельского приходского священника Мэри сама себя содержала, занимаясь чтением корректур, перепечаткой на машинке и преподаванием стенографии. Иначе говоря, Мэри воплощает в себе образ Мэгги и всего сообщества ее подруг, объединенных в одном лице.

В первой книге Эми «Роман в мастерской» рассказ ведется о четырех обедневших и осиротевших сестрах, которые вместе пытаются выжить, занимаясь фотографией. Мастерская находится на грани банкротства, люди думают, что цены у женщин-фотографов ниже, на улицах неспокойно. Но одна из сестер – Гертруда Лориме, хранит «секрет, детскую любовь к освещенным газовыми лампами улицам, к зрелищу спешащих людей, ламп, двухколесных экипажей, возникающих и исчезающих в желтой дымке, будто сотканной из жуков-светляков», и у нее никогда не возникает сильного желания вернуться «в относительную скуку Кэмп-ден-Хилла»616.

С некоторыми литературными изменениями образов вымышленные Мэри Камерон и Гертруда Лориме были их авторами, литературным (если не подлинным) свидетельством того, что реальные женщины – Мэгги и Эми – тоже достигли успеха. Мэри, Гертруда и другие героини подтверждали правильность тщательно разработанного образа жизни реальных женщин, неукоснительно соблюдавших целибат. Как писательницы они не просто отбирали и описывали грубые жизненные образы работавших в промышленности бедняков, но вели о них повествование так искусно, что вполне достойно зарабатывали себе этим на пропитание.

Целибат они соблюдали с гордостью, он не был им в тягость. Женщины были слишком заняты своими переживаниями, работой и удовольствием, получаемым от жизни. Оно включало и романтические отношения. Беатриса, например, кокетничала (конечно, вполне невинно) с радикальным политиком Джозефом Чемберленом, а потом отказалась выйти замуж за него. Их коллективная преданность целибату укрепляла уверенность женщин в себе и защищала от того, чтобы попасть под каблук к мужчине. Прекрасным примером такой ситуации является Беатриса – ее очень привлекал влиятельный и процветающий Чемберлен, который был значительно старше ее по возрасту. Несмотря на испытываемые к нему чувства, он пугал ее: Беатриса поняла, насколько властным был этот мужчина.
Если судьбе суждено нас соединить (против моей воли ), я утрачу всю радость и беззаботность. Меня поглотит жизнь мужчины, чьи цели мне чужды. Он откажет мне в свободе мысли в моих с ним отношениях. Его карьере я должна буду подчинить всю свою жизнь – как душевную, так и физическую617.
Но, несмотря на успех, такое духовное сообщество соблюдавших целибат женщин было столь же уязвимо, как и любое другое. Проблема здесь заключалась, конечно, не в целибате, изначально сплотившем это объединение, а в ходе самой жизни: проблемах с деньгами и профессиональными достижениями, эмиграцией, а в случае Эми Леви – с глубокой, неисцелимой тоской. Спустя примерно десять лет женщины расстались, навсегда закрыв за собой двери в некогда чрезвычайно плодотворную общину подруг, соблюдавших целибат618.

Эта община распалась, не потерпев краха, не зачахнув, не усохнув как сморщенный бурдюк, но возродить ее не могло ни опыление пчел, ни возрождающий дождь. В былые времена она сияла ярким светом. Ее сочный виноград перебродил, превратившись в хмельное вино. Ее члены избавились от застенчивости и пробудили мысли, которые, в свою очередь, породили прозу и поэзию, ставшие raison d’être сообщества, осязаемым доказательством того, чего могла достичь независимая женщина в соблюдавшем целибат сообществе, что она могла создать и как могла преуспеть. Но его героини были верными отражениями их уже расставшихся создательниц, живших в придуманных ими общинах, члены которых соблюдали целибат, влияя на других женщин и вынуждая некоторых из них в будущем делать ставку только на самих себя.

Сексология против «жалящего оружия смерти»



«Молчаливая забастовка» с участием гордых одиноких женщин привела к неизбежной ответной реакции. Она объявилась под видом сексологии, последнего достижения в области «научных» исследований, и движения «Материнство». Отцы-основатели сексологии – англичанин Хэвлок Эллис и немцы Иван Блох и Август Форель619, подчеркивали врожденные биологические различия между мужчинами и женщинами. По словам Эллиса:
особая область деятельности женщин состоит в вынашивании и воспитании детей при заботе о человеческой жизни в домашних условиях. Основной сферой деятельности мужчин остается исследование жизни вне дома, в промышленности и изобретениях, а также в развитии искусств620.
Сделав такие облеченные в научную терминологию замечания относительно существующего положения вещей, Эллис перешел к изложению выводов. Один из них состоял в том, что идеальные сексуальные отношения существуют при мужском превосходстве и женской покорности. Другой сводился к тому, что идеальная женщина, образец материнства, очень отличается от незамужней женщины, девицы – слова, которое в работах Эллиса обрело отрицательное значение, сохранявшееся на протяжении всего XX в.

Как и многие другие приверженцы движения «Материнство», Эллис выступал за приписывавшуюся ему феминистскую программу действий: конечно, похвала замечательной работы матерей должна положительно действовать на женщин. В случае с Эллисом это представлялось бесспорным, поскольку он также отстаивал новую мысль о том, что женщине следует и она на деле должна получать наслаждение от сексуальных отношений. Ей не нужно больше лежать скованной, сжав кулаки и зубы во время генитального проникновения раз в два месяца, а потом пытаться об этом забыть, думая о судьбах Англии и империи.

Как ни странно, раньше Эллис сам потерял любимую, потому что не смог достичь полной эрекции во время романтической подготовки к половому акту. Его собственным сексуальным пристрастием было наблюдение за женским мочеиспусканием. Этот опыт, восходивший к незабываемым мальчишеским воспоминаниям о том, как он подглядывал за мамой, когда она мочилась в саду, был увековечен в «Мадонне» – стихотворении, которое он включил в опубликованный им на собственные средства поэтический сборник «Сонеты и народные песни, переведенные с испанского»:
Любимая как-то внезапно вскочила с постели,

Где прежде лежала нагая с моим сердцем рядом,

Раздвинула стройные ноги, что я ласкал взглядом,

И тут у нее из волос рыжеватых, мерцавших на теле,

Чудесной фонтанной кривой, так что робость исчезла на деле,

Как жидкая радуга, вся изогнувшись в полете,

Летело все вниз, все струилось, блестя на излете,

А ей невдомек то, что женщин других так заботит621.
В отличие от маленьких мальчиков, «любимая» Эллиса не измеряет и не хвастает траекторией струи своей мочи, а просто с немым изумлением за ней наблюдает622.

Поддержка Эллисом великого Материнства, или, как его называли в Германии, движения Mutterschutz , отчасти объясняет его огромное влияние. С 1880 г. и далее детей рождалось меньше, а смертность младенцев возрастала. Физические исследования выявили плохие условия жизни большого числа школьников и тот факт, что многих призывников не брали в армию из-за многочисленных нарушений здоровья. Что-то было не так – по крайней мере, власти теперь знали, что с чем-то были проблемы, – и решение, как представлялось, крылось в создании нации супермам, которые помогли бы предотвратить физический упадок. По словам Эллиса, эти женщины осуществили бы «возрождение расы» и «развитие сверхчеловечества».

Женщин тоже привлекали идеалы движения «Материнство». Некоторым казалось, что оно обосновывало значение выбранных себе ролей Другие были убеждены в том, что сексология представляла собой научную истину, и потому верили выводам, убедительно излагавшимся теоретиками движения.

Эти выводы расходились с феминистскими представлениями, особенно с «тихой забастовкой», добровольным движением одиноких женщин, которые сами брали в руки контроль над своей жизнью, отказываясь передавать свои права мужьям. Осуждение одиноких женщин стало основным направлением нападок антифеминисток. Одна из сторонниц движения «Материнство» открыто порицала одинокую женщину, проводя аналогию с пчелиным ульем, где бесплодные рабочие пчелы были похожи на «избыточных женщин», отказывавшихся или не имевших возможности выйти замуж. Поскольку ядовитое жало рабочей пчелы требовало трубки для кладки яиц, одиночки, отказывавшиеся от «силы жизни», по определению овладевали «жалящим оружием смерти».

Другой мужчина-антифеминист вел панические разговоры о возможности гражданской войны между женами и одинокими женщинами – «побочными продуктами нашего женского населения». В работе «Современная женщина и как ею управлять» еще один автор-мужчина называл одиноких женщин «осуждающими и ненавидящими мужчин… женщинами, “независимыми от мужчин”, самыми разными созданиями, жалкими в их защите первого принципа природы, но не имеющими никакого серьезного значения в биологическом или социальном смысле». Он даже предлагал полигамию как решение «проблемы одиноких женщин и право жить собственной жизнью – высшей цели большого числа революционно настроенных британских женщин»623.

Позже нападки на одиноких независимых женщин усугубились обвинениями в лесбиянстве и фригидности, как вызванными, так и усиленными одинокой жизнью. Учитывая тот факт, что численность британских женщин на два миллиона человек превосходила численность мужчин, это и в самом деле можно было сравнить с тяжелой артиллерией. Такие женщины считались – в отрицательном смысле – главными сторонницами проведения реформ для всех биологических видов – как людей, так и животных. «Фанатизм и шаткость позиций» этих опасных дев вызвали у радикально настроенной антифеминистки Шарлотты Холден желание побудить их к поддержке «дурацкой науки, дурацких религий и дурацкой благотворительности». Она призывала их всем сердцем поддержать унизительные кампании по борьбе с вивисекцией, запрету научного развития в Англии, созданию приютов для кошек и собак, миссионерских проектов и «пропаганду “занудства”»624.

Более того, «достаточно много известно <о психологическом воздействии постоянной девственности>, – отмечала Холден, – для осознания того факта, что, доверяя ответственность за отдельных лиц и государство старым девам, возможно, мы действуем неразумно».

Лесбиянки, названные «промежуточными женщинами», представляли собой еще большую проблему. Им следовало разрешать работать только на должностях, имеющих подчиненный характер, поскольку в качестве преподавателей, медицинских сестер или врачей они «могли бы нанести очень большой вред»625.

В результате целенаправленных манипуляций сексологов и их неожиданных союзников из движения «Материнство» целибат, в соблюдении которого женщины стремились обрести независимость и следовали по этому пути восторженно и целеустремленно, теперь изображался порочным и подозрительным, как накидка ведьмы для странных, выживших из ума женщин или маскарадный костюм для гневно осуждаемых лесбиянок. Общество все еще требовало от невест девственности, но их непорочность была самым ценным даром мужу, призванным вести их дальше по жизни до самого конца. Стареющих девственниц – женщин, не вступавших в брак, жалели, а самозваных одиноких дам, имеющих собственную программу действий, независимо от того, насколько она была благородна и важна, порицали в самых резких выражениях. Их феминизм отвергался как антиобщественный и недостойный даже того, чтобы обращать на него внимание, разве только чтобы его сглазить. Их целибат стал таким же отвратительным, как и его цель: независимость и личная самореализация женщин.


Отказ от естественного порядка вещей




Елизавета I, королева-девственница



626

Девственность Елизаветы Тюдор была такой удивительной чертой в период ее правления, что когда королеве было уже около пятидесяти и она была влюблена в сэра Уолтера Рэли, ее величество согласилась на его предложение о том, чтобы новая американская колония в ее честь была названа Вирджиния627. До самой ее смерти современники строили предположения и сплетничали, беспечно злословя о своей королеве, но все свидетельства, включая переписку дюжины информированных зарубежных дипломатов, подтверждали, что Елизавета, как она и заявляла, и в самом деле была королевой-девственницей.

Почему же эта очаровательная, блистательная, добившаяся больших успехов и честолюбивая молодая женщина, о страстном и ревнивом сердце которой слагались легенды, никогда не уступала своим возлюбленным? На это у нее были как психологические, так и политические причины. В детстве Елизавета находилась под воздействием брака в стиле Генриха VIII. Это началось, когда ей было два с половиной года, а Генри, ее отец, разлюбил ее мать Анну Болейн. Вместо нее его изменчивое сердце воспылало страстью к Джейн Сеймур – лучезарной, грациозной, кроткой и скрытной фрейлине Анны. Хрипловатая, порывистая, самолюбивая и простоватая Анна была вне себя, когда случайно увидела Джейн, сидевшую на колене ее мужа. Вскоре после этого она родила недоношенного мертвого сына. Вместо того чтобы выразить жене сострадание по поводу их совместной утраты, Генрих ворвался в покои больной Анны, гневно обвиняя ее в том, что она лишила его наследника. Развод в стиле Генриха VIII был близок.

Враги Анны сфабриковали обвинения против нее, а Генрих искал повод, чтобы избавиться от законной супруги, и делал вид, что он в ярости. После непродолжительного заточения в лондонском Тауэре Анна прошла через инсценированный судебный процесс628, на котором была приговорена за супружескую измену к отсечению головы, причем до последнего дыхания она отрицала свою вину. Елизавета, находившаяся в то время далеко, в Хансдоне, где ее воспитывали, так никогда больше и не увиделась с матерью. Перед смертью Анна дала указания о религиозном образовании Елизаветы, но других инструкций или последнего послания не оставила. Она умерла, обвиняя маленькую дочку в том, что та стала причиной ее несчастий, потому что оказалась не мальчиком.

Маленькая принцесса была в большой опасности, грозившей ей со стороны отца, как и ее единокровная сестра Мария, когда Анна Болейн сменила ее мать – испанку Екатерину Арагонскую. Воспитатели Елизаветы, понимая, в каком она находилась сложном положении, были ошеломлены629. И у них имелись на то основания, потому что вскоре Генрих заставил парламент провозгласить Елизавету незаконнорожденной, точно так же, как раньше уже поступил с Марией, вместе с которой послал ее жить.

Вскоре после того, как Елизавете исполнилось четыре года, новая королева – Джейн, родила Эдуарда, долгожданного сына и наследника Генриха. Когда Елизавету и Марию привели на крестины их единокровного брата, им пришлось идти мимо представлявших собой жуткое зрелище гниющих конечностей и отрубленных голов, почерневших от кипящей смолы, прибитых гвоздями к стенам, на эстакадах и перекрытиях повсюду возвышавшихся столбов и памятников замученным и убитым, незабываемых напоминаниях о жестокости репрессий Генриха. В последнем случае его жертвами стали повстанцы «Благодатного паломничества»630. Бывших принцесс, теперь формально объявленных незаконнорожденными, наверное, бросал в дрожь или даже в слезы тот факт, что их отец, убивший мать Елизаветы, был способен на такие ужасные вещи.

Следующие впечатления от брака Елизавета получила, когда Генрих решил снова жениться после преждевременной естественной смерти Джейн Сеймур. Однако, впервые увидев свою нареченную Анну Клевскую, по общему мнению слывшую красавицей, он пришел в ярость. У нее «не… светлый цвет лица , – проревел он, – но… как будто загорелый … Я не люблю ее». Он не мог отказаться от женитьбы на ней, но не стал с ней спать и очень скоро развелся.

Вскоре Генрих опять женился. На этот раз его невестой стала молодая Екатерина Говард, сирота, в прошлом которой был опекун со скотскими замашками и совративший ее старший по возрасту мужчина Фрэнсис Дерем. Она продолжала изменять королю – с курьером Томасом Калпепером. Когда шантажисты и интриганы донесли об этом Генриху, королева Екатерина Говард тоже была обезглавлена. После этого распространился сомнительный слух о том, что перед смертью она прошептала: «Я умираю королевой Англии, но я бы предпочла умереть женой Калпепера», что вызвало направленную против нее бурю народного негодования.

Последняя жена Генриха – Екатерина Парр, до свадьбы с ним ранее уже состояла в браке с двумя другими немолодыми мужьями631, и Генрих стал ее третьим супругом. Она была добра к брошенной всеми Елизавете, устроила ее при дворе и курировала ее воспитание. Новая жена еще не успела Генриху наскучить, как он скончался. Елизавете было тринадцать лет, ее восстановили в правах принцессы, которой полагалось преклонять колени перед девятилетним братом, не особенно приятным Эдуардом.

В подростковом возрасте Елизавете пришлось столкнуться еще с одним браком, прибавившим ей непосредственного отрицательного опыта. Когда ей было четырнадцать лет, Екатерина Парр вышла замуж за адмирала Томаса Сеймура. Екатерина уже была от него на сносях, когда адмирал украл у нее ключ от спальни Елизаветы и мог без приглашения заходить к ней в комнату, стаскивать девочку с постели, обнимать и целовать, шлепать по попке, все это время пересыпая речь непристойными шуточками. Сначала он пытался заманить Екатерину, чтобы та присоединилась к нему в развлечении, которое он называл щекоткой Елизаветы в кровати.

Однажды Екатерина держала падчерицу за руки, пока Сеймур резал ее платье на сотню кусочков.

Елизавета пыталась сопротивляться, смотрела в книгу, делая вид, что читает, когда он с ней пытался говорить, а если заранее знала о его приходе, пряталась за занавесками. Его внимание к ней возрастало – он прокрадывался к ней в спальню по ночам с голыми ногами, хотя и в ночной рубашке. При дворе стали распространяться сплетни и слухи. Как-то раз Екатерина застала его одного с Елизаветой на руках. Она немедленно отослала падчерицу прочь. Елизавета, развитая не по годам и достаточно опытная в житейских делах, поняла последствия своего изгнания. Когда спустя год Екатерина умерла, Елизавета отказалась писать адмиралу письмо с выражением соболезнований. «Я не стану этого делать, потому что это ему не нужно», – с горечью сказала она632.

Несмотря на смерть Екатерины, скандал продолжал донимать Елизавету. Речь шла о том, что за этими действиями стояло нечто большее, чем обычное совращение. Хотя моральные устои и любовь к Екатерине вынуждали Елизавету противиться его домогательствам, ее привлекали красота и жизнерадостность Сеймура. Удаление от двора стало для Елизаветы сокрушительным, унизительным и очень опасным ударом. До нее дошел слух о том, что Сеймур надеялся на то, что Екатерина скончается при рождении ребенка и тогда он сможет жениться на подраставшей принцессе, а она – Елизавета, уже якобы родила от него незаконнорожденного ребенка, а сейчас снова была беременна. Елизавета еще была подростком, но уже получила суровый урок: поскольку она была принцессой, ее флирт оказался вопросом, связанным уже не столько с ее сердечными делами, сколько с делами государственной важности.

Стало очевидно, что Сеймур – теперь подозрительно веселый вдовец – пытался на ней жениться. Тем временем его обвинили в государственной измене, и Елизавета должна была отвечать на вопросы о ее участии в разрабатывавшихся им планах. У нее хватило здравого смысла написать лорду-протектору письмо в свое оправдание, назвав слухи «бесстыдной клеветой», и предложить предстать перед судом, где плоский живот мог бы подтвердить ее невинность. Она также отметила, что не вышла бы замуж без согласия Тайного совета633, и это положение впоследствии она всегда оставляла неизменным. В конечном итоге Сеймур был обезглавлен, а Елизавета оправдана, хотя в последующие два года слухи продолжали распространяться, а ее брат король Эдуард отказывался принимать ее при дворе.

Получив передышку, Елизавета извлекла из этих событий бесценные уроки. Ее предали болтливые и беспечные языки женщин из ее собственной прислуги. Ничто из того, что она делала, не оставалось тайной для этих женщин, почти все свои дни проводивших вместе с ней и всегда представлявших потенциальную угрозу подглядывания и подслушивания. (Когда она была королевой, ей прислуживали восемнадцать женщин.) С тех пор она стала соответствующим образом вести себя в частной жизни.

Другой урок, который Елизавета извлекла из тех событий, состоял в том, что ее тело принадлежало не ей, а Англии, и что ее брак был политическим событием, в отношении которого решения принимали и одобряли государственные советники. И когда этому надлежало случиться, ей следовало быть девой, ее репутацию не должно было омрачать ни единое пятнышко, ничто в ней не могло вызывать и тени подозрений. Ведь в мире, где она жила, как Елизавета усвоила на примере многочисленных браков Генриха, даже намек на неверность королевы легко мог стоить ей головы. Вскоре ей стало ясно, что решением огромного числа потенциальных проблем для нее могло стать сохранение девственности.

Замечательная одаренность Елизаветы и очень неплохое образование также усиливали ее ощущение личной независимости и честолюбия. Несмотря на тяжелое детство, у нее было несколько прекрасных кембриджских преподавателей. Она бегло говорила на пяти или шести языках, серьезно изучала классическую литературу и прекрасно разбиралась в рисовании и поэзии (позже она покровительствовала Шекспиру и защищала его). У нее был замечательный каллиграфический почерк, она великолепно танцевала, была прекрасным музыкантом. Елизавета отлично знала историю, политику и дипломатию, как с формальной стороны, так и то, что происходит за кулисами. Разбиралась она также в финансах и бухгалтерской отчетности. Она никогда не лезла за словом в карман, быстро и находчиво наносила ответный удар, прекрасно писала на элегантном, утонченном английском языке.

Характер у нее был несгибаемый, железная воля, о которой еще в детстве упоминали ее няньки, с течением времени лишь окрепла. Когда Елизавета была расстроена или злилась, она могла ругаться и сыпать проклятьями, плеваться и даже стукнуть кулаком. Когда ей было смешно, она могла кататься со смеху. Она любила охотиться и устраивать розыгрыши. В еде была умеренна, а прихорашиваться любила сверх меры, покрывала лицо косметикой, одевалась в невероятные платья, голову покрывала искусно сделанными париками, украшала себя восхитительными драгоценностями.

Елизавета продолжала жить жизнью незамужней дамы. После неудач с планами Генриха по ее обручению в детстве королева Мария, которую многие с ненавистью называли Марией Кровавой из-за крови, пролитой в ходе преследований тех, кто не исповедовал католичество, без особых успехов пыталась найти своей единокровной сестре какого-нибудь католического принца. Молодая Елизавета, к тому времени уже набравшаяся достаточно опыта в искусстве борьбы за выживание, избрала для себя самый безопасный путь и поклялась, что «не выйдет замуж, даже если ее посватают за королевского сына». Тем не менее Мария и ее испанский супруг продолжали вести переговоры о муже для принцессы, а та настойчиво продолжала отказываться от всех предложений такого рода.

Позже, в 1558 г., после смерти Марии, скончавшейся в глубокой печали от серии ложных беременностей и вполне реальной болезни, Елизавета стала королевой. Ее восшествие на престол оказалось крупной удачей христианства, а ее замужество обрело размах политической и дипломатической проблемы первостепенной важности. В Совете и палате общин этот вопрос обсуждался ad nauseum634. Без всяких сомнений, он вполне мог быть самой распространенной темой разговоров среди образованных людей по всей Европе. Советники Елизаветы поверхностно оценивали кандидатов по их личным качествам, отметая действительно отвратительных, уродливых или бестолковых мужчин635, придавая гораздо большее значение их национальным и семейным связям, финансовому положению, религиозной принадлежности и профессиональному опыту. Елизавета получала от развития интриги немалое удовольствие и побуждала своих советников предлагать как можно больше имен, повсеместно возбуждая надежды, сея панику и способствуя распространению слухов. В конце концов палата общин обратилась к королеве с просьбой выйти замуж. Открыто в обращении об этом не говорилось, но в тексте его ощущалась паника в связи с тем, что у незамужней королевы не могло быть наследника. А потому она вполне могла стать жертвой убийства или свержения представителями побочной линии претендентов на престол, начиная с ее родственницы королевских кровей Марии, королевы Шотландии, казненной по ее приказу в 1587 г.

Ответ Елизаветы был пространным, любезным и однозначным. Она изменит свое положение одинокой женщины, когда ее благословит на то Господь, а до тех пор будет править, всегда исходя исключительно из интересов Англии. В отличие от других представителей королевского семейства – на память приходит ее покойная единокровная сестра Мария со своим мужем-католиком, – она бы никогда не принесла в жертву национальным или религиозным интересам брачные или личные соображения. «В конце концов, – делала она вывод, на удивление точно предвосхищая будущее, – для меня будет достаточно, если на мраморном надгробии напишут, что королева, правившая столько-то времени, жила и умерла девой»636.

Это соответствовало истине постольку, поскольку все так и развивалось, но мотивы Елизаветы были значительно более сложными. Она прекрасно отдавала себе отчет в последствиях неразумно выбранного мужа, как в случае с Марией. Равным образом, она знала о том, насколько успешно можно было бы манипулировать политикой и дипломатией, ведя бесконечные переговоры о будущем браке, которые в конечном итоге завершились бы ничем, позволив ей выйти сухой из воды и сразу же пробудить надежды на союз с другим кандидатом или поклонником. Более того, что брак мог предложить ей лично? Она уже была королевой, невероятно богатой и надежно защищенной. Она была способна вызывать восхищение – притворное или подлинное – любого мужчины в своем королевстве. Замужество могло лишь ограничить ее независимость, уменьшить власть и подвергнуть испытанию ее очень ограниченное терпение. Кроме того, оно могло угрожать стабильности нации, как это случилось в связи с браком Марии Тюдор и Филиппа.

Ни один мужчина не мог выиграть ее руку, но сердцем своим Елизавета могла распоряжаться так, как ей было угодно. Она бурно влюблялась, обычно в привлекательных мужчин моложе ее. Самой продолжительной ее привязанностью, так и не доведенной до логического завершения, был Роберт Дадли, позже ставший графом Лестером. Он был женатым мужчиной, странная смерть супруги которого – она сломала шею во время несчастного случая, когда ее муж оставался вместе с Елизаветой, – привела к распространению самых разных зловещих слухов о том, насколько удобной оказалась ее смерть.

Любовь Елизаветы к «милому Робину» продолжалась тридцать лет, и когда в 1588 г. он скончался, она уединилась в своей комнате и отказывалась кого бы то ни было принимать. В конце концов ее самые приближенные сотрудники рискнули приказать выбить дверь покоев королевы, чтобы можно было к ней войти и поговорить. Глубокая привязанность Елизаветы к Робину не помешала ей по дипломатическим причинам рассматривать возможность его женитьбы на Марии, королеве Шотландии. Но сама она не хотела принимать участия в его браке. «Здесь я буду единственной хозяйкой, а у меня никакого хозяина не будет!» – как-то крикнула она ему во время ссоры637.

Лестер, со своей стороны, никогда не рассчитывал на то, что она выйдет за него замуж, потому что, когда ей было восемь лет, она поклялась остаться незамужней. «Мне ненавистна мысль о браке по той причине, что я не смогу раскрыть для себя родственную душу»638, – призналась она однажды лорду Суссексу. Причины этого остаются загадочными, но некоторые из них нетрудно себе представить.

На протяжении жизни Елизавета гордо выставляла напоказ свое мучительное положение незамужней женщины и заигрывала с иностранными дипломатами, намекая на разные брачные предложения. Каждый раз, когда это происходило, ее нравственность подвергалась тщательному исследованию, в ходе которого служанки, придворные дамы и царедворцы выражали готовность поделиться своими откровениями в отношении королевы. Их суждения всегда оставались неизменными:
ее правдиво и искренне хвалили и славили за непорочность и королевскую честь, и… не было ничего, что можно было бы вменить ей в вину; а вся клевета, которая о ней распространялась, порождалась завистью, злобой и ненавистью639.
Елизавета проходила любые проверки, но до заключения брака дело доводить отказывалась. Парламент и ее советники, обеспокоенные вопросом о ее преемнике, приводили доводы о том, что брак был не столько ее личным делом, сколько важнейшим вопросом для будущего Англии, и оказывали на нее давление с тем, чтобы она приняла какое-то решение. В ответ Елизавета выступала в защиту своей девственности и незамужнего положения: она была законопослушной англичанкой и собиралась выйти замуж, «как только представится подходящий случай… и хоть я женщина, но мне достанет храбрости, чтобы держать ответ за то место, на котором я нахожусь, как всегда поступал мой отец. Я ваша миропомазанная королева»640.

Королева-девственница создала вполне определенную модель отношений. Она поощряла поклонников тратить время на долгие разговоры, а потом отвергала их. Это работало к ее политической выгоде, поскольку потенциальные поклонники, рассматривая ее в качестве подходящей партии, не хотели создавать ей проблемы. Единственным исключением здесь был Франсуа, герцог Алансонский. Когда они встретились, ему было двадцать три года, а ей в два раза больше. В течение одиннадцати лет Елизавета колебалась между любовью и безразличием к нему. В конце концов она обсудила их отношения со своими советниками, и их равнодушное одобрение испугало ее так же сильно, как народное возмущение при известии о возможности настолько неподходящей партии.

К концу жизни дева, которая так часто любила и была любима, которая флиртовала, возбуждала надежды, искала расположения, ссорилась и даже казнила кавалеров, распрощалась со своей самой большой любовью – парламентом английского народа. Ни один принц не любит своих подданных больше, чем я, заявила она, и ни одна королева не могла быть счастливее, чем я, рискуя за них своей жизнью. Хоть она была женщиной, Господь даровал ей мужское сердце, в котором никогда не было места для страха перед любыми внутренними или внешними врагами.

23 марта 1603 г. умиравшая Елизавета призвала архиепископа Уайтгифта, своего «маленького черного супруга», которому она благоволила, поскольку, как и она, он соблюдал целибат641. Уайтгифт встал у ее постели на колени, взял ее за руку и в течение нескольких часов беспрестанно читал молитвы, пока она не заснула. Королева скончалась во сне, и позже странствующие сказители и певцы горько сетовали:
Она сама творила суд и правила народом,

Ни одному мужчине отчета не давая,

Сама решала все вопросы, такая деловая,

Всего лишь женщиной она была, храня свободу642.
В этой песенке отразилась вся жизнь Елизаветы. Прежде всего, она была английской королевой и, в отличие от своего отца, который по собственному желанию мог жениться и разводиться, знала, что супруг-мужчина мог подорвать ее авторитет, разделить с ней власть, унизить ее и навредить ей. Точно так же, как монахини были Христовыми невестами, Елизавета была невестой Англии, хоть и взгляд ее блуждающий не всегда украшал красивое лицо, и мышечная структура подводила, и убедительно льстивый язык не всегда был уместен. Ее детские душевные травмы, причиненные трагическими супружескими неудачами Генриха, и тот факт, что ее чуть было не совратил адмирал Томас Сеймур, со всеми своими последствиями стали для будущей королевы жестоко усвоенными уроками. Собственные политические представления укрепили ее взгляд на брак, по крайней мере, на ее отношение к собственному замужеству.
Если бы я была молочницей с ведром в руке… то не вышла бы из этого несчастного незамужнего состояния, чтобы сравняться с величайшим из монархов. Дело не в том, что я осуждаю брачный союз двух людей или неверно о нем сужу, просто обстоятельства бывают вызваны необходимостью и не могут располагать собой для другого образа жизни643.
Важно помнить, что Елизавета приравнивала сексуальные отношения к браку – она сделала так, что моральные нормы ее придворных были самыми высокими в Европе, – и, поскольку она вызывающе отвергала ограничения брака, выбрала целибат. Ее королевская власть и престиж имели гораздо большее значение, чем обычная романтическая любовь, удовольствие испытывать которую королева себе свободно и открыто позволяла, никогда не забывая, что в отношениях она пользовалась огромным преимуществом своего высокого положения. Елизавета была слишком умной и честолюбивой, чтобы подчиниться мужчине, и использовала свою широко известную девственность как стену, защищавшую ее от любого, кто хотел слишком близко подобраться к браздам правления. Последовательно выполняя точные пожелания своих советников и парламента о замужестве и предоставлении Англии преемника, она укрепила собственную власть и сделала то, что никогда не удавалось сделать ни одной другой женщине: дала свое имя целой эпохе.

Флоренс Найтингейл



644

«Жизнь моя состоит из страданий в гораздо большей степени, чем из чего-то другого, разве не так, Господи?» – писала Флоренс Найтингейл в отчаянии от бессмысленности существования под крышей родительского дома. К тридцати одному году ее привилегированная жизнь с матерью Фанни и сестрой Парфой была ограничена бесконечными светскими визитами, приглашениями на чай и приемами. У Флоренс все эти занятия вызывали отвращение, даже благотворительные балы и концерты, на которых «люди обманывают собственную совесть и закрывают на это глаза»645.

Более десяти лет тому назад, 7 февраля 1837 г., с ней говорил Господь и призвал ее к себе на службу. Но в отличие от послания, полученного Жанной д’Арк, у Флоренс не сложилось определенного представления о том, что должна была представлять собой эта служба.

В любом случае, ее родители выступали против желания дочери овладеть какой-то профессией и сделать карьеру. В викторианской Англии женщинам, подобным Флоренс, следовало выходить замуж. Она вполне могла стать для кого-то прекрасной парой – привлекательная, состоятельная, умная, свободно говорившая на нескольких языках, начитанная, энергичная, остроумная. Она «обожала» своего многолетнего поклонника Монктона Милнза, но через девять лет ухаживаний его отвергла. Позже она ужасно страдала, когда он в редких случаях заговаривал с ней, но никогда не жалела о принятом решении. Монктон мог бы удовлетворить ее интеллектуальную и страстную натуру, поясняла Флоренс, но
я по природе человек нравственный и активный, и мне необходимо удовлетворять мои порывы, а в жизни с ним я не смогу этого достичь. …Я могла бы найти удовлетворение, проведя жизнь с ним и объединяя наши неодинаковые силы в некоторых крупных вопросах. Я не могла бы удовлетворить свои порывы, проведя с ним жизнь и занимаясь проблемами общества и организацией его внутреннего устройства.
Господь, как ей казалось, выделил ее, чтобы она относилась к незамужним женщинам, которых Он «подготовил бы… в соответствии с их призванием»646. Ее семейство пришло в ярость. Флоренс отвергла кандидатуру прекрасного мужа. Семейные дрязги переросли в ожесточенные баталии.

В тридцатый день рождения Флоренс вошла в конфликт с собственной жизнью: «Сегодня мне исполнилось тридцать лет – возраст Христа, когда он начал исполнять свою миссию. Хватит мне заниматься детской ерундой. Никакой больше любви. Никаких браков. Теперь, Господи, позволь мне думать только о Твоей воле, о, Господи, о Твоей воле, Твоей воле»647. Постепенно эта воля ей раскрылась: она должна посвятить жизнь уходу за больными – уходу за разинями, пьяницами, проститутками и преступниками.

Больницы, существовавшие в то время, были рассадниками нечистот, разложения, осквернения и смерти. Лишь самые нищие и доведенные до отчаяния люди могли пойти в учреждение, полы которого были скользкими от рвотной массы, фекалий и крови, где пациентов клали вместе на грязные кровати без белья и хирурги, как было заведено, в рутинном порядке совращали дегенеративных медицинских сестер.

Периодически родители Флоренс с раздражением отказывались даже думать о ее просьбе о вступлении в этот мир. И вновь Флоренс была в отчаянии. «На тридцать первом году жизни ничто меня не влечет, только смерть, – писала она. – Почему, Господи, я не могу быть довольна жизнью, которая нравится огромному числу людей?.. Господи, что мне делать?»648. В конце концов она восстала – заставила родителей разрешить ей поехать в Германию на курс обучения в медицинском учреждении, Институте в Кайзерверте-на-Рейне. Родственники ожесточенно сопротивлялись по каждому вопросу. Сестра Парфа бросила ей в лицо браслеты с такой силой, что Флоренс упала в обморок. Но, несмотря на это, она уехала в Кайзерверт.

Занятия в институте начинались в 5 утра и заканчивались ночным чтением Библии. Пища для бедных, скромный приют и указания по уходу – оценки отсутствуют. Эти вопросы для нее не имели значения, поскольку к тому времени Флоренс определила свое призвание. «Это жизнь, – писала она матери. – Теперь я знаю, что значит жить и любить жизнь… Мне не нужно другой земли, другого мира, кроме этого»649.

Когда она вернулась домой, противодействие семьи ее планам не сократилось. Тем не менее Флоренс удалось отстоять свою позицию, и в 1853 г. ей предложили должность управляющей Института ухода за больными дамами. Хоть она терпеть не могла милосердных дам, руководивших этим учреждением, и пренебрежительно называла их «модными задницами», ей удалось преодолеть враждебность семьи и принять предложение. Когда она вышла на работу, «модные задницы» пришли в ужас от ее энергии и энтузиазма. Вся их деятельность была реорганизована, исходя из революционного принципа, гласящего, что первостепенной ценностью является пациент, а ведущие специалисты Института теперь должны были принимать всех больных женщин, а не только тех, которые принадлежали к Англиканской церкви.

Современница событий, известная писательница Элизабет Гаскелл оставила описание Флоренс, изобразив ее как целеустремленную, сострадательную, но холодную женщину, в чем-то напоминавшую святую. Мягкий голос и кроткие манеры создавали неверное представление о ее несгибаемом характере и неодолимой силе личности. У нее были скорее мотивы или причины, чем друзья, и она, по словам Гаскелл, находилась где-то между Господом и остальным человечеством.

Одно из качеств Флоренс составлял строгий целибат, бывший ей не в тягость после того, как она приняла решение не выходить замуж. Для нее это была невысокая цена, уплаченная за свободу от замужества. Флоренс гармонично добавила целомудрие и возможность заниматься профессиональной деятельностью, к которой призвал ее Господь, к своему образу жизни, становившемуся все более суровым. Даже тесные отношения с мужчинами, относившимися к ней с глубоким уважением, видимо, были лишены чувственной наполненности. Вместо этого она всегда вызывала их восторженное восхищение беспрестанной тяжелой работой над делом, занимавшим ее в каждый данный момент. Это не несущее в себе никакой угрозы рвение позволяло Флоренс без проблем иметь дело с самыми важными должностными лицами того времени – врачами, политиками и военными офицерами – без малейшего намека на скандал. Такое положение распространялось даже на ее зятя, женившегося на Парфе только после того, как Флоренс ему отказала.

Следующий этап миссии Флоренс состоял в том, что с улицы Харли в Лондоне она переехала сначала в Скутари в Турции, а потом в Крым в качестве управляющей госпиталем. С группой медсестер и монахинь в 1855 г. она оказалась в здании, где не стихали вопли и стоны раненых солдат, умиравших от плохого питания, гангрены и инфекций, где больничные палаты кишели крысами, были полны гниющего мусора и даже разлагавшихся трупов. Вместе с тем там не хватало мебели, операционных столов, посуды для приготовления пищи и припасов. В тесном подвале были собраны двести голодных женщин, ругавшихся друг с другом, болевших и умиравших. Снаружи содержимое засорившихся общественных уборных переливалось через край, наполняя воздух зловонием.

Несмотря на эти жуткие условия, худшим врагом Флоренс были формализм и бюрократизм, поскольку врачи отказывались даже признавать ее существование. Ее не допускали в отделения, и она должна была ждать за дверями, пока ряд случайностей после битвы под Балаклавой не заставил враждебно к ней настроенных врачей допустить ее в свой круг. Полученные в сражениях раны, холера, обморожения и дизентерия косили войска. Трое из четверых солдат болели или были ранены. Флоренс боролась за их спасение, мыла, кормила, утешала и выслушивала их, собирала средства, ходила смотреть за ними по ночам, держа в руках один из своих ставших известными турецких фонарей, за счет чего ее прозвали «леди со светильником». В итоге смертность в госпитале понизилась с 42 до 2,2 процента.

Флоренс стала героиней и для своих пациентов, и для широкой публики. Тем не менее она знала: если бы не общественная поддержка, очень мешавшая военным властям от нее избавиться, многие военные врачи и чиновники принесли бы ее в жертву как Жанну д’Арк. Ей удалось совершить чудеса, но только благодаря тому, что она бросала вызов властям, заручившись поддержкой влиятельных людей, в числе которых была королева Виктория, а также за счет того, что железная воля помогала ей устанавливать свои системы и ценности.

Из-за бессонных ночей, нехватки пищи и непрестанного напряжения от постоянного ухода за больными, управления и интриг Флоренс повредила и собственное хрупкое здоровье. Она дважды тяжело болела, возможно в результате нарушений, вызванных посттравматическим стрессом, продолжавшихся всю ее оставшуюся жизнь650. Вернувшись в Англию, она стала одеваться как монашка в простые черные платья и строгие чепцы. Она была истощена от болезни и умеренной диеты. Ее спокойная печаль происходила от горя, испытываемого ею от гибели солдат, оставшихся лежать в крымских могилах, а также от не покидавших ее воспоминаний о войне. Однако раны, кровь и дизентерия, холод, жара и голод мучили ее не так сильно, как «отравления, пьяное зверство, деморализация и беспорядок со стороны нижних чинов; ревность, подлость, безразличие, эгоистическая жестокость со стороны начальства»651.

Став наполовину инвалидом, вторую половину столетия Флоренс провела, лежа на диване или в кровати со своими персидскими кошками. К ней нередко наведывались и раздражали навязчивым присутствием демонстративно бестактные мать и сестра. «Все дела Парфы и мамы сводились к тому, что они лежали на двух диванах и просили друг друга не уставать, ставя цветы в воду», – говорила она с отвращением652. Женщины семейства Найтингейл могли составить объект для изучения различий между людьми. Так, ее мама и Парфа двигались по жизни, стараясь ничем себя особенно не обременять, а Флоренс, постоянно критиковавшая их лень, требовала рабской преданности от друзей и почитателей и в совместной работе относилась к ним так же беспощадно, как к себе самой.

Оставшуюся часть жизни Флоренс вела дела, оставаясь в постели. Она готовила доклады, разоблачительные материалы и проекты: о строительстве больниц, здравоохранении индейцев, реформе работных домов, первой в мире системе подготовки медицинских сестер, профессию которых она в одиночку трансформировала с невзрачного занятия для тех, кто жил чуть ли не на дне общества, в уважаемое, даже благородное призвание. Кроме того, она написала книгу «Как нужно ухаживать за больными», до сих пор представляющую собой одну из лучших работ на эту тему. «Никогда не позволяйте, чтобы пациента намеренно будили, это sine qua non 653 хорошего ухода за больным, – писала она. – Если после мытья больного вы снова должны надеть на него ту же самую пижаму или ночную рубашку, всегда сначала подогревайте ее на огне». И: «Каждая санитарка должна тщательно следить за тем, чтобы в течение дня часто мыть руки. Если она и лицо будет часто мыть, тем лучше»654. И так далее – длинный перечень добрых рекомендаций, полных здравого смысла.

В конце долгой жизни Флоренс ни разу не дала понять, что сожалеет о решении стать медицинской сестрой, а не выйти замуж. Она также очень настойчиво советовала другим женщинам
избегать… разговоров о «правах женщин», которые побуждают женщин делать все то, что делают мужчины просто потому, что это делают мужчины… как и разговоров, побуждающих женщин не делать ничего из того, что делают мужчины, просто потому, что они – женщины… Конечно, женщина должна делать лучшее из того, что она может делать, чем бы это ни было , и тем самым вносить свою лепту в Божий мир, не обращая внимания на все эти пустые разговоры655.
До самого конца ее всегда активный, пытливый разум был занят вопросами, связанными с идеологией и соображениями, которые ее беспокоили постоянно. Ценой ее собственного успеха был личный бунт, но когда она скончалась в возрасте девяноста лет, на ее счету было огромное число свершений. Флоренс восхищались и переписывались с ней многие самые высокопоставленные люди королевства, включая королеву Викторию. Она измеряла свою дружбу и свою жизнь достигнутыми целями – все остальное для нее не имело значения. На жизнь Флоренс смотрела не как на путешествие, а как на пункт назначения. Это было для нее непреложной истиной с ранних лет, когда она отказалась от удушающей обстановки викторианского замужества и, бросив вызов естественному порядку благоустроенного мира, предпочла ему целибат и свободу.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16

перейти в каталог файлов


связь с админом