Главная страница
qrcode

Иегуди Менухин обратный перевод с английского перевод с русского Антонины В. Буис свидетельство


НазваниеИегуди Менухин обратный перевод с английского перевод с русского Антонины В. Буис свидетельство
Дата26.11.2019
Размер4,77 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаTestimony.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#158192
страница1 из 35
Каталог
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35
К 25-летию первого издания Свидетельство Воспоминания Дмитрия Шостаковича записанные и отредактированные Соломоном Волковым С новым предисловием Владимира Ашкенази Невыносимый ужас затравленного гения.
Иегуди Менухин ОБРАТНЫЙ ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО Перевод с русского Антонины В. Буис
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Воспоминания Д. Д. Шостаковича, записанные и отредактированные С. Волковым В московской квартире Шостаковича. Слева направо жена композитора Ирина, его любимый ученик Борис Тищенко, Дмитрий Шостакович, Соломон Волков. На стене – портрет
Шостаковича работы Бориса Кустодиева. Подпись под фотографией Дорогому Соломону Моисеевичу Волкову на добрую память. Д. Шостакович. 13 XI 1974. На память о наших разговорах о Глазунове, Зощенко, Мейерхольде. Д.Ш.»
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Воспоминания Д. Д. Шостаковича, записанные и отредактированные С. Волковым ВСТУПЛЕНИЕ Мое знакомство с Шостаковичем состоялось в 1960 году, когда я оказался первым рецензентом в ленинградской газете премьеры его Восьмого квартета. Шостаковичу было тогда пятьдесят четыре. Мне — шестнадцать. Я был его ярым поклонником. В России, изучая музыку, невозможно еще в детстве не встретиться с именем Шостаковича. Я помню, как в
1955 году мои родители вернулись с концерта камерной музыки очень взволнованными Шостакович с несколькими певцами впервые исполнил свой Еврейский цикл. В стране, которую еще недавно захлестывали волны антисемитизма, знаменитый композитор посмел публично представить сочинение, которое говорило о евреях с жалостью и состраданием. Это стало одновременно и музыкальными общественным событием. Так я узнал имя. Знакомство с музыкой произошло несколько лет спустя. В сентябре 1958 года Евгений Мравинский исполнил Одиннадцатую симфонию Шостаковича в Ленинградской филармонии. Симфония (написанная после венгерского восстания 1956 года) была посвящена противостоянию простых людей и правителей во второй части ярко, с натуралистической точностью изображена казнь беззащитных людей. Поэтика шока. Впервые в жизни я шел с концерта, думая не о себе, а о других. И поныне для меня главная сила музыки Шостаковича — именно в этом. Я бросился изучать все произведения Шостаковича, которые мог раздобыть. Тайком вытащил в библиотеке, изпод груд книг, фортепьянное переложение оперы Леди
Макбет Мценского уезда. Получение Первой сонаты для фортепьяно потребовало специального разрешения. Ранний, левый Шостакович был еще официально запрещен. Его еще ругали на уроках истории музыки ив учебниках. Чтобы изучать его музыку, молодые музыканты тайно собирались небольшими группами. Каждой премьере предшествовала схватка — тайная или явная — в прессе, в музыкальных кругах, в коридорах власти. В ответ на громкие вызовы публики Шостаковичу приходилось вставать с места и неловко подниматься на эстраду. Мой кумир шел мимо меня, покачивая своей маленькой вихрастой головой. Он выглядел совершенно беспомощным, хотя, как я убедился позже, это было обманчивое впечатление. Я жаждал помочь ему любыми доступными мне средствами. Возможность пообщаться появилась после премьеры Восьмого квартета — выдающегося произведения ив некотором смысле, его музыкальной автобиографии. В октябре
1960 года газета напечатала мою восторженную рецензию.
Шостакович прочитал ее — он всегда внимательно читал отклики на свои премьеры. Меня представили ему. Он сказал какие-то дежурные фразы, и я был на седьмом небе. За следующие несколько летя написал еще несколько статей о его музыке. Все они были изданы и сыграли свою роль, большую или меньшую, в музыкальном процессе того времени. Я узнал Шостаковича в годы его, возможно, самого большого недовольства собой. Могло показаться, что он пытается дистанцироваться от своей собственной музыки. Внутренняя — не внешняя — трагичность его положения стала мне ясна, когда весной го я помогал в организации фестиваля музыки Шостаковича. Это был первый фестиваль такого рода в Ленинграде, городе, где композитор родился и где были исполнены его симфонии, хоры, и многие камерные сочинения. Я говорил с Шостаковичем о событиях, связанных с фестивалем, в его опрятном гостиничном номере. Он явно нервничали избегал вопросов о своих последних работах. Сказал с кривой усмешкой, что написал музыку для фильма — биографии Карла Маркса. Затем замолчали лихорадочно забарабанил пальцами по столу.
IV
V
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Воспоминания Д. Д. Шостаковича, записанные и отредактированные С. Волковым Единственный концерт фестиваля, который Шостакович желал популяризировать, был вечер, посвященный работам его студентов. Он требовал, чтобы я согласился стем, насколько это важно. Не подчиниться было невозможно. Я стал изучать музыку его студентов, вникать в рукописи. Одна из них особенно привлекла мое внимание — опера Флейшмана Скрипка Ротшильда».
Флейшман поступил в класс Шостаковича перед войной. Когда фронт подступил к Ленинграду, он записался в отряд добровольцев. Они были обречены, почти никто из них не вернулся. Флейшман не оставил никаких сочинений кроме Скрипки Ротшильда». История этой оперы по рассказу Чехова полна мучительной неопределенности. Известно, что Флейшман начал сочинять оперу с этим названием по предложению Шостаковича. Перед отправкой на фронтон, предположительно, закончил клавир. Но единственное, что доступно исследователям, это партитура, написанная от начала до конца характерным нервическим почерком Шостаковича. Шостакович утверждал, что он только оркестровал работу своего погибшего ученика. Опера — чудесная, чистая и тонкая. Сладко-горький лиризм Чехова передан в стиле, который можно описать только словами зрелый Шостакович. Я решил, что Скрипку Ротшильда» надо поставить во чтобы тони стало. Без Шостаковича это мне бы, наверно, не удалось он помогал всеми возможными способами. Он не смог приехать на премьеру в Ленинград в апреле го, его заменил сын Максим, дирижер. Был бурный, нарастающий успех с великолепными рецензиями. На сцене появилась изумительная опера, и с нею вместе — новый оперный театр — Экспериментальная студия камерной оперы. Я был художественным руководителем студии, первой подобной группы в Советском Союзе. За неделю до премьеры мне исполнилось двадцать четыре года. Позже официальное руководство культуры обвинило всех нас в сионизме несчастного Чехова, несчастного
Флейшмана. Решение гласило Постановка оперы льет воду на мельницу врага, — что означало необратимое закрытие постановки. Это было поражением как для Шостаковича, таки для меня. В отчаянии он написал мне Будем надеяться, что "Скрипка" Флейшмана в конце концов получит заслуженное признание. Но оперу так больше никогда и не поставили. У Шостаковича Скрипка Ротшильда» всегда вызывала чувство неизбывной вины, горечи, гордости и гнева и
Флейшман, и его работа были обречены на забвение. Поражение сблизило нас. Начав работу над книгой о молодых ленинградских композиторах, я обратился к Шостаковичу с просьбой написать предисловие. Он сразу ответил Буду рад встретиться с Вами, — и назначил время и место. Издать книгу согласилось ведущее музыкальное издательство. Я рассчитывал, что Шостакович напишет о связи между молодыми ленинградцами и Петербургской композиторской школой. Вовремя нашей встречи я заговорил с ним о его собственной юности, и сначала встретил некоторое сопротивление. Он предпочитал говорить о своих учениках. Мне пришлось прибегнуть к обману при каждом удобном случае я проводил параллели, будившие ассоциации, напоминавшие ему о людях и событиях прошлого.
Шостакович сдался, когда было пройдено больше половины пути. То, что он, в конце концов, рассказал мне о старых консерваторских временах, было необыкновенно. Все, что я читали слышал ранее, походило на затертую до неузнаваемости акварель. Истории же Шостаковича, краткие, ясные и точные, можно было сравнить с быстрыми, четкими карандашными эскизами. В его рассказах лица, знакомые мне по учебникам, лишались сентиментального ореола. Мой энтузиазм нарастали с Шостаковичем невольно происходило тоже самое. Яне СВИДЕТЕЛЬСТВО
Воспоминания Д. Д. Шостаковича, записанные и отредактированные С. Волковым ожидал услышать ничего подобного. В конце концов, в Советском Союзе память — самая редкая и самая ценная вещь. Ее подавляли в течение многих десятилетий люди знали, что опасно вести дневники и хранить письма. Когда в х начался большой террор, испуганные граждане уничтожили личные архивы, ас ними — свою память. Все, что следовало впредь хранить в памяти, определялось ежедневной газетой. История переписывалась с головокружительной скоростью. Человек без памяти — труп. Как много их прошло передо мной, этих живых трупов, помнивших только официально санкционированные события — и только в официально санкционированной версии Мне казалось, что Шостакович искренне высказывался только в музыке. Мы все читали статьи в официозной прессе, подписанные его именем. Ни один музыкант не относился всерьез к этим высокопарным, пустым декларациям. Люди из более близкого круга могли даже сказать, какой литературный консультант Союза композиторов скроил какую статью. Огромная бумажная гора почти погребла под собой
Шостаковича-человека. Официальная маска прочно слилась сего лицом. Поэтому меня таки ошеломило, когда из-за маски выглянуло лицо. Осторожно. С опаской. У Шостаковича был характерный способ говорить короткими предложениями, очень просто, зачастую скучно. Но это были живые слова, живые сцены. Было ясно, что композитор больше не тешил себя мыслью, что музыка может выразить все, не требуя Во многих случаях Шостаковича даже не просили подписывать, считая такую формальность ненужной. В конце концов, кто бы усомнился в том, что Шостакович, как любой другой советский гражданин, подличает перед вождем и учителем Таким образом, появились восхваления замечательных работ товарища Сталина в Литературной газете (30 сентября 1950 г) за подписью Д. Шостаковича. Он даже не прочитал своего страстного панегирика. словесного комментария. Его работы теперь говорили с нарастающей силой только об одном — о надвигающейся смерти. В конце х статьи Шостаковича в официальной прессе мешали той части публики, которая была ему важна, расслышать правду его музыки, когда она исполнялась. А услышит ли кто-нибудь ее, когда за ним закроется последняя дверь В 1971 году вышла моя книга о молодых ленинградских композиторах и была мгновенно распродана. (До моего отъезда из Советского Союза в м ее использовали по всей стране при изучении современной советской музыки. Предисловие Шостаковича было очень сильно сокращено осталось только то, что говорило о современности, никаких воспоминаний. Это стало для него последним импульсом к тому, чтобы рассказать миру свою версию событий, разворачивавшихся вокруг него в течение полувека. Мы решили начать работу над его воспоминаниями об этих событиях. Я должен сделать это, должен, — говорил он. Водном письме он написал мне Вы должны продолжить начатое. Мы встречались и говорили все больше и чаще. Почему он выбрал меня Во-первых, я был молода именно перед молодежью, больше чем перед кем-либо еще,
Шостакович хотел оправдаться. Я был поклонником его музыки и его самого, я не болтал, не хвастал тем, что он благоволит мне. Шостаковичу понравилось и то, как я работаю, и моя книга о молодых ленинградцах он несколько раз писал мне об этом. Его желание вспоминать, возникшее как бы импульсивно, очевидно, долго вынашивалось. Когда я заговаривало его умерших друзьях, он поражался, слыша от меня о людях и событиях, о которых сам забыл. Это — самый интеллигентный человек из нового поколения, — так в итоге он оценил меня. Я привожу здесь эти слова не из тщеславия, но для того, чтобы объяснить, как этот закомплексованный
VIII
IX
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Воспоминания Д. Д. Шостаковича, записанные и отредактированные С. Волковым человек пришел к своему трудному решению. Много лет ему казалось, что прошлое исчезло навсегда, и ему надо было привыкнуть к мысли, что неофициальная версия событий все еще существует. Вы действительно не думаете, что история — шлюха — спросил он меня когда-то раз. Вопрос сильно отдавал неверием в то, что я смогу его понять я был убежден в обратном. И это также было важно для Шостаковича. Вот как мы работали. Мы садились за стол в его кабинете, ион предлагал мне выпить (отчего я всегда отказывался. Затем я начинал задавать вопросы, на которые он отвечал поначалу кратко и неохотно. Иногда мне приходилось ставить один и тот же вопрос по-разному. Шостаковичу требовалось время, чтобы разогреться. Постепенно его бледное лицо разрумянивалось, и его охватывало волнение. Я продолжал спрашивать, делая стенографические заметки, чему научился за годы журналистики. (Мы отказались от записи на пленку по множеству причини главной из них было то, что Шостакович замирал перед микрофоном, как кролик перед удавом. Это была рефлекторная реакция на его вынужденные официальные выступления по радио) Я нашел удачную формулировку, помогавшую Шостаковичу говорить свободней, чем он привык даже с близкими друзьями Не вспоминайте о себе, рассказывайте о других. Конечно, Шостакович вспоминало себе, но он постигал себя, говоря о других, видя в них свое отражение. Этот зеркальный стиль типичен для Петербурга, города на воде, зыбкого, призрачного. Этот прием любила и Анна Ахматова.
Шостакович уважал Ахматову. В его квартире висел ее портрет, подаренный мной. Сначала мы встречались у Шостаковича под Ленинградом, где был Дом творчества композиторов. Шостакович ездил туда отдохнуть. Это было не очень удобно и затягивало нашу работу, каждый раз делая ее возобновление эмоционально трудным. Дело пошло живее в 1972 году, когда я перебрался в Москву, получив работу в Советской музыке, ведущем музыкальном журнале страны. Я стал старшим редактором Советской музыки. Главной целью моего переезда было оказаться ближе к Шостаковичу, жившему в том же доме, в котором размещалась редакция. И, несмотря даже на то, что Шостакович часто уезжал из города, мы могли теперь встречаться гораздо регулярнее. Работа начиналась сего телефонного звонка — обычно рано утром, когда редакция была еще пуста, — сего дребезжащего, хрипловатого тенора, спрашивавшего Вы сейчас свободны Не могли бы вы подняться сюда И начинались изнурительные часы осторожного исследования. Манера Шостаковича отвечать на вопросы была высокохудожественна. Некоторые фразы, очевидно, оттачивались годами. Он явно подражал своему литературному кумиру и другу, Михаилу Зощенко, мастеру изысканно отточенного иронического рассказа. Его речь пересыпали цитаты из Гоголя, Достоевского, Булгакова и Ильфа и Петрова. Иронические фразы он произносил без тени улыбки. И, наоборот, когда возбужденный Шостакович касался того, что глубоко затрагивало его чувства, нервная улыбка пробегала по его лицу. Он часто противоречил себе. Тогда истинное значение его слов приходилось извлекать из ящика стройным дном. Я вел постоянную борьбу сего чудачеством. Я уходил, совершенно выжатый. Гора стенограмм росла. Я перечитывал их В дополнение к нашей главной работе я также помогал ему во многих менее существенных, но обременительных делах. Шостакович был членом редколлегии Советской музыки, и предполагалось, что он должен давать письменные отзывы на материалы, готовившиеся к публикации. К нему часто обращались за поддержкой, когда возникал конфликт, связанный с музыкой. В таких случаях я выполнял функции его помощника, готовя по его просьбе отзывы, ответы и письма. Таким образом я стал чем-то вроде посредника между Шостаковичем и главным редактором журнала.
X
XI
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Воспоминания Д. Д. Шостаковича, записанные и отредактированные С. Волковым вновь и вновь, пытаясь выстроить из карандашных набросков многофигурную композицию, которая, я чувствовал, таилась в них. Я разделил собранный материал на большие блоки, объединенные, как мне казалось, тематически. Когда я показал эти блоки Шостаковичу, он одобрил мою работу. То, что появилось на этих страницах, явно сильно подействовало на него. Постепенно я сформировал из этого гигантского множества воспоминаний главы по своему усмотрению и отпечатал их. Шостакович читали подписывал каждую главу. Нам обоим было ясно, что этот окончательный текст не может быть издан в СССР я сделал несколько попыток в этом направлении и получил отказ. Я принял меры, чтобы передать рукопись на Запад. Шостакович согласился. Его единственными безоговорочным желанием было, чтобы книгу издали посмертно. После моей смерти, после моей смерти, — приговаривал он. Шостакович не был готов к новым испытаниям он был слишком слаб, слишком измучен болезнью. В ноябре 1974 года Шостакович пригласил меня к себе. Мы немного поговорили, а потом он спросил, где рукопись. На Западе, — ответил я. — Наше соглашение остается в силе. Шостакович сказал Хорошо. Я сказал, что подготовлю заявление, объясняющее, почему его мемуары появились в печати только после его смерти (и впоследствии я послал ему письмо об этом соглашении. В конце нашей беседы он сказал, что хочет подписать мне фотографию. Он написал Дорогому Соломону Моисеевичу Волкову на добрую память. Д. Шостакович. 13 XI 1974». Потом, уже перед самым моим уходом, сказал Постойте. Дайте карточку. И со словами Это вам поможет, — приписал На память о наших беседах о Глазунове, Зощенко, Мейерхольде. Д. Ш Вскоре после этого я обратился к советским властям за разрешением на отъезд на Запад. В августе 1975 года Шостакович умер. В июне го я прибыл в Нью-Йорк, решив издать эту книгу. Я приношу глубокую благодарность тем отважным людям (некоторых из них я даже не знаю по имени, которые помогли доставить рукопись сюда в целости и сохранности. С самого моего прибытия меня поддержал Русский институт Колумбийского университета, научным сотрудником которого я стал в 1976 году. Контакты с моими тамошними коллегами оказались благотворными и полезными. На рукопись немедленно дали отзыв Энн Харрис и
Эрвин Гликс (Ann Harris, Erwin Glikes) из издательства
«Harper&Rows», которым я очень благодарен за советы и внимание. Неоценимую помощь оказал мне мой поверенный Гарри Торчинер (Harry Torczyner). И наконец, я благодарю моего далекого друга, который должен остаться безымянным без его постоянного участия и поддержки этой книги бы не существовало. Соломон Волков,
Нью-Йорк, июнь 1979
XII
XIII
Соломон Волков ВВЕДЕНИЕ На лице человека, лежавшего в открытом гробу, была улыбка. Ямного раз видел, как он смеялся, а иногда и хохотал. Часто хмыкал или усмехался. Ноя не мог припомнить такой улыбки — отчужденной и мирной. Спокойной, счастливой, как будто он вернулся в детство. Или совершил побег.
Шостаковичу нравилась история о Гоголе, одном из его литературных кумиров, — как тот якобы сбежал из гроба. Когда его могилу вскрыли (в Ленинграде, в х годах, гроб оказался пуст. Позже, конечно, недоразумение разъяснилось, тело Гоголя нашли и вернули на место. Но мысль о том, чтобы скрыться после смерти, казалась Шостаковичу очень соблазнительной. Теперь он сбежали его не касался официальный некролог, напечатанный во всех советских газетах после его смерти 9 августа 1975 года На шестьдесят девятом году жизни скончался великий композитор нашего времени Дмитрий Дмитриевич Шостакович, депутат Верховного Совета СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий СССР. Верный сын Коммунистической партии, выдающийся общественный и государственный деятель, художник, гражданин, Д. Д. Шостакович посвятил свою всю жизнь развитию советской музыки, утверждая идеалы социалистического гуманизма и интернационализма И т. д. и т. п, в чугунном бюрократическом стиле. Первой под некрологом стояла подпись Брежнева, затем следовали в алфавитном порядке шеф тайной полиции, министр обороны. (Длинный список завершало действительно незначительное лицо — Владимир Ягодкин, руководитель московской пропаганды, прославившийся только тем, что использовал бульдозеры на выставке диссидентского искусства в сентябре 1974 года) На официальных похоронах, 14 августа, высшие руководители от идеологии толпились вокруг гроба Шостаковича. Многие из них годами делали карьеру на критике его прегрешений. Вороны слетелись, — сказал музыкант и близкий друг Шостаковича, повернув ко мне свое бледное лицо.
Шостакович все это предвидел. Он даже сочинил музыку к стихотворению, которое описало торжественные похороны русского гения другой эпохи, Пушкина Такой уж почет, что ближайшим друзьям — Нет места. В изглавье, в изножье, И справа, и слева — ручищи по швам — Жандармские груди и рожи. Теперь для него уже ничто не имело значения его не могла коснуться еще одна гротескная сцена, еще одна бессмыслица.
Шостакович родился в разгар беспорядков, 25 сентября
1906 года, в Петербурге, столице империи, еще сотрясаемой революционными событиями 1905 года. Городу предстояло дважды в течение десятилетия сменить имя в 1914 году он стал Петроградом, а в 1924 — Ленинградом. Конфликт между властью и народом никогда здесь не прекращался просто иногда он бывал менее заметен. Русские поэты и писатели давно создали жуткий образ Петербурга, города двойников и разбитых жизней. Это был грандиозный проект Петра I, тирана, воздвигшего среди болот ценой бесчисленных жизней безумный символ самодержавия. Достоевский тоже считал, что этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет как дым. Этот Петербург был источником вдохновения, декорацией и местом действия многих произведений Шостаковича. Здесь состоялись премьеры его семи симфоний, двух опер, трех балетов и большинства квартетов. (Говорят, что Шостакович хотел, чтобы его похоронили в Ленинграде, но его похоронили в Москве) Ощущая родство с Петербургом, Шос
XIV
XV
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

перейти в каталог файлов


связь с админом