Главная страница

Опыт конкретно-исторической психологии личности... Издательство Алетейя Санкт-Петербург 2000 удк 159. 923 Ббк 88. 37 Т 54 Толстых А. В


Скачать 6,27 Mb.
НазваниеИздательство Алетейя Санкт-Петербург 2000 удк 159. 923 Ббк 88. 37 Т 54 Толстых А. В
АнкорОпыт конкретно-исторической психологии личности.
Дата26.11.2017
Размер6,27 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаОпыт конкретно-исторической психологии личности...doc
ТипКнига
#49248
страница1 из 14
Каталогlife_reader

С этим файлом связано 9 файл(ов). Среди них: doklad_csr.pdf, 2012.doc, Razmyshlenia_o_giliotine.pdf, tsyom.gif, tishina.gif, prosvet_pub.gif, Sam_sebe_massazhist.gif, sciencelabvk.gif, ShKURA_2.pdf, Опыт конкретно-исторической психологии личности...doc.
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


Александр Толстых
Опыт

конкретно-

исторической

психологии

личности

_________


Издательство

«Алетейя»
Санкт-Петербург
2000


УДК 159.923

ББК 88.37

Т 54
Толстых А. В.

Т 54 Опыт конкретно-исторической психологии личности /

Вступительная статья Ф.Т.Михайлова.— СПб.: «Але-

тейя», 2000. - 288 с.

ISBN 5-89329-197-2
Уникальное исследование, проведенное на стыке наук — философии, истории, психологии, социологии, педагогики, фи­лологии, — позволяет по-новому взглянуть на проблемы станов­ления личности и индивидуальности в современном мире. Автор излагает свою гипотезу о том, как идет процесс развития и самоопределения личности в исторической динамике поколений, что дает возможность в ином масштабе и в ином ракурсе взгля­нуть на многие социально-психологические феномены: от «детей Чернобыля» до «шестидесятников».

Книга представляет интерес для психологов, социологов, философов, педагогов, студентов-гуманитариев.

УДК 159.323

ББК 88.37
Издание осуществлено при финансовой поддержке

Российского Гуманитарного Научного Фонда (РГНФ).

Проект № 99-06-16008

ISBN 5-89329-197-2

© А. В. Толстых, 2000

© Издательство «Алетейя», 2000

© А. Е. Нечаев, оформление, 2000

Абстрактное и конкретное

в психологии

Так ужповелось, и это, увы, совершенно естественно, что пре­дисловия, послесловия и комментарии к посмертным трудам уче­ного пишут благодарные его ученики. Мой случай гораздо печаль­нее: Александр Валентинович Толстых — доктор наук, директор академического, продуктивно работающего института, член-коррес­пондент Российской Академии образования, автор 10 монографий и многих научных статей — был на год моложе моей старшей доче­ри и ушел из жизни сорокалетним. И хотя я не уверен, заслу­жил ли я право на это, но он сам называл себя моим учеником. Однако плох тот пожилой «учитель», если не учится у молодых своих учеников. Потому, сохраняя традицию, я в данном случае в качестве ученика пишу свое предисловие к ныне публикуемым его трудам...

Около двадцати лет тому назад на нашей кухне, часто служив­шей приютом для дружеского круга молодых психологов, медиков и философов — любителей долгих бесед и споров, появился вдруг и прямо из Одессы... ну просто очень молодой человек. Он только что окончил университет и был лет на десять моложе моих постоян­ных гостей, теперь весьма известных и даже именитых. Румяный, веселый, обаятельный, он сыпал заразительно веселыми одесскими анекдотами, нисколько не стесняясь малознакомой аудитории. Он сиял, он весь лучился мальчишеским задором... В нем жили и тре­бовали выхода свежие силы еще не остывшего от побед бомбардира известнейшей одесской футбольной команды «Черноморец», теперь целиком сосредоточенные на взятии новых ворот — неподатливых ворот большой науки. Уже за полночь он убежал в свое общежитие; вслед ему кто-то, не помню уж кто из моих, меланхолически подвел итог нашей встрече: вот и еще один Растиньяк приехал завоевывать Париж...

Что ж, этот кто-то оказался провидцем: прежде всего наш одес­сит легко завоевал сердца и друзей моих молодых, и всех моих до­мочадцев, став для нас нашим Сашей. Он крепко подружился и с
5

Дэвидом, моим стажером из Англии, тогда докторантом Оксфорда1, и с Борисом Элькониным, тогда аспирантом, а ныне блестящим уче­ным, доктором психологических наук, заведующим сразу тремя слав­ными лабораториями, и с Виталием Рубцовым, ныне академиком и директором Психологического института, и с моей младшей дочерью, в то время еще очень маленькой. С ней Саша, забыв про спорящую кухню, мог играть часами, импровизируя в четыре руки на форте­пьяно или сам, сочиняя для нее забавные мелодии. Стал он своим и у Эвальда Ильенкова, редко выходившего из своего дома, но на нашей кухне не раз бывавшего.

Поступив в тот же год в аспирантуру Института общей и педа­гогической психологии Академии педагогических наук СССР, Саша Толстых под руководством известного психолога Давида Фельдштейна защитил кандидатскую диссертацию о личности подростка, да так и остался верен этой теме до конца дней своих, таких, увы, недол­гих. Уже в этой первой его работе прозвучала нетривиальная мысль о месте проблемы личности в детской и возрастной психологии. О ней я после скажу подробнее. Она того стоит. Но тогда для меня уж очень вовремя она подоспела... Со своей темой и мыслью он, оставленный после защиты в институте, и пришел младшим научным сотрудником к нам в Лабораторию теоретических проблем психо­логии деятельности, сразу же попав, что называется, из огня да в полымя.

Дело в том, что руководителем этой лаборатории был автор этих строк, незадолго до того изрядно побитый партийными чиновниками и их подручными философами за теоретическое своеволие на кафедре философии 2-го Московского медицинского института. Но этого мало: старшими научными сотрудниками этой лаборатории были в то время известные инакомыслящие — Анатолий Арсеньев, Владимир Библер, Игорь Виноградов, до того безработный, уволенный за поддержку Алек­сандра Солженицына из «Нового мира» вместе с Твардовским. Да и вообще, компания была хотя и смешанная, но в неприятии идеологичес­кого догматизма единодушная. Так что смесь получилась поистине взрыв­чатая... Правда, до взрыва, разметавшего всех нас и выкинувшего из кресла директора института академика Василия Давыдова — выдающе­гося ученого и нашего общего друга — еще было время. И молодой научный работник Саша Толстых этим временем воспользовался пра­вильно.

Наши лабораторные комнаты на улице Герцена, конечно же, не прославленная шестидесятниками домашняя кухня, хотя в то время и кухня была скорее лабораторией молодой свободной мысли, чем просто трапезной. Однако нечто общее в поведении будущего дирек­тора института и у меня дома, и в институте бросалось в глаза: и там и здесь внешняя отчаянная смелость и самостоятельность суждений почти не скрывали его внутреннюю интеллигентную застенчивость и

______________

1 Дэвид, тяжело переживший смерть Саши, теперь не кто иной, как извест­ный David Bakhurst, professor of Dept. of Philosophy, Queen's University, Kingston, Canada автор большой и замечательной книги: Conscioness and Revolution in Soviet Philosophy. From Bolsheviks to Evald Ilyenkov. Cam­bridge University Press. Cambridge. 1991.
6
вполне тогда простительную робость. Этой глубоко человечной реф­лексивной своей особенности Александр Валентинович не изменил до конца, Я вижу его и сейчас уже директором института, ведущим свой Ученый совет с тем же вниманием к чужой мысли, с той же рефлек­сивной в ней заинтересованностью. Вот и памятная последняя наша встреча...

Мы вместе идем с заседания бюро отделения нашей академии... Саша первый раз рассказывает мне о планах развития института... Ему хочется — и это очень заметно — похвастаться нетривиальной своей идеей, развитию которой должно послужить новое направление науч­ных исследований. Но каждое слово произносится, будто на ощупь, будто ему важнее поспешного чужого одобрения еще раз самому (по реакции слушателя и по своей реакции на нее) проверить обоснован­ность собственной мысли.

Но впервые и особенно заметно эта особенность его характера про­явилась на наших лабораторных посиделках. Еще бы! Владимир Соло­монович Библер — признанный патриарх диалогической философии, одним упруго сжатым словом своим, одним подчеркнуто доброжела­тельным, но точности ответа требующим вопросом мог повергнуть в смущение любого: и самодовольного автора толстых книг, и своего постоянного ученика-единомышленника, не говоря уже о начинающих философах и психологах. А разве не стушуешься при тех же верных и непременных участниках домашних семинаров Библера, посещавших иногда наши собрания, всегда готовых в клочки растерзать каждого, кто, как им покажется, без должного почтения слушает Учителя... Бы­вали у нас и Леня Черняк1, и Слава Сильвестров2, и Саша Митюшин3 — бывшие мои студенты-медики, потом аспиранты и сотрудники разгромленной кафедры философии 2-го Медицинского института — ученики гениального Марка Туровского, никому и никогда не дававшие спуска. Даже Библеру и Арсеньеву. А тут и сам Анатолий Сергеевич Арсеньев с его сарказмом и гомерическим смехом! Тут и глубокий, умный взгляд молчаливого Игоря Ивановича Виноградова, проница­тельно устремленный на говорящего! Что ж говорить о Саше, когда и сам завлаб каждую секунду обычной дискуссии был настороже и ловил каждое их слово.

Так начиналась работа Александра Валентиновича Толстых в большой науке. Потом, после ликвидации лаборатории, он осваивал

__________________

1 Лион Семенович Черняк уже лет пятнадцать как профессор в Бостоне, автор глубоких философских книг и статей, нередко публикуемых после впол­не понятного перерыва в наших изданиях, в том числе и в журнале «Вопросы философии».

2 Вячеслав Владимирович Сильвестров, так же как и Саша, рано ушедший из жизни, доктор философских наук, известный теоретик эволюционной био­логии и культурологии. Онем лучше меня нам расскажет его книга, посмертно изданная в престижной серии «Русские философы XX века»: В. В. Сильве­стров. Культура. Деятельность. Общение. М.: РОССПЭН, 1998. 478 с.

3Александр Александрович Митюшин — кандидат философских наук, автор серьезных и смелых работ, казалось бы, застенчивый и милый, но в спорах остроумный, едкий и глубокий. Я его лет десять не видел. По слухам, он давно уже работает, увы, не в России.
7
экспериментальную часть психологии, что естественно привело его и к психологии социальной, а затем и к социологии. Работал он взах­леб. Стали выходить в свет его книги, статьи... Его имя приобрело вес, его уже нельзя было затмить громким именем его отца — из­вестного философа Валентина Ивановича Толстых. Вот Саша уже и директор Федерального института социологии образования... Очень скоро его избирают директором достославного Центра художе­ственного воспитания Российской академии образования, а на очеред­ном годичном общем собрании академии — ее членом-корреспонден­том. Да, чуть было не забыл, на церемонии защиты им докторской диссертации автор сих правдивых слов был официальным оппонен­том и сейчас сожалеет, что не может включить в текст данного пре­дисловия тот свой разбор всех обоснованных им идей. Вместо этого я вернусь к первой из них, ярко прозвучавшей еще в кандидатской его работе.
1. ЧТО ЕСТЬ АБСТРАКТНОЕ
В то время проблема личности почему-то особенно активно и по­всеместно обсуждалась... В идеологизированном общественном созна­нии так всегда и бывает: модным в словесных дискуссиях становится то, чего или совсем нет, или оно придавлено и извращено. В Полит­издате двумя изданиями вышла книга «Что такое личность?», сборник полемизирующих друг с другом статей... Опубликована там и прекрас­ная статья Э. В. Ильенкова — «Так что же такое личность?». Прохо­дили одна за другой конференции1... В книге «Философско-психологические проблемы развития образования», дважды изданной, до не­узнаваемости искореженной цензурой и самоцензурой ее редактора (В. В. Давыдова), есть и моя глава с актуальным тогда названием: «Индивид, индивидуальность, личность»... Уже сам ее заголовок от­водит личности последнее почетное место в иерархии развития твор­ческого потенциала индивида. А в Сашиной кандидатской диссертации я вдруг прочитал нечто противоречащее исходной установке всех тог­дашних споров, но тут же мною признанное за истину в последней инстанции. Передам его мысль своими словами, но так, как я тогда и навсегда ее запомнил.

Как известно, индивид Homo sapiens обособляется как индивид только в обществе, в общении и общением; личность — одна из

_____________

1 Не могу забыть, как па одной из них, а именно в Рязани, В. В.Давыдов вызвал дружное негодование всех ее участников, до того привычно внимавших самым разным определениям личности. Он очень проникновенно и доверитель­но сообщил: «Я окончил психологическое отделение, но философского фа­культета МГУ, получив солидную философскую подготовку Могу и я вместе с вами пофилософствовать о том, что такое личность, но прежде всего я — психолог-экспериментатор. И, как таковой, я еще пи разу не встречался с личностью, а потому мне, психологу, сказать о ней нечего». Шум поднялся страшный... «Это оскорбление! А мы тогда кто? — кричали ему с мест, - мы для вас уже не личности? Или и себя вы тоже личностью не считаете?».
8
исторически последних, полностью еще не раскрывшихся форм его обособления1 — адаптивная социальная роль индивида, прилич­ная, приемлемая для социума личина, скрывающая собой нераз­витость индивидуальной его особости (лишь в принципе возмож­ной), способной, однако, при своем развитии продуктивной реализа­цией своей удивить и даже шокировать всех... Далее следует самое главное:

Но высшая форма обособления индивида — это поистине уникаль­ная, неповторимая индивидуальность. Ее отличает конкретность (или, иными словами, органичное единство внутреннего многообра­зия) всех креативных способностей индивида, обогащающая культуру народа осуществлением их творческого потенциала2.

Слово конкретность я выделил не случайно. Позже, в своих зрелых работах, Александр Валентинович разовьет эту мысль до под­линного логического и методологического открытия: только что ро­дившийся ребенок — вот кто должен быть понят как поистине полное в своей абстрактности определение и личности, и индивидуаль­ности! Ведь именно он, говоря словами Кьеркегора, настоящее гнездо возможностей: его человеческая сущность — в способности обособ­ления до уникальной творческой индивидуальности.

И если бы не врожденные патологии — эти «родимые пятна» техногенной цивилизации, ее бич, несправедливо наказывающий детей за «грехи» искалеченных ею же родителей, -- то каждый но­ворожденный индивид Homo sapiens не имел бы в себе внутренних препон личностного саморазвития в духовной и духовно-практичес­кой культуре человеческого общения. Но и они, эти самые «врож­денные патологии», как правило, не так страшны, как социальная дифференциация, одностороннее недоразвитие ребенка, вызываемое сдерживанием и торможением формирования креативных сил души, широко практикуемое в том числе и традиционной, чуть ли не сре­дневековой, школьной дидактикой, и родительским авторитарным «воспитанием»

Ребенок рождается как абстрактная личность (или, если по раннему Саше, индивидуальность). Его natura-naturans (творя­щая себя природа) физически и социально абстрагировала от всех возможных вариантов личностного обособления, но самой челове­ческой сутью своей способна к любому. И чем старше ребенок, тем шире поле выбора возможностей саморазвития, представляемое ему наличными (прежде всего социальными) формами предметно ориентированного общения. Что (говоря опять-таки абстрактно) было бы вполне естественно и совсем не страшно, если бы все усложняющаяся предметная ориентация его всеобщей креативности была бы закреплением и развитием его культурных потребностей и творческих способностей, сформированных еще в раннем детстве


_______________

1 До нее были и другие: коллективизм «Я = Мы» ритуальных родовых общин, кастовая, сословная, классовая идентификация индивида и далее вплоть до самоопределения через принадлежность самым малым группам.

2 Замечу от себя: именно тогда самое обыкновенное, родителями данное собственное имя человека скажет современникам и потомкам о нем гораздо больше официальных поминальников иэнциклопедических статей.
9

и в начальной школе творческим же овладением триединой речью культуры1.

На главных смыслах данной идеи строил Александр Валентинович и свои проекты культурного — аффективно-смыслового — содержа­ния образования. Убежден, что именно на ее основе должны строиться все проекты радикального его реформирования. Но пока все наши проекты остаются в плену абстракций. Потому и все меньше шансов у большинства детей достичь уровня индивидуальной конкретнос­ти единства многообразия сил души и их целенаправленной реа­лизации... в том или ином, но всегда особенном деле своем.

Нет, не просто стать Мастером, коль скоро на пути движения абстрактной индивидуальности к органичному единству многообра­зия общечеловеческих всеобщих и субъективных способностей осу­ществлять понимающее преображение2бытия (на пути от абстрактно­го к конкретному) стоят насмерть современные Призраки Пещеры, Рода, Театра и Рынка. А они пострашнее тех, что были описаны Фрэнсисом Бэконом.

Сегодня Призрак пещеры — это не только и не просто врожденные и благоприобретенные особенности индивида, роковым образом сдер­живающие способность разумного познания мира, как считал Ф. Бэ­кон, барон Веруламский. Это и генетические аномалии, и система­тическое одностороннее недоразвитие у подавляющего большинства детей. Призрак Рода — эта общечеловеческая, по Бэкону, неприспо­собленность наличных сил души к обладанию собственным Разу­мом — сливается в нашем случае с Призраком театра — с абстрак­тами реальных мифов, кои мы и наблюдаем, все время как будто со стороны, ожидая от временщиков-режиссеров и самовлюбленных ак­теров, что наконец-то, вот-вот скоро, они сумеют «сделать нам краси­во». Призрак Рынка — ну он-то особых пояснений не требует! Как это там у Маяковского? Призрак коммунизма по Европе рыскал, помаячил нам и скрылся в отдалении... А что маячит нам сегодня? Может быть, я и не совсем точно по памяти процитировал поэта, но зато Бэкон совершенно точно назвал Призраком Рынка роковое и из­вечное несоответствие «цены» (смысла слов, принятого толпой, в том числе — и толпами ученых) реальной «стоимости» вещей, этими сло­вами нам предъявленными. Вот и сегодня мы говорим «Рынок», а имеем нечто совсем иное... Да так и живем в мире осуществленных абстракций, ставших «ценными» (самоценными) и для науки, в прин­ципе призванной своим движением от абстрактного к конкретному ответить не только и даже не столько на вопрос: «как есть то, что есть?», но — непременно и с необходимостью! - на вопрос «как оказалось возможным то, что есть?».

______________

1 Овладением одновременно взаимопроникающими ипостасями живой речи культуры: вербальной, изобразительной и музыкальной, а отнюдь не (как это сейчас осуществляется) отдельно и формально представленными ему ее языка­ми — лексикой и грамматикой языка народа, внешне (для него) целесообраз­ными упражнениями с материалами языков математики, музыки, изобразитель­ного искусства и их совместными вариациями в вербальном преподавании при­родоведения, истории, литературоведения и т.д.. и т.п.

2 Очень правится мне этот термин Генриха Риккерта!
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

перейти в каталог файлов
связь с админом