Главная страница
qrcode

Герман Гессе. Степной волк. Книга содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам


НазваниеКнига содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам
АнкорГерман Гессе. Степной волк.doc
Дата07.10.2017
Размер1.01 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаГерман Гессе. Степной волк.doc
ТипДокументы
#41200
страница16 из 20
Каталогarahna

С этим файлом связано 17 файл(ов). Среди них: Герман Гессе. Степной волк.doc, Герман Гессе. Сидхарткха.doc, Galereya_Borgeze.docx, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__13_2010_-_Tropinin.p, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__30_2011_-_Nesterov.p, Kharris_L__-_Taynaya_eres_Ieronima_Boskha_-_M_Enigma_2014.pdf и ещё 7 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

все муки ада. О Господи, неужели и здесь не было избавленья?

В страхе бегал я взад и вперед, ощущая во рту вкус крови и

вкус шоколада, одинаково отвратительные, и, страстно стремясь

ускользнуть от этой мутной волны, силился исторгнуть из самого

себя более терпимые, более приветливые картины. "О друзья,

довольно этих звуков!"74 -- пело во мне, и я с ужасом вспомнил

те мерзкие фотографии с фронта, что иногда попадались на глаза

во время войны, -- беспорядочные груды трупов, чьи лица

противогазы преображали в какие-то дьявольские рожи. Как еще

глуп и наивен был я в ту пору, когда меня, человеколюбивого

противника войны, ужасали эти картинки. Сегодня я знал, что ни

один укротитель, ни один министр, ни один генерал, ни один

безумец не способен додуматься ни до каких мыслей и картин,

которые не жили бы во мне самом, такие же гнусные, дикие и

злые.

Со вздохом облегченья вспомнил я надпись, вызвавшую, как я

видел, в начале спектакля такой энтузиазм у того красивого

юноши, надпись:
Все девушки твои --
и мне показалось, что в общем-то ничего другого не стоит и

желать. Радуясь, что снова убегу от проклятого волчьего мира, я

вошел внутрь.

О, чудо, -- это было так поразительно и одновременно так

знакомо, -- на меня здесь пахнуло моей юностью, атмосферой

моего детства и отрочества, и в моем сердце потекла кровь тех

времен. Все, что я еще только что делал и думал, все, чем я еще

только что был, свалилось с меня, и я снова стал молодым. Еще

час, еще минуту тому назад я считал, что довольно хорошо знаю,

что такое любовь, желанье, влеченье, но это были любовь и

влеченье старого человека. Сейчас я снова был молод, и то, что

я в себе чувствовал, этот жаркий, текучий огонь, эта неодолимо

влекущая тяга, эта расковывающая, как влажный мартовский ветер,

страстность, было молодым, новым и настоящим. О, как загорелись

забытые огни, как мощно и глухо зазвучала музыка былого, как

заиграло в крови, как закричало и запело в душе! Я был

мальчиком пятнадцати или шестнадцати лет, моя голова была

набита латынью, греческим и стихами прекрасных поэтов, мои

мысли полны честолюбивых устремлений, мои фантазии наполнены

мечтой о художничестве, но намного глубже, сильней и страшней,

чем все эти полыхающие огни, горели и вспыхивали во мне огонь

любви, голод пола, изнурительное предчувствие наслажденья.

Я стоял на скалистом холме над моим родным городком, пахло

влажным ветром и первыми фиалками, внизу, в городке, сверкала

река, сверкали окна моего отчего дома, и во всем этом зрелище,

во всех этих звуках и запахах была та бурная полнота, новизна и

первозданность, та сияющая красочность, все это дышало на

весеннем ветру той неземной просветленностью, что виделись мне

в мире когда-то, в самые богатые, поэтические часы моей первой

молодости. Я стоял на холме, ветер шевелил мои длинные волосы;

погруженный в мечтательную любовную тоску, я рассеянно сорвал с

какого-то едва зазеленевшего куста молодую, полураскрывшуюся

почку, поднес ее к глазам, понюхал (и уже от этого запаха меня

обожгли воспоминания обо всем, что было тогда), взял в губы,

которые еще не целовали ни одной девушки, этот зеленый комочек

и стал жевать его. И стоило лишь мне ощутить его терпкий,

душисто-горький вкус, как я вдруг отчетливо понял, что со мной

происходит, все вернулось опять. Я заново переживал один час из

моего позднего отрочества, один воскресный день ранней весны,

тот день, когда я, гуляя в одиночестве, встретил Розу Крейслер

и так робко поздоровался с ней, так одурело влюбился в нее.

Тогда я с боязливым ожиданьем глядел на эту красивую

девушку, которая, еще не замечая меня, одиноко и мечтательно

поднималась в мою сторону, видел ее волосы, заплетенные в

толстые косы и все же растрепанные у щек, где играли и плыли на

ветру вольные пряди. Я увидел в первый раз в жизни, как

прекрасна эта девушка, как прекрасна и восхитительна эта игра

ветра в нежных ее волосах, как томительно прекрасно облегает ее

тонкое синее платье юное тело, и точно так же, как от

горько-пряного вкуса разжеванной почки меня проняла вся

сладостно-жуткая, вся зловещая радость весны, так при виде этой

девушки меня охватило, во всей его полноте, смертельное

предчувствие любви, представленье о женщине, потрясающее

предощущенье огромных возможностей и обещаний, несказанных

блаженств, немыслимых смятений, страхов, страданий, величайшего

освобожденья и глубочайшей вины. О, как горел этот горький

весенний вкус на моем языке! О, как струился, играя, ветер

сквозь волосы, распустившиеся у ее румяных щек! Потом она

приблизилась ко мне, подняла глаза и узнала меня, на мгновенье

чуть покраснела и отвела взгляд; потом я поздоровался с ней,

сняв свою конфирмандскую шляпу, и Роза сразу овладела собой,

улыбнувшись и немножко по-дамски задрав голову, ответила на мое

приветствие и медленно, твердо и надменно пошла дальше,

овеянная тысячами любовных желаний, требований, восторгов,

которые я посылал ей вослед.

Так было когда-то, в одно воскресенье тридцать пять лет

тому назад, и все тогдашнее вернулось в эту минуту -- и холм, и

город, и мартовский ветер, и запах почки, и Роза, и ее

каштановые волосы, и эта нарастающая тяга, и этот сладостный,

щемящий страх. Все было как тогда, и мне казалось, что я уже

никогда в жизни так не любил, как любил тогда Розу. Но на сей

раз мне было дано встретить ее иначе, чем в тот раз. Я видел,

как она покраснела, узнав меня, видел, как старалась скрыть,

что покраснела, и сразу понял, что нравлюсь ей, что для нее эта

встреча имеет такое же значенье, как для меня. И, вместо того

чтобы снова снять шляпу и чинно постоять со шляпой в руке, пока

она не пройдет мимо, я на сей раз, несмотря на страх и

стесненье, сделал то, что велела мне сделать моя кровь, и

воскликнул: "Роза! Слава Богу, что ты пришла, прекрасная,

прекрасная девочка. Я тебя так люблю". Это было, наверно, не

самое остроумное, что можно было сказать, но тут вовсе не

требовалось ума, этого было вполне достаточно. Роза не

приосанилась по-дамски и не прошла мимо, Роза остановилась,

посмотрела на меня, покраснела еще больше и сказала:

"Здравствуй, Гарри, я тебе действительно нравлюсь?" Ее карие

глаза, ее крепкое лицо сияли, и я почувствовал: вся моя прошлая

жизнь и любовь была неправильной, несуразной и глупо несчастной

с тех пор, как я в то воскресенье дал Розе уйти. Но теперь

ошибка была исправлена, и все изменилось, все стало хорошо.

Мы взялись за руки и, рука в руке, медленно пошли дальше,

несказанно счастливые, очень смущенные; мы не знали, что

говорить и что делать, от смущенья мы пустились бегом и бежали,

пока не запыхались, а потом остановились, не разнимая, однако,

рук. Мы оба были еще в детстве и не знали, что делать друг с

другом, мы не дошли в то воскресенье даже до первого поцелуя,

но были невероятно счастливы. Мы стояли и дышали, потом сели на

траву, и я гладил ей руку, а она другой рукой робко касалась

моих волос, а потом мы опять встали и попытались померяться

ростом, и на самом деле я был чуточку выше, но я этого не

признал, а заявил, что мы совершенно одинакового роста, и что

Господь предназначил нас друг для друга, и что мы позднее

поженимся. Тут Роза сказала, что пахнет фиалками, и, ползая на

коленях по низкой весенней траве, мы нашли несколько фиалок с

короткими стебельками, и каждый подарил другому свои, а когда

стало прохладнее и свет начал уже косо падать на скалы, Роза

сказала, что ей пора домой, и нам обоим сделалось очень

грустно, потому что провожать я ее не смел, но теперь у нас

была общая тайна, и это было самое дивное, чем мы обладали. Я

остался наверху, среди скал, понюхал подаренные Розой фиалки,

лег у обрыва на землю, лицом к пропасти, и стал смотреть вниз

на город, и глядел до тех пор, пока далеко внизу не появилась

ее милая фигурка и не пробежала мимо колодца и через мост. И

теперь я знал, что она добралась до дома своего отца и ходит по

комнатам, и я лежал здесь наверху вдалеке от нее, но от меня к

ней тянулась нить, шли токи, летела тайна.

Мы встречались то здесь, то там, на скалах, у садовых

оград, всю эту весну, и когда зацвела сирень, - впервые

боязливо поцеловались. Мы, дети, мало что могли дать друг

другу, и в поцелуе нашем не было еще ни жара, ни полноты, и

распущенные завитки волос у ее ушей я осмелился лишь осторожно

погладить, но вся любовь и радость, на какую мы были способны,

была нашей, и с каждым застенчивым прикосновеньем, с каждым

незрелым словом любви, с каждым случаем робкого ожиданья друг

друга мы учились новому счастью, поднимались еще на одну

ступеньку по лестнице любви.

Так, начиная с Розы и фиалок, я прожил еще раз всю свою

любовную жизнь, но под более счастливыми звездами. Роза

потерялась, и появилась Ирмгард, и солнце стало жарче, звезды

-- пьянее, но ни Роза, ни Ирмгард не стали моими, мне довелось

подниматься со ступеньки на ступеньку, многое испытать, многому

научиться, довелось потерять и Ирмгард, и Анну тоже. Каждую

девушку, которую я в юности когда-то любил, я любил снова, но

способен был каждой внушить любовь, каждой что-то дать, быть

одаренным каждой. Желанья, мечты и возможности, жившие некогда

только в моем воображенье, были теперь действительностью и

подлинной жизнью. О, все вы, прекрасные цветки, Ида и Лора,

все, кого я когда-то любил хоть одно лето, хоть один месяц,

хоть один день!

Я понял, что я был теперь тем славным, пылким юнцом,

который так рьяно устремился тогда к вратам любви, понял, что

теперь я проявлял и взращивал эту часть себя, эту лишь на

десятую, на тысячную долю сбывшуюся часть своего естества, что

теперь меня не отягощали все прочие ипостаси моего "я", не

перебивал мыслитель, не мучил Степной волк, не урезал поэт,

фантаст, моралист. Нет, теперь я не был никем, кроме как

любящим, не дышал никаким счастьем и никаким страданьем, кроме

счастья и страданья любви. Уже Ирмгард научила меня танцевать,

Ида -- целоваться, а самая красивая, Эмма, была первой, которая

осенним вечером, под колышущейся листвой вяза, дала поцеловать

мне свои смуглые груди и испить чашу радости.

Многое пережил я в театрике Пабло, и словами не передать

даже тысячной доли. Все девушки, которых я когда-либо любил,

были теперь моими, каждая давала мне то, что могла дать только

она, каждой давал я то, что только она была способна взять у

меня. Много любви, много счастья, много наслаждений, но и

немало замешательств, немало страданий довелось мне изведать,

вся упущенная любовь моей жизни волшебно цвела в моем саду в

этот сказочный час, -- невинные, нежные цветки, цветки

полыхающие, яркие, цветы темные, быстро вянущие, жгучая печаль,

испуганное умиранье, сияющее возрожденье. Я встречал женщин,

завладеть которыми можно было лишь поспешно и приступом, и

таких, за которыми долго и тщательно ухаживать было счастьем;

вновь возникал каждый туманный уголок моей жизни, где

когда-либо, хоть минуту, звал меня голос пола, зажигал женский

взгляд, манил блеск белой девичьей кожи, и все упущенное

наверстывалось. Каждая становилась моей, каждая на свой лад.

Появилась та женщина с необыкновенными темно-карими глазами под

льняными локонами, рядом с которой я когда-то простоял четверть

часа у окна в коридоре скорого поезда, -- она не сказала ни

слова, но научила меня небывалым, пугающим, смертельным

искусствам любви. И гладкая, тихая, стеклянно улыбающаяся

китаянка из марсельского порта с гладкими, черными как смоль

волосами и плавающими глазами -- она тоже знала неслыханные

вещи. У каждой была своя тайна, аромат своего земного царства,

каждая целовала, смеялась по-своему, была на свой, особенный

лад стыдлива, на свой, особенный лад бесстыдна. Они приходили и

уходили, поток приносил их ко мне, нес меня, как щепку, к ним и

от них, это было озорное, ребяческое плаванье в потоке, полное

прелести, опасностей, неожиданностей. И я удивлялся тому, как

богата была моя жизнь, моя на вид такая бедная и безлюбовная

волчья жизнь, влюбленностями, благоприятными случаями,

соблазнами. Я их почти все упускал, почти ото всех бежал, об

иные споткнувшись, я забывал их как можно скорее, -- а тут они

все сохранились, без единого пробела, сотнями. И теперь я видел

их, отдавался им, был ими открыт, погружался в розовые сумерки

их преисподней. Вернулся и тот соблазн, что некогда предложил

мне Пабло, и другие, более ранние, которые я в то время даже не

вполне понимал, фантастические игры втроем и вчетвером -- все

они с улыбкой принимали меня в свой хоровод. Такие тут

творились дела, такие игрались игры, что и слов нет.

Из бесконечного потока соблазнов, пороков, коллизий я

вынырнул другим человеком -- тихим, молчаливым, подготовленным,

насыщенным знаньем, мудрым, искушенным, созревшим для Гермины.

Последним персонажем в моей тысячеликой мифологии, последним

именем в бесконечном ряду возникла она, Гермина, и тут же ко

мне вернулось сознанье и положило конец сказке любви, ибо с

Герминой мне не хотелось встречаться здесь, в сумраке

волшебного зеркала, ей принадлежала не только одна та фигура

моих шахмат, ей принадлежал Гарри весь. О, теперь следовало

перестроить свои фигуры так, чтобы все завертелось вокруг нее и

свершилось.

Поток выплеснул меня на берег, я снова стоял в безмолвном

коридоре театра. Что теперь? Я потянулся было к лежавшим у меня

в кармане фигуркам, но этот порыв сразу прошел. Неисчерпаем был

окружавший меня мир дверей, надписей, магических зеркал. Я

безвольно прочел ближайшую надпись и содрогнулся:
Как убивают любовью --
гласила она. В моей памяти мгновенно вспыхнула картина:

Гермина за столиком ресторана, забывшая вдруг про вино и еду и

ушедшая в тот многозначительный разговор, когда она, со

страшной серьезностью во взгляде, сказала мне, что заставит

меня влюбиться в нее лишь для того, чтобы принять смерть от

моих рук. Тяжелая волна страха и мрака захлестнула мне сердце,

все снова вдруг встало передо мной, я снова почувствовал вдруг

в глубинах души беду и судьбу. В отчаянии я полез в карман,

чтобы достать оттуда фигуры, чтобы немного поколдовать и

изменить весь ход моей партии. Фигур там уже не было. Вместо

фигур я вынул из кармана нож. Испугавшись до смерти, я побежал

по коридору, мимо дверей, потом вдруг остановился у огромного

зеркала и взглянул в него. В зеркале стоял, с меня высотой,

огромный прекрасный волк, стоял тихо, боязливо сверкая

беспокойными глазами. Он нет-нет да подмигивал мне и

посмеивался, отчего пасть его на миг размыкалась, обнажая

красный язык.

Где был Пабло? Где была Гермина? Где был тот умный малый,


что так красиво болтал о построении личности?

Я еще раз взглянул в зеркало. Я тогда, видно, спятил.

Никакого волка, вертевшего языком, за высоким стеклом не было.

В зеркале стоял я, стоял Гарри, стоял с серым лицом, покинутый

всеми играми, уставший от всех пороков, чудовищно бледный, но

все-таки человек, все-таки кто-то, с кем можно было говорить.


-- Гарри, -- сказал я, -- что ты здесь делаешь?

-- Ничего, -- сказал тот, в зеркале, -- я просто жду. Жду

смерти.

-- А где смерть? -- спросил я.

-- Придет, -- сказал тот.

И я услыхал музыку, донесшуюся из пустых помещений внутри

театра, прекрасную и страшную музыку, ту музыку из "Дон-Жуана",

что сопровождает появление Каменного гостя. Зловещим гулом

наполнили этот таинственный дом ледяные звуки, пришедшие из

потустороннего мира, от бессмертных.

"Моцарт!" -- подумал я и вызвал этим словом, как

заклинаньем, самые любимые и самые высокие образы моей

внутренней жизни.

Тут позади меня раздался смех, звонкий и холодный как лед,

смех, рожденный неведомым человеку потусторонним миром

выстраданного, потусторонним миром божественного юмора. Я

обернулся, оледененный и осчастливленный этим смехом, и тут

показался Моцарт, прошел, смеясь, мимо меня, спокойно

направился к одной из дверей, что вели в ложи, отворил ее и

вошел внутрь, и я устремился за ним, богом моей юности,

пожизненным пределом моей любви и моего поклоненья. Музыка

зазвучала опять. Моцарт стоял у барьера ложи, театра не было

видно, безграничное пространство наполнял мрак.

-- Видите, -- сказал Моцарт, -- можно обойтись и без

саксофона. Хотя я, конечно, не хочу обижать этот замечательный

инструмент.

-- Где мы? -- спросил я.

-- Мы в последнем акте "Дон-Жуана", Лепорелло уже на

коленях. Превосходная сцена, да и музыка ничего, право. Хоть в

ней еще и много очень человеческого, но все-таки уже

1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

перейти в каталог файлов


связь с админом