Главная страница
qrcode

Герман Гессе. Степной волк. Книга содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам


НазваниеКнига содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам
АнкорГерман Гессе. Степной волк.doc
Дата07.10.2017
Размер1.01 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаГерман Гессе. Степной волк.doc
ТипДокументы
#41200
страница11 из 20
Каталогarahna

С этим файлом связано 17 файл(ов). Среди них: Герман Гессе. Степной волк.doc, Герман Гессе. Сидхарткха.doc, Galereya_Borgeze.docx, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__13_2010_-_Tropinin.p, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__30_2011_-_Nesterov.p, Kharris_L__-_Taynaya_eres_Ieronima_Boskha_-_M_Enigma_2014.pdf и ещё 7 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   20

разбегом к ней, попыткой достигнуть ее?

Наутро я должен был, разделив с Марией свой завтрак,

тайком вывести ее из дому, и это удалось. В тот же день я снял

ей и себе в соседнем квартале комнатку только для наших

свиданий.

Моя учительница танцев Гермина являлась, как положено, и

мне все же пришлось разучивать бостон. Она была строга и

неумолима и не освободила меня ни от одного урока, ибо было

решено, что на следующий бал-маскарад я пойду с ней. Она

попросила у меня денег на костюм, о котором, однако, отказалась

сказать хоть что-нибудь. Навещать ее или хотя бы знать, где она

живет, мне все еще не было дозволено.

Это время перед маскарадом, около трех недель, прошло

необыкновенно хорошо. Мария казалась мне первой в моей жизни

настоящей возлюбленной. От женщин, которых я прежде любил, я

всегда требовал ума и образованности, не вполне отдавая себе

отчет в том, что даже очень умная и относительно очень

образованная женщина никогда не отвечала запросам моего разума,

а всегда противостояла им; я приходил к женщинам со своими

проблемами и мыслями, и мне казалось совершенно невозможным

любить дольше какого-нибудь часа девушку, которая не прочитала

почти ни одной книжки, почти не знает, что такое чтение, и не

смогла бы отличить Чайковского от Бетховена. У Марии не было

никакого образования, она не нуждалась в этих окольных дорогах

и мирах-заменителях, все ее проблемы вырастали непосредственно

из чувств. Добиться как можно большего чувственного и любовного

счастья отпущенными ей чувствами, своей особенной фигурой,

своими красками, своими волосами, своим голосом, своей кожей,

своим темпераментом, найти, выколдовать у любящего отзыв,

понимание, несущую счастье ответную игру для каждой своей

прелести, для каждого изгиба своих линий, для каждой извилинки

своего тела -- вот в чем состояли ее искусство, ее задача. Уже

во время того первого робкого танца с ней я ощутил это, уже

тогда почуял я этот аромат гениальной, восхитительно изощренной

чувственности и был околдован им. И не случайно, конечно,

всеведущая Гермина подвела ко мне эту Марию. В ее аромате, во

всем ее облике было что-то от лета, что-то от роз.

Я не имел счастья быть единственным возлюбленным Марии или

пользоваться ее предпочтеньем, я был одним из многих. Часто у

нее не оказывалось времени для меня, иногда она уделяла мне

какой-нибудь час во второй половине дня, изредка -- ночь. Брать

деньги она у меня не хотела, за этим, наверно, крылась Гермина.

Но подарки она принимала с удовольствием, и если я дарил ей,

например, новый кошелек из красной лакированной кожи, туда

разрешалось предварительно положить несколько золотых монет.

Кстати, из-за этого красного кошелечка она подняла меня на

смех! Кошелек был великолепен, не он был устарелого, уже не

модного образца. В этих вопросах -- а дотоле я смыслил в них

меньше, чем в каком-нибудь эскимосском языке, -- я многое узнал

от Марии. Прежде всего я узнал, что все эти безделушки, все эти

модные предметы роскоши -- вовсе не чепуха, вовсе не выдумка

корыстных фабрикантов и торговцев, а полноправный, прекрасный,

разнообразный маленький или, вернее, большой мир вещей, имеющих

одну-единственную цель -- служить любви, обострять чувства,

оживлять мертвую окружающую среду, волшебно наделяя ее новыми

органами любви -- от пудры и духов до бальной туфельки, от

перстня до портсигара, от пряжки для пояса до сумки. Эта сумка

не была сумкой, этот кошелек не был кошельком, цветы не были

цветами, веер не был веером, все было пластическим материалом

любви, магии, очарованья, было гонцом, контрабандистом,

оружием, боевым кличем.

Я часто думал -- кого, собственно, любила Мария? Больше

всего, по-моему, любила она юного саксофониста Пабло,

обладателя отрешенных черных глаз и длинных, бледных,

благородных и грустных кистей рук. Я считал этого Пабло

несколько сонным, избалованным и пассивным в любви, но Мария

заверила меня, что он хоть и медленнее разгорается, но зато

потом бывает напряженнее, тверже, мужественней и

требовательней, чем какой-нибудь боксер или наездник. И вот так

я узнал тайные вещи о разных людях, о джазисте, об актере, о

многих женщинах, о девушках и мужчинах нашего круга, узнал

всякого рода тайны, заглянул за поверхность связей и

неприязней, стал постепенно (это я-то, совершенно чужой в этом

мире, никак не соприкасавшийся с ним) посвященным и причастным

лицом. Многое узнал я и о Гермине. Особенно же часто встречался

я теперь с господином Пабло, которого Мария очень любила.

Иногда она прибегала и к его тайным средствам, да и мне порой

доставляла эти радости, и Пабло всегда особенно рвался удружить

мне. Однажды он сказал мне об этом без околичностей:

-- Вы так несчастны, это нехорошо, так не надо. Мне жаль.

Выкурите трубочку опиума.

Мое мнение об этом веселом, умном, ребячливом и притом

непостижимом человеке то и дело менялось, мы стали друзьями,

нередко я угощался его снадобьями. Моя влюбленность в Марию его

немного забавляла. Однажды он устроил "праздник" в своей

комнате, мансарде какой-то пригородной гостиницы. Там был

только один стул, Марии и мне пришлось сидеть на кровати. Он

дал нам выпить -- слитого из трех бутылочек, таинственного,

чудесного ликеру. А потом, когда я пришел в очень хорошее

настроение, он, с горящими глазами, предложил нам учинить

втроем любовную оргию. Я ответил резким отказом, такое было для

меня немыслимо, но покосился все-таки на Марию, чтобы узнать,

как она к этому относится, и хотя она сразу же присоединилась к

моему ответу, я увидел, как загорелись ее глаза, и почувствовал

ее сожаленье о том, что это не состоится. Пабло был разочарован

моим отказом, но не обижен.

-- Жалко, -- сказал он. -- Гарри слишком опасается за

мораль. Ничего не поделаешь. А было бы славно, очень славно! Но

у меня есть замена.

Мы сделали по нескольку затяжек и неподвижно, сидя с

открытыми глазами, пережили втроем предложенную им сцену,

причем Мария дрожала от исступленья. Когда я ощутил после этого

легкое недомоганье, Пабло уложил меня в кровать, дал мне

несколько капель какого-то лекарства, и, закрыв на

минуту-другую глаза, я почувствовал воздушно-беглое

прикосновенье чьих-то губ сперва к одному, потом к другому

моему веку. Я принял это так, словно полагал, что меня

поцеловала Мария. Но я-то знал, что поцеловал меня он.

А однажды вечером он поразил меня еще больше. Он появился

в моей квартире, сказал мне, что ему нужно двадцать франков,

что он просит у меня эту сумму и предлагает мне взамен, чтобы

сегодня ночью Марией располагал не он, а я.

-- Пабло, -- сказал я испуганно, -- вы сами не знаете, что

вы говорите. Уступать за деньги свою возлюбленную другому --

это считается у нас верхом позора. Я не слышал вашего

предложенья, Пабло.

Он посмотрел на меня с сочувствием.

-- Вы не хотите, господин Гарри. Ладно. Вы всегда сами

устраиваете себе затрудненья. Что ж, не спите сегодня ночью с

Марией, если вам это приятнее, и дайте мне деньги просто так,

вы получите их обратно. Мне они крайне нужны.


-- Зачем?

-- Для Агостино -- знаете, маленький такой, вторая

скрипка. Он уже неделю болен, и никто за ним не ухаживает,

денег у него нет ни гроша, а тут и у меня все вышли.

Из любопытства, да и в наказанье себе, я отправился с ним

к Агостино, которому он принес в его каморку, жалкую чердачную

каморку, молоко и лекарство, взбил постель, проветрил комнату,

наложил на пылавшую жаром голову красивый, приготовленный по

всем правилам искусства компресс -- все это быстро, нежно,

умело, как хорошая сестра милосердия. В тот же вечер, я видел,

он играл на саксофоне в баре "Сити", играл до самого утра.

С Герминой я часто долго и обстоятельно говорил о Марии,

об ее руках, плечах, бедрах, об ее манере смеяться, целоваться,

танцевать.

-- А это она тебе уже показала? -- спросила однажды

Гермина и описала мне некую особую игру языка при поцелуе. Я

попросил ее, чтобы она сама показала мне это, но она с самым

серьезным видом осадила меня. -- Еще не время, -- сказала она,

-- я еще не твоя возлюбленная.

Я спросил ее, откуда известны ей это искусство Марии и

многие тайные подробности ее жизни, о которых пристало знать

лишь любящему мужчине.

-- О, -- воскликнула она, -- мы ведь друзья. Неужели ты

думаешь, что у нас могут быть секреты друг от друга? Я довольно

часто спала и играла с ней. Да, ты поймал славную девушку, она

умеет больше, чем другие.

-- Думаю, все же, Гермина, что и у вас есть секреты друг


от друга. Или ты и обо мне рассказала ей все, что знаешь?

-- Нет, это другие вещи, которых ей не понять. Мария

чудесна, тебе повезло, но между тобой и мной есть вещи, о

которых она понятия не имеет. Я многое рассказала ей о тебе,

еще бы, гораздо больше, чем-то пришлось бы тебе по вкусу тогда

-- я же должна была соблазнить ее для тебя! Но понять, друг

мой, как я тебя понимаю, ни Мария, ни еще какая-нибудь другая

никогда не поймет. От нее я узнала о тебе и еще кое-что, я знаю

о тебе все, что о тебе знает Мария. Я знаю тебя почти так же

хорошо, как если бы мы уже часто спали друг с другом.

Когда я снова встретился с Марией, мне было странно и

диковинно знать, что Гермину она прижимала к сердцу так же, как

меня, что ее волосы и кожу она так же осязала, целовала и

испытывала, как мои. Новые, непрямые, сложные отношенья и связи

всплыли передо мной, новые возможности любить и жить, и я думал

о тысяче душ трактата о Степном волке.
В ту недолгую пору, между моим знакомством с Марией и

большим балом-маскарадом, я был прямо-таки счастлив, и все же у

меня ни разу не было чувства, что это и есть избавленье,

достигнутое блаженство, нет, я очень отчетливо ощущал, что все

это -- только пролог и подготовка, что все неистово стремится

вперед, что самое главное еще впереди.

Танцевать я научился настолько, что мне казалось теперь

возможным участвовать в бале, о котором с каждым днем толковали

все больше. У Гермины был секрет, она так и не открывала мне, в

каком маскарадном наряде она появится. Уж как-нибудь я узнаю

ее, говорила она, а не сумею узнать -- она мне поможет, но

заранее мне ничего не должно быть известно. С другой стороны, и

мои планы насчет костюма не вызывали у нее ни малейшего

любопытства, и я решил вообще не переодеваться никем. Мария,

когда я стал приглашать ее на бал, заявила мне, что на этот

праздник она уже обзавелась кавалером, у нее и в самом деле был

уже входной билет, и я несколько огорчился, поняв, что на

праздник мне придется явиться в одиночестве. Костюмированный

бал, ежегодно устраиваемый в залах "Глобуса" людьми искусства,

был самым аристократическим в городе.

В эти дни я мало видел Гермину, на накануне бала она

побывала у меня, зайдя за билетом, который я ей купил. Она

мирно сидела со мной в моей комнате, и тут произошел один

примечательный разговор, произведший на меня глубокое

впечатление.

-- Теперь тебе живется в общем-то хорошо, -- сказала она,

-- танцы идут тебе на пользу. Кто месяц тебя не видел, не узнал

бы тебя.

-- Да, -- признался я, -- мне уже много лет не жилось так

хорошо. Это все благодаря тебе, Гермина.


-- О, а не благодаря ли твоей прекрасной Марии?

-- Нет. Ведь и ее подарила мне ты. Она чудесная.

-- Она -- та возлюбленная, которая была нужна тебе,

Степной волк. Красивая, молодая, всегда в хорошем настроении,

очень умная в любви и доступная не каждый день. Если бы тебе не

приходилось делить ее с другими, если бы она не была у тебя

всегда лишь мимолетной гостьей, так хорошо не получилось бы.

Да, я должен был признать и это.

-- Значит, теперь у тебя есть, собственно, все, что тебе

нужно?

-- Нет, Гермина, это не так. У меня есть что-то прекрасное

и прелестное, большая радость, великое утешенье. Я прямо-таки

счастлив...


-- Ну, вот! Чего же ты еще хочешь?

-- Я хочу большего. Я не доволен тем, что я счастлив, я

для этого не создан, это не мое призванье. Мое призванье в

противоположном.

-- Значит, в том, чтобы быть несчастным? Ну, этого-то у

тебя хватало и прежде -- помнишь, когда ты из-за бритвы не мог

вернуться домой.

-- Нет, Гермина, не в том дело. Верно, тогда я был очень

несчастен. Но это было глупое несчастье, неплодотворное.


-- Почему же?

-- Потому что иначе у меня не было бы этого страха перед

смертью, которой я ведь желал! Несчастье, которое мне нужно и о

котором я тоскую. Другого рода. Оно таково, что позволяет мне

страдать с жадностью и умереть с наслажденьем. Вот какого

несчастья или счастья я жду.

-- Я понимаю тебя. В этом мы брат и сестра. Но почему ты

против того счастья, которое нашел теперь, с Марией? Почему ты


недоволен?

-- Я ничего не имею против этого счастья, о нет, я люблю

его, я благодарен ему. Оно прекрасно, как солнечный день среди

дождливого лета. Но я чувствую, что оно недолговечно. Это

счастье тоже неплодотворно. Оно делает довольным, но быть

довольным -- это не по мне. Оно усыпляет Степного волка, делает

его сытым. Но это не то счастье, чтобы от него умереть.


-- А умереть, значит, нужно, Степной волк?

-- По-моему, да! Я очень доволен своим счастьем, я

способен еще долго его выносить. Но когда мое счастье оставляет

мне час-другой, чтобы очнуться и затосковать, вся моя тоска

направлена не на то, чтобы навсегда удержать это счастье, а на

то, чтобы снова страдать, только прекраснее и менее жалко, чем

прежде. Я тоскую о страданьях, которые дали бы мне готовность

умереть.

Гермина нежно посмотрела мне в глаза -- тем темным

взглядом, что иногда появлялся у нее так внезапно.

Великолепные, страшные глаза! Медленно, подбирая каждое слово

отдельно, она сказала, сказала так тихо, что я должен был

напрячься, чтобы это расслышать:

-- Сегодня я хочу сказать тебе кое-что, нечто такое, что

давно знаю, да и ты это уже знаешь, но еще, может быть, себе не

сказал. Я скажу тебе сейчас, что я знаю о себе и о тебе и про

нашу судьбу. Ты, Гарри, был художником и мыслителем, человеком,

исполненным радости и веры, ты всегда стремился к великому и

вечному, никогда не довольствовался красивым и малым. Но чем

больше будила тебя жизнь, чем больше возвращала она тебя к тебе

самому, тем больше становилась твоя беда, тем глубже, по самое

горло, погружался ты в страданье, страх и отчаянье, и все то

прекрасное и святое, что ты когда-то знал, любил, чтил, вся

твоя прежняя вера в людей и в наше высокое назначенье -- все

это нисколько не помогло тебе, потеряло цену, разбилось

вдребезги. Твоей вере стало нечем дышать. А удушье -- жесткая

разновидность смерти. Это правильно, Гарри? Это действительно


твоя судьба?

Я кивал, кивал, кивал головой.

-- У тебя было какое-то представление о жизни, была

какая-то вера, какая-то задача, ты был готов к подвигам,

страданьям и жертвам -- а потом ты постепенно увидел, что мир

не требует от тебя никаких подвигов, жертв и всякого такого,

что жизнь -- это не величественная поэма с героическими ролями

и всяким таким, а мещанская комната, где вполне довольствуются

едой и питьем, кофе и вязаньем чулка, игрой в тарок и

радиомузыкой. А кому нужно и кто носит в себе другое, нечто

героическое и прекрасное, почтенье к великим поэтам или

почтенье к святым, тот дурак и донкихот. Вот так. И со мной

было то же самое, друг мой! Я была девочкой с хорошими

задатками, созданной для того, чтобы жить по высокому образцу,

предъявлять к себе высокие требованья, выполнять достойные

задачи. Я могла взять на себя большой жребий, быть женой

короля, возлюбленной революционера, сестрой гения, матерью

мученика. А жизнь только и позволила мне стать куртизанкой

более или менее хорошего вкуса, да и это далось мне с великим

трудом! Вот как случилось со мной. Одно время я была безутешна

и долго искала вину в самой себе. Ведь жизнь, думала я, в

общем-то всегда права, и если жизнь посмеялась над моими

мечтаньями, значит, думала я, мои мечты были глупы, неправы. Но

это не помогало. А поскольку у меня были хорошие глаза и уши,

да и некоторое любопытство тоже, я стала присматриваться к так

называемой жизни, к своим знакомым и соседям, к более чем

пятидесяткам людей и судеб, и тут я увидела, Гарри: мои мечты

были правы, тысячу раз правы, так же как и твои. А жизнь, а

действительность была неправа. Если такой женщине, как я,

оставалось либо убого и бессмысленно стареть за пишущей

машинкой на службе у какого-нибудь добытчика денег, или ради

его денег выйти за него замуж, либо стать чем-то вроде

проститутки, то это было так же неправильно, как и то, что

такой человек, как ты, должен в одиночестве, в робости, в

отчаянье хвататься за бритву. Моя беда была, может быть, более

материальной и моральной, твоя -- более духовной, но путь был

один и тот же. Думаешь, мне непонятны твой страх перед

фокстротом, твое отвращенье к барам и танцзалам, твоя

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом