Главная страница
qrcode

Герман Гессе. Степной волк. Книга содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам


НазваниеКнига содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам
АнкорГерман Гессе. Степной волк.doc
Дата07.10.2017
Размер1.01 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаГерман Гессе. Степной волк.doc
ТипДокументы
#41200
страница3 из 20
Каталогarahna

С этим файлом связано 17 файл(ов). Среди них: Герман Гессе. Степной волк.doc, Герман Гессе. Сидхарткха.doc, Galereya_Borgeze.docx, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__13_2010_-_Tropinin.p, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__30_2011_-_Nesterov.p, Kharris_L__-_Taynaya_eres_Ieronima_Boskha_-_M_Enigma_2014.pdf и ещё 7 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

было и всегда чем-то несбыточным?

Старый квартал города принял меня в свои стены, умершая,

нереальная, стояла среди серой мглы маленькая церковь. Вдруг я

вспомнил вечернее происшествие, загадочные сводчатые воротца,

загадочную вывеску с глумливо плясавшими буквами. Какие там

были надписи? "Вход не для всех". И еще: "Только для

сумасшедших". Я испытующе взглянул на старую стену, тайно

желая, чтобы волшебство началось снова, чтобы надпись

пригласила меня, сумасшедшего, а воротца пропустили меня. Там,

может быть, находилось то, чего я желал, там, может быть,


играли мою музыку?

Темная каменная стена глядела на меня спокойно сквозь

густой сумрак, замкнутая, глубоко погруженная в сон. И никаких

ворот, никаких сводов, только темная, тихая стена без проема. Я

с улыбкой пошел дальше, приветливо кивнув каменной кладке. "Спи

спокойно, стена, я не стану тебя будить. Придет время, и они

снесут тебя или облепят алчными призывами фирм, но ты еще

здесь, ты еще прекрасна, тиха и мила мне".

Вынырнув из черной пропасти переулка вплотную передо мной,

меня испугал какой-то прохожий, какой-то одинокий полуночник с

усталой походкой, в кепке и синей блузе. На плече он нес шест с

плакатом, а у живота, на ремне, лоток, какие бывают у

ярмарочных разносчиков. Устало шагая передо мной, он не

оборачивался ко мне, а то бы я поздоровался с ним и угостил его

сигарой. При свете ближайшего фонаря я попытался прочесть его

штандарт, его красный плакат на шесте, но тот качался, мне

ничего не удалось разобрать. Тогда я окликнул его и попросил

показать мне плакат. Он остановился и подержал свой шест

немного прямее, и я смог прочесть пляшущие, шатающиеся буквы:

Анархистский вечерний аттракцион!

Магический театр!

Вход не для вс...

-- Вас-то я и искал, -- воскликнул я радостно. -- Что это


у вас за аттракцион? Где он будет? Когда?

Он уже снова шагал.

-- Не для всех, -- сказал он равнодушно, сонным голосом,

продолжая шагать. С него было довольно, ему хотелось домой.

-- Постойте, -- крикнул я и побежал за ним. -- Что там у

вас в ящике? Я готов что-нибудь купить.

Не останавливаясь, он машинально полез в свой ящик, извлек

оттуда какую-то книжечку и протянул мне. Я быстро схватил ее и

спрятал. Пока я расстегивал пальто, чтобы достать деньги, он

свернул в какую-то подворотню, закрыл за собой ворота и исчез.

Из двора донеслись его тяжелые шаги, сперва по булыжнику, потом

по деревянной лестнице, а потом ничего не было слышно. И вдруг

я тоже очень устал, и почувствовал, что уже очень поздно и что

хорошо бы сейчас вернуться домой. Я зашагал быстрее и вскоре,

пройдя через спящую окраину, вышел в свой район, где среди

парка, разбитого на месте старого городского вала, в опрятных

доходных домиках за газончиками и плющом, живут чиновники и

мелкие рантье. Мимо плюща, мимо газона, мимо маленькой елочки я

прошел к входной двери, нашел замочную скважину, нашел кнопку

освещения, прокрался мимо стеклянных дверей, мимо полированных

шкафов и горшков с растеньями и отпер свою комнату, свою

маленькую мнимую родину, где меня ждали кресло и печка,

чернильница и этюдник, Новалис и Достоевский, ждали так, как

ждут других, правильных людей, когда те приходят домой, мать

или жена, дети, служанки, собаки, кошки.

Когда я снимал мокрое пальто, та книжечка опять попалась

мне на глаза. Я вынул ее, это была тонкая, скверно напечатанная

на скверной бумаге ярмарочная брошюрка, типа книжечек

"Родившимся в январе" или "Как за восемь дней помолодеть на

двадцать лет?".

Но, устроившись в кресле и надев очки, я изумленно, с

мелькнувшим вдруг чувством, что это сама судьба, прочел на

обложке своей книжонки ее заглавие: "Трактат о Степном волке.

Не для всех".

И вот каково было содержание брошюрки, которую я, со все

возрастающим интересом, прочитал одним духом:
ТРАКТАТ О СТЕПНОМ ВОЛКЕ
ТОЛЬКО ДЛЯ СУМАСШЕДШИХ
Жил некогда некто по имени Гарри, по прозвищу Степной

волк. Он ходил на двух ногах, носил одежду и был человеком, но

по сути он был степным волком29.

Он научился многому из того, чему способны научиться люди

с соображением, и был довольно умен. Но не научился он одному:

быть довольным собой и своей жизнью. Это ему не удалось, он был

человек недовольный. Получилось так, вероятно, потому, что в

глубине души он всегда знал (или думал, что знает), что по сути

он вовсе не человек, а волк из степей. Умным людям вольно

спорить о том, был ли он действительно волком, был ли он

когда-нибудь, возможно еще до своего рождения, превращен

какими-то чарами в человека из волка или родился человеком, но

был наделен и одержим душою степного волка, или ж эта

убежденность в том, что по сути он волк, была лишь плодом его

воображения или болезни. Ведь можно допустить, например, что в

детстве этот человек был дик, необуздан и беспорядочен, что его

воспитатели пытались убить в нем зверя и тем самым заставили

его вообразить и поверить, что на самом деле он зверь, только

скрытый тонким налетом воспитания и человечности. Об этом можно

долго и занимательно рассуждать, можно даже писать книги на эту

тему; но Степному волку такие рассуждения ничего не дали бы,

ему было решительно все равно, что именно пробудило в нем волка

-- колдовство ли, побои или его собственная фантазия. Что бы ни

думали об этом другие и что бы он сам об этом ни думал, все это

не имело для него никакого значения, потому что вытравить волка

из него не могло.

Итак, у Степного волка было две природы, человеческая и

волчья; такова была его судьба, судьба, возможно, не столь уж

особенная и редкая. Встречалось уже, по слухам, немало людей, в

которых было что-то от собаки или от лисы, от рыбы или от змеи,

но они будто бы не испытывали из-за этого никаких неудобств. У

этих людей человек и лиса, человек и рыба жили бок о бок, не

ущемляя друг друга, они даже помогали друг другу, и люди,

которые далеко пошли и которым завидовали, часто бывали обязаны

своим счастьем скорее лисе или обезьяне, чем человеку. Это ведь

общеизвестно. А с Гарри дело обстояло иначе, человек и волк в

нем не уживались и уж подавно не помогали друг другу, а всегда

находились в смертельной вражде, и один только изводил другого,

а когда в одной душе и в одной крови сходятся два заклятых

врага, жизнь никуда не годится. Что ж, у каждого своя доля, и

легкой ни у кого нет.

Хотя наш Степной волк чувствовал себя то волком, то

человеком, как все, в ком смешаны два начала, особенность его

заключалась в том, что, когда он был волком, человек в нем

всегда занимал выжидательную позицию наблюдателя и судьи, -- а

во времена, когда он был человеком, точно так же поступал волк.

Например, если Гарри, поскольку он был человеком, осеняла

прекрасная мысль, если он испытывал тонкие, благородные чувства

или совершал так называемое доброе дело, то волк в нем сразу же

скалил зубы, смеялся и с кровавой издевкой показывал ему, до

чего смешон, до чего не к лицу весь этот благородный спектакль

степному зверю, волку, который ведь отлично знает, что ему по

душе, а именно -- рыскать в одиночестве по степям, иногда

лакать кровь или гнаться за волчицей, -- и любой человеческий

поступок, увиденный глазами волка, делался тогда ужасно смешным

и нелепым, глупым и суетным. Но в точности то же самое

случалось и тогда, когда Гарри чувствовал себя волком и вел

себя как волк, когда он показывал другим зубы, когда испытывал

ненависть и смертельную неприязнь ко всем людям, к их лживым

манерам, к их испорченным нравам. Тогда в нем настораживался

человек, и человек следил за волком, называл его животным и

зверем, и омрачал, и отравлял ему всякую радость от его

простой, здоровой и дикой волчьей повадки.

Вот как обстояло дело со Степным волком, и можно

представить себе, что жизнь у Гарри была не очень-то приятная и

счастливая. Но это не значит, что он был несчастлив в какой-то

особенной мере (хотя ему самому так казалось, ведь каждый

человек считают страдания, выпавшие на его долю, величайшими).

Так не следует говорить ни об одном человеке. И тот, в ком нет

волка, не обязательно счастлив поэтому. Да и у самой

несчастливой жизни есть свои светлые часы и свои цветики

счастья среди песка и камней. Так было и со Степным волком.

Большей частью он бывал очень несчастлив, этого нельзя

отрицать, и делал несчастными других -- когда он любил их, а

они его. Ведь все, кому случалось его полюбить, видели лишь

одну его сторону. Многие любили его как тонкого, умного и

самобытного человека и потом, когда вдруг обнаруживали в нем

волка, ужасались и разочаровывались. А не обнаружить они не

могли, ибо Гарри, как всякий, хотел, чтобы его любили всего

целиком, и потому не мог скрыть, спрятать за ложью волка именно

от тех, чьей любовью он дорожил. Но были и такие, которые

любили в нем именно волка, именно свободу, дикость, опасную

неукротимость, и их он опять-таки страшно разочаровывал и

огорчал, когда вдруг оказывалось, что этот дикий, злой волк --

еще и человек, еще и тоскует по доброте и нежности, еще и хочет

слушать Моцарта, читать стихи и иметь человеческие идеалы.

Именно эти вторые испытывали обычно особенное разочарование и

особенную злость, и поэтому Степной волк вносил собственную

двойственность и раздвоенность также и во все чужие судьбы,

которые он задевал.

Но кто полагает, что знает Степного волка и способен

представить себе его жалкую, растерзанную противоречиями жизнь,

тот ошибается, он знает еще далеко не все. Он не знает, что

(ведь нет правил без исключений, и один грешник при случае

милей Богу, чем девяносто девять праведников), -- что у Гарри

тоже бывали счастливые исключения, что в нем иногда волк, а

иногда человек дышал, думал и чувствовал в полную свою силу,

что порой даже, в очень редкие часы, они заключали мир и жили в

добром согласье, причем не просто один спал, когда другой

бодрствовал, а оба поддерживали друг друга и каждый делал

другого вдвое сильней. Иногда и в жизни Гарри, как везде в

мире, все привычное, будничное, знакомое и регулярное имело,

казалось, единственной целью передохнуть на секунду, прерваться

и уступить место чему-то необычайному, чуду, благодати. А

облегчали, а смягчали ли эти короткие, редкие часы счастья

лихую долю Степного волка, уравновешивались ли на круг

страданье и счастье, или короткое, но сильное счастье тех

немногих часов, чего доброго, даже перекрывало всю совокупность

страданий, -- это уже другой вопрос, над которым вольно

размышлять людям праздным. Размышлял над ним часто и Степной

волк, и это были его праздные и бесполезные дни.

Тут надо сделать еще одно замечание. Людей типа Гарри на

свете довольно много, к этому типу принадлежат, в частности,

многие художники. Все эти люди заключают в себе две души, два

существа, божественное начало и дьявольское, материнская и

отцовская кровь, способность к счастью и способность к

страданию смешались и перемешались в них так же враждебно и

беспорядочно, как человек и волк в Гарри. И эти люди, чья жизнь

весьма беспокойна, ощущают порой, в свои редкие мгновения

счастья, такую силу, такую невыразимую красоту, пена

мгновенного счастья вздымается порой настолько высоко и

ослепительно над морем страданья, что лучи от этой короткой

вспышки счастья доходят и до других и их околдовывают. Так,

драгоценной летучей пеной над морем страданья, возникают все те

произведения искусства, где один страдающий человек на час

поднялся над собственной судьбой до того высоко, что его

счастье сияет, как звезда, и всем, кто видит это сиянье,

кажется чем-то вечным, кажется их собственной мечтой о счастье.

У всех этих людей, как бы ни назывались их деяния и творения,

жизни, в сущности, вообще нет, то есть их жизнь не представляет

собой бытия, не имеет определенной формы, они не являются

героями, художниками, мыслителями в том понимании, в каком

другие являются судьями, врачами, сапожниками или учителями,

нет, жизнь их -- это вечное, мучительное движенье и волненье,

она несчастна, она истерзана и растерзана, она ужасна и

бессмысленна, если не считать смыслом как раз те редкие

события, деяния, мысли, творения, которые вспыхивают над хаосом

такой жизни. В среде людей этого типа возникла опасная и

страшная мысль, что, может быть, вся жизнь человеческая --

просто злая ошибка, выкидыш праматери, дикий, ужасающе

неудачный эксперимент природы. Но в их же среде возникла и

другая мысль -- что человек, может быть, не просто животное,

наделенное известным разумом, а дитя богов, которому суждено

бессмертие.

У каждого типа людей есть свои признаки, свои

отличительные черты, у каждого -- свои добродетели и пороки, у

каждого -- свой смертный грех. Один из признаков Степного волка

состоял в том, что он был человек вечерний. Утро было для него

скверным временем суток, которого он боялся и которое никогда

не приносило ему ничего хорошего. Ни разу в жизни он не был

утром по-настоящему весел, ни разу не сделал в предполуденные

часы доброго дела, по утрам ему никогда не приходило в голову

хороших мыслей, ни разу не доставил он утром радость себе и

другим. Лишь во второй половине дня он понемногу теплел и

оживлялся и лишь к вечеру, в хорошие свои дни, бывал плодовит,

деятелен, а иногда горяч и радостен. С этим и была связана его

потребность в одиночестве и независимости. Никто никогда не

испытывал более страстной потребности в одиночестве, чем он. В

юности, когда он был еще беден и с трудом зарабатывал себе на

хлеб, он предпочитал голодать и ходить в лохмотьях,

но зато иметь хоть чуточку независимости. Он никогда не

продавал себя ни за деньги, ни за благополучие, ни женщинам, ни

сильным мира сего и, чтобы сохранить свою свободу, сотни раз

отвергал и сметал то, в чем все видели его счастье и выгоду.

Ничто на свете не было ему ненавистнее и страшнее, чем мысль,

что он должен занимать какую-то должность, как-то распределять

день и год, подчиняться другим. Контора, канцелярия, служебное

помещение были ему страшны, как смерть, и самым ужасным, что

могло ему присниться, был плен казармы. От всего этого он умел

уклоняться, часто ценой больших жертв. Тут сказывалась его сила

и достоинство, тут он был несгибаем и неподкупен, тут его нрав

был тверд и прямолинеен. Однако с этим достоинством были

опять-таки теснейшим образом связаны его страданья и судьба. С

ним происходило то, что происходит со всеми: то, чего он искал

и к чему стремился самыми глубокими порывами своего естества,

-- это выпадало ему на долю, но в слишком большом количестве,

которое уже не идет людям на благо. Сначала это было его мечтой

и счастьем, потом стало его горькой судьбой. Властолюбец

погибает от власти, сребролюбец -- от денег, раб -- от рабства,

искатель наслаждений -- от наслаждений. Так и Степной волк

погибал от своей независимости. Он достиг своей цели, он

становился все независимее, никто ему ничего не мог приказать,

ни к кому он не должен был приспосабливаться, как ему вести

себя, определял только сам. Ведь любой сильный человек

непременно достигает того, чего велит ему искать настоящий

порыв его естества. Но среди достигнутой свободы Гарри вдруг

ощутил, что мир каким-то зловещим образом оставил его в покое,

что ему, Гарри, больше дела нет до людей и даже до самого себя,

что он медленно задыхается во все более разреженном воздухе

одиночества и изоляции. Оказалось, что быть одному и быть

независимым -- это уже не его желание, не его цель, а его

жребий, его участь, что волшебное желание задумано и отмене не

подлежит, что он ничего уже не поправит, как бы ни простирал

руки в тоске, как бы ни выражал свою добрую волю и готовность к

общенью и единенью: теперь его оставили одного. При этом он

вовсе не вызывал ненависти и не был противен людям. Напротив, у

него было очень много друзей. Многим он нравился. Но находил он

только симпатию и приветливость, его приглашали, ему дарили

подарки, писали милые письма, но сближаться с ним никто не

сближался, единенья не возникало нигде, никто не желал и не был

способен делить с ним его жизнь. Его окружал теперь воздух

одиноких, та тихая атмосфера, то ускользание среды, та

неспособность к контактам, против которых бессильна и самая

страстная воля. Такова была одна из важных отличительных черт

его жизни.

Другой отличительной чертой была его принадлежность к

самоубийцам. Тут надо заметить, что неверно называть

самоубийцами только тех, кто действительно кончает с собой.

Среди этих последних много даже таких, которые становятся

самоубийцами лишь, так сказать, случайно, ибо самоубийство не

обязательно вытекает из их внутренних задатков. Среди людей, не

являющихся ярко выраженными личностями, людей неяркой судьбы,

среди дюжинных и стадных людей многие хоть и кончают с собой,

но по всему своему характеру и складу отнюдь не принадлежат к

типу самоубийц, и опять-таки очень многие, пожалуй, большинство

из тех, кто по сути своей относится к самоубийцам, на самом

деле никогда не накладывают на себя руки. "Самоубийца" -- а

Гарри был им -- не обязательно должен жить в особенно тесном

общенье со смертью, так можно жить и самоубийцей не будучи. Но

самоубийце свойственно то, что он смотрит на свое "я" -- не

важно, по праву или не по праву, -- как на какое-то опасное,

ненадежное и незащищенное порожденье природы, что он кажется

себе чрезвычайно незащищенным, словно стоит на узкой вершине

скалы, где достаточно маленького внешнего толчка или крошечной

внутренней слабости, чтобы упасть в пустоту. Судьба людей этого

типа отмечена тем, что самоубийство для них -- наиболее

вероятный вид смерти, по крайней мере в их представлении.

Причиной этого настроения, заметного уже в ранней юности и

сопровождающего этих людей всю жизнь, не является какая-то

особенная нехватка жизненной силы, напротив, среди "самоубийц"

встречаются необыкновенно упорные, жадные, да и отважные

натуры. Но подобно тому, как есть люди, склонные при малейшем

заболевании к жару, люди, которых мы называем "самоубийцами" и

которые всегда очень впечатлительны и чувствительны, склонны

при малейшем потрясении вовсю предаваться мыслям о

самоубийстве. Если бы у нас была наука, обладающая достаточным

мужеством и достаточным чувством ответственности, чтобы

заниматься человеком, а не просто механизмами жизненных

процессов, если бы у нас было что-то похожее на антропологию,

на психологию, то об этих фактах знали бы все.

Сказанное нами о самоубийцах касается, конечно, лишь

внешнего аспекта, это психология, а значит, область физики. С

метафизической точки зрения дело выглядит иначе и гораздо

яснее, ибо при таком подходе к нему "самоубийцы" предстают нам

одержимыми чувством вины за свою обособленность, предстают

душами, видящими свою цель не в самоусовершенствовании и

собственном совершенстве, а в саморазрушении, в возврате к

матери, к Богу, к вселенной. Очень многие из этих натур

совершенно не способны совершить когда-либо реальное

самоубийство, потому что глубоко прониклись сознанием его

греховности. Но для нас они все же самоубийцы, ибо избавление

они видят в смерти, а не в жизни и готовы пожертвовать,

поступиться собой, уничтожить себя и вернуться к началу.

Если всякая сила может (а иногда и должна) обернуться

слабостью, то типичный самоубийца может, наоборот, превратить

свою кажущуюся слабость в опору и силу, да и делает это куда

как часто. Пример тому и Гарри, Степной волк. Как и для тысяч

ему подобных, мысль, что он волен умереть в любую минуту, была

для него не просто юношески грустной игрой фантазии, нет, в

этой мысли он находил опору и утешение. Да, как во всех людях

его типа, каждое потрясение, каждая боль, каждая скверная

житейская ситуация сразу же пробуждали в нем желание избавиться

от них с помощью смерти. Но постепенно он выработал из этой

своей склонности философию, прямо-таки полезную для жизни.

Интимное знакомство с мыслью, что этот запасной выход всегда

открыт, давало ему силы, наделяло его любопытством к болям и

невзгодам, и, когда ему приходилось весьма туго, он порой думал

с жестокой радостью, с каким-то злорадством: "Любопытно

поглядеть, что способен человек вынести! Ведь когда терпенье

дойдет до предела, мне стоит только отворить дверь, и меня

поминай как звали". Есть очень много самоубийц, которым эта

мысль придает необычайную силу.

С другой стороны, всем самоубийцам знакома борьба с

соблазном покончить самоубийством. Каким-то уголком души каждый

знает, что самоубийство хоть и выход, но все-таки немного

жалкий и незаконный запасной выход, что, в сущности, красивей и

благородней быть сраженным самой жизнью, чем своей же рукой.

Это знание, эта неспокойная совесть, имеющая тот же источник,

что и нечистая совесть онанистов, толкает большинство

"самоубийц" на постоянную борьбу с их соблазном. Они борются,

как борется клептоман со своим пороком. Степному волку тоже

была знакома эта борьба, он вел ее, многократно меняя оружие. В

конце концов, дожив лет до сорока семи, он напал на одну

счастливую и не лишенную юмора мысль, которая часто доставляла

ему радость. Он решил, что его пятидесятый день рожденья будет

тем днем, когда он позволит себе покончить с собой

В этот день, так он положил себе, ему будет вольно

воспользоваться или не воспользоваться запасным выходом, в

зависимости от настроения. И пусть с ним случится что угодно,

пусть он заболеет, обеднеет, пусть на него обрушатся страданья

и горе -- все ограничено сроком, все может длиться максимум эти

несколько лет, месяцев, дней, а их число с каждым днем

становится меньше! И правда, теперь он куда легче переносил

всякие неприятности, которые раньше мучили бы его сильнее и

дольше, а то бы и подкосили под корень. Когда ему почему-либо

приходилось особенно скверно, когда к пустоте, одиночеству и

дикости его жизни прибавлялись еще какие-нибудь особые боли или

потери, он мог сказать этим болям: "Погодите, еще два года, и я

с вами совладаю!" И потом любовно представлял себе, как утром,

в день его пятидесятилетия, придут письма и поздравленья, а он,

уверенный в своей бритве, простится со всеми болями и закроет

за собой дверь. Хороши тогда будут ломота в костях, грусть,

головная боль и рези в желудке.

Остается еще объяснить феномен Степного волка, и, в

частности, его своеобразное отношение к мещанству, сведя оба

явления к их основным законам. Возьмем за исходную точку,

поскольку это напрашивается само собой, как раз его отношение к

"мещанской" сфере!

По собственному его представленью, Степной волк пребывал

совершенно вне мещанского мира, поскольку не вел семейной жизни

и не знал социального честолюбия. Он чувствовал себя только

одиночкой, то странным нелюдимом, больным отшельником, то из

ряда вон выходящей личностью с задатками гения, стоящей выше

маленьких норм заурядной жизни. Он сознательно презирал

мещанина и гордился тем, что таковым не является. И все же в

некоторых отношениях он жил вполне по-мещански: имел текущий

счет в банке и помогал бедным родственникам, одевался хоть и

небрежно, но прилично и неброско, старался ладить с полицией,

налоговым управлением и прочими властями. А кроме того,

какая-то сильная, тайная страсть постоянно влекла его к

мещанскому мирку, к тихим, приличным семейным домам с их

опрятными садиками, сверкающими чистотой лестницами, со всей их

скромной атмосферой порядка и благопристойности. Ему нравилось

иметь свои маленькие пороки и причуды, чувствовать себя

посторонним в мещанской среде, каким-то отшельником или гением,

но он никогда не жил и не селился в тех, так сказать,

провинциях жизни, где мещанства уже не существует. Он не

чувствовал себя свободно ни в среде людей исключительных,

пускающих в ход силу, ни среди преступников или бесправных и не

покидал провинции мещан, с нормами и духом которой всегда был

связан, даже если эта связь и выражалась в противопоставленье и

бунте. Кроме того, он вырос в атмосфере мелкобуржуазного

воспитания и вынес оттуда множество представлений и шаблонов.

Теоретически он ничего не имел против проституции, но лично был

неспособен принять проститутку всерьез и действительно

отнестись к ней как к равной. Политического преступника,

бунтаря или духовного совратителя он мог полюбить как брата, но

для какого-нибудь вора, взломщика, убийцы, садиста у него не

нашлось бы ничего, кроме довольно-таки мещанской жалости.

Таким образом, одной половиной своего естества он всегда

признавал и утверждал то, что другой половиной оспаривал и

отрицал. Выросши в ухоженном мещанском доме, в строгом

соблюдении форм и обычаев, он частью своей души навсегда

остался привязан к порядкам этого мира, хотя давно уже

обособился в такой мере, которая внутри мещанства немыслима, и

давно уже освободился от сути мещанского идеала и мещанской

веры.

"Мещанство" же, всегда наличное людское состояние, есть не

что иное, как попытка найти равновесие, как стремление к

уравновешенной середине между бесчисленными крайностями и

полюсами человеческого поведения. Если взять для примера

какие-нибудь из этих полюсов, скажем, противоположность между

святым и развратником, то наше уподобление сразу станет

понятно. У человека есть возможность целиком отдаться духовной

жизни, приблизиться к божественному началу, к идеалу святого.

Есть у него, наоборот, и возможность целиком отдаться своим

инстинктам, своим чувственным желаньям и, направить все свои

усилия на получение мгновенной радости. Один путь ведет к

святому, к мученику духа к самоотречению во имя Бога. Другой

путь ведет к развратнику, к мученику инстинктов, к

самоотречению во имя тлена. Так вот, мещанин пытается жить

между обоими путями, в умеренной середине. Он никогда не

отречется от себя, не отдастся ни опьяненью, ни аскетизму,

никогда не станет мучеником, никогда не согласится со своей

гибелью, -- напротив, его идеал -- не самоотречение, а

самосохранение, он не стремится ни к святости, ни к ее

противоположности, безоговорочность, абсолютность ему

нестерпимы, он хочет служить Богу, но хочет служить и

опьяненью, он хочет быть добродетельным, но хочет и пожить на

земле в свое удовольствие. Короче говоря, он пытается осесть

посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без

яростных бурь и гроз, и это ему удается, хотя и ценой той

полноты жизни и чувств, которую дает стремление к

безоговорочности, абсолютности, крайности. Жить полной жизнью

можно лишь ценой своего "я". А мещанин ничего не ставит выше

своего "я" (очень, правда, недоразвитого). Ценой полноты, стало

быть, он добивается сохранности и безопасности, получает вместо

одержимости Богом спокойную совесть, вместо наслаждения --

удовольствие, вместо свободы -- удобство, вместо смертельного

зноя -- приятную температуру. Поэтому мещанин по сути своей --

существо со слабым импульсом к жизни, трусливое, боящееся хоть

сколько-нибудь поступиться своим "я", легко управляемое.

Потому-то он и поставил на место власти -- большинство, на

место силы -- закон, на место ответственности -- процедуру

голосования

Ясно, что это слабое и трусливое существо, как бы

многочисленны ни были его oco6и, не может уцелеть, что из-за

своих качеств оно не должно играть в мире иной роли, чем роль

стада ягнят среди рыщущих волков. И все же мы видим, что хотя

во времена, когда правят натуры сильные, мещанина сразу же

припирают к стене, он тем не менее никогда не погибает, а порой

даже вроде бы и владычествует над миром. Как же так? Ни

многочисленность его стада, ни добродетель, ни здравый смысл,

ни организация не в состоянии, казалось бы, спасти его от

гибели. Тому, чьи жизненные силы с самого начала подорваны, не

продлит жизнь никакое лекарство на свете. И все-таки мещанство

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом