Главная страница
qrcode

Герман Гессе. Степной волк. Книга содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам


НазваниеКнига содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам
АнкорГерман Гессе. Степной волк.doc
Дата07.10.2017
Размер1.01 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаГерман Гессе. Степной волк.doc
ТипДокументы
#41200
страница5 из 20
Каталогarahna

С этим файлом связано 17 файл(ов). Среди них: Герман Гессе. Степной волк.doc, Герман Гессе. Сидхарткха.doc, Galereya_Borgeze.docx, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__13_2010_-_Tropinin.p, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__30_2011_-_Nesterov.p, Kharris_L__-_Taynaya_eres_Ieronima_Boskha_-_M_Enigma_2014.pdf и ещё 7 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Мне не дождаться поживы и так и тянуть до конца?

Шерсть у меня поседела на старости лет,

Глаза притупились, добычи не вижу в тумане.

Милой супруги моей на свете давно уже нет,

А я все бегу и мечтаю о лани.

А я все бегу и о зайце мечтаю,

Снегом холодным горящую пасть охлаждаю,

Слышу, как свищет ветер, бегу, ищу --

К дьяволу бедную душу свою тащу.37

И вот у меня в руках было два моих портрета -- автопортрет

из рифмованных дольников, такой же печальный и тревожный, как я

сам, и портрет, написанный холодно и на вид очень объективно

посторонним лицом, которое смотрит на меня со стороны, сверху

вниз, и знает больше, но все же и меньше, чем я сам. И оба эти

портрета вместе, мои тоскливо запинающиеся стихи и умный этюд

неизвестного автора, причиняли мне боль, оба они были верны,

оба рисовали без прикрас мое безотрадное бытие, оба ясно

показывали невыносимость и неустойчивость моего состояния. Этот

Степной волк должен был умереть, должен был собственноручно

покончить со своей ненавистной жизнью -- или же должен был

переплавиться в смертельном огне обновленной самооценки,

сорвать с себя маску и двинуться в путь к новому "я". Ах, этот

процесс не был мне нов и незнаком, я знал его, я уже

неоднократно проходил через него, каждый раз во времена

предельного отчаянья. Каждый раз в ходе этой тяжелой ломки

вдребезги разбивалось мое прежнее "я", каждый раз глубинные

силы растормашивали и разрушали его, каждый раз при этом

какая-то заповедная и особенно любимая часть моей жизни

изменяла мне и терялась. Один раз я потерял свою мещанскую

репутацию вкупе со своим состоянием и должен был постепенно

отказаться от уважения со стороны тех, кто дотоле снимал передо

мной шляпу. Другой раз внезапно развалилась моя семейная жизнь;

моя заболевшая душевной болезнью жена38 прогнала меня из дому,

лишила налаженного быта, любовь и доверие превратились вдруг в

ненависть и смертельную вражду, соседи смотрели мне вслед с

жалостью и презреньем. Тогда-то и началась моя изоляция. А

через несколько лет, через несколько тяжких, горьких лет, когда

я, в полном одиночестве и благодаря строгой самодисциплине,

построил себе новую жизнь, основанную на аскетизме и

духовности, когда я, предавшись абстрактному упражненью ума и

строго упорядоченной медитации, снова достиг известной тишины,

известной высоты, этот уклад жизни тоже внезапно рухнул, тоже

вдруг потерял свой благородный, высокий смысл; я снова метался

по миру в диких, напряженных поездках, накапливались новые

страданья и новая вина. И каждый раз этому срыванию маски,

этому крушенью идеала предшествовали такая же ужасная пустота и
отчужденность, такая же адская пустыня равнодушия и отчаяния,

как те, через которые я вновь проходил теперь.

При каждом таком потрясении моей жизни я в итоге что-то

приобретал, этого нельзя отрицать, становился свободнее,

духовнее, глубже, но и делался более одинок, более непонятен,

более холоден. В мещанском плане моя жизнь была постоянным, от

потрясения к потрясению, упадком, все большим удалением от

нормального, дозволенного, здорового. С годами я стал человеком

без определенных занятий, без семьи, без родины, оказался вне

всяких социальных групп, один, никто меня не любил, у многих я

вызывал подозрение, находясь в постоянном, жестоком конфликте с

общественным мнением и с моралью общества, и хоть я и жил еще в

мещанской среде, по всем своим мыслям и чувствам я был внутри

этого мира чужим. Религия, отечество, семья, государство не

представляли собой никакой ценности для меня, и мне не было до

них дела, от тщеславия науки, искусств, цехов меня тошнило; мои

взгляды, мой вкус, весь мой ум, которыми я когда-то блистал как

человек одаренный и популярный, пришли теперь в запустенье и

одичанье и стали подозрительны людям. Если в ходе всех моих

мучительных перемен я и приобретал что-то незримое и невесомое,

то платил я за это дорого, и с каждым разом жизнь моя

становилась все более тяжелой, трудной, одинокой, опасной.

Право же, у меня не было причин желать продолжения этого пути,

который вел меня во все более безвоздушные сферы, похожие на

дым в осенней песне Ницше39.

О да, я знал эти ощущения, эти перемены, уготовленные

судьбой своим трудным детям, доставляющим ей особенно много

хлопот, слишком хорошо я их знал. Я знал их, как честолюбивый,

но неудачливый охотник знает все этапы охотничьей вылазки, как

старый биржевик знает все этапы спекуляции, выигрыша,

неуверенности, колебаний, банкротства. Неужели мне и правда

проходить через все это еще раз? Через всю эту муку, через все

эти метания, через все эти свидетельства низменности и

никчемности собственного "я", через всю эту ужасную боязнь

поражения, через весь этот страх смерти? Не умней ли, не проще


ли было предотвратить повторение стольких страданий, дать тягу?

Конечно, это было проще и умней. Что бы там ни утверждалось

насчет "самоубийц" в брошюрке о Степном волке, никто не мог

лишить меня удовольствия избавиться с помощью светильного газа,

бритвы или пистолета от повторения процесса, мучительную

болезненность которого я, право же, изведывал уже достаточно

часто и глубоко. Нет, черт возьми, никакая сила на свете не

заставит меня еще раз дрожать перед ней от ужаса, еще раз

перерождаться и перевоплощаться, причем не для того, чтобы

обрести наконец мир и покой, а для нового самоуничтоженья, для

нового перерожденья! Пусть самоубийство -- это глупость,

трусость и подлость, пусть это бесславный, позорный выход --

любой, даже самый постыдный выход из этой мельницы страданий

куда как хорош, тут уж нечего играть в благородство и героизм,

тут я стою перед простым выбором между маленькой, короткой

болью и немыслимо жестоким, бесконечным страданьем. В своей

такой трудной, такой сумасшедшей жизни я достаточно часто бывал

благородным донкихотом и предпочитал честь -- удобству, а

героизм -- разуму. Хватит, кончено!

Утро зевало уже сквозь окна, свинцовое, окаянное утро

дождливого зимнего дня, когда я наконец улегся. В постель я

взял с собой свое решенье. Но на периферии сознания, на

последней его границе, когда я уже засыпал, передо мной

сверкнуло то странное место брошюрки, где речь шла о

"бессмертных", и я мельком вспомнил, что не раз и даже совсем

недавно чувствовал себя достаточно близким к бессмертным, чтобы

в одном такте старинной музыки уловить всю холодную, светлую,

сурово-улыбчивую мудрость бессмертных. Это возникло, блеснуло,

погасло, и тяжелый, как гора, сон лег на мой лоб.

Проснувшись около полудня, я сразу ощутил ясность

ситуации, брошюрка и мои стихи лежали на тумбочке, и мое

решение, дозревшее и окрепшее за ночь во сне, глядело на меня

приветливо-холодным взглядом из хаоса последней полосы моей

жизни. Спешить не нужно было, мое решение умереть не было

минутным капризом, это был зрелый, крепкий плод, медленно

поспевший и отяжелевший, готовый упасть при первом же порыве

ветра судьбы, который сейчас его тихо покачивал.

В моей дорожной аптечке имелось одно превосходное

болеутоляющее средство, сильный препарат опиума, -- прибегать к

нему я позволял себе очень редко, и моей воздержанности часто

хватало на несколько месяцев; оглушающее это снадобье я

принимал только при нестерпимо мучительных физических болях.

Для самоубийства оно, к сожалению, не годилось, много лет назад

я убедился в этом на собственном опыте. Однажды, в пору

очередного отчаянья, я проглотил изрядную дозу этого препарата,

достаточную, чтобы убить шестерых, но меня она не убила. Я,

правда, уснул и пролежал несколько часов в полном забытьи, но

потом, к ужасному своему разочарованию, проснулся от страшных

спазмов в желудке, извергнул с рвотой, не вполне придя в себя,

весь принятый яд и снова уснул, чтобы окончательно проснуться

лишь в середине следующего дня -- отвратительно трезвым, с

выжженным, пустым мозгом и почти начисто отшибленной памятью.

Никаких других последствий, кроме периода бессонницы и

изнурительных болей в желудке, отравление не имело.

Это средство, стало быть, отпало. Но мое решение приняло

теперь вот какую форму: если дела мои снова пойдут так, что я

должен буду прибегнуть к своему опиумному снадобью, мне

разрешается заменить это короткое избавленье избавленьем

большим, смертью, причем смертью верной, надежной, от пули или

от лезвия бритвы. Теперь положение прояснилось; ждать своего

пятидесятилетия, как остроумно советовала брошюрка, надо было,

на мой взгляд, слишком уж долго, до него оставалось еще два

года. Не важно, через год ли, через месяц ли или уже завтра --

дверь была открыта.
Не скажу, чтобы "решение" сильно изменило мою жизнь. Оно

сделало меня немного равнодушнее к недомоганиям, немного

беззаботнее в употреблении опиума и вина, немного любопытнее к

пределу терпимого, только и всего. Сильнее действовали другие

впечатления того вечера. Трактат о Степном волке я иногда

перечитывал, то с увлечением и благодарностью, словно

признавая, что какой-то невидимый маг мудро направляет мою

судьбу, то с насмешливым презрением к трезвости трактата,

который, казалось мне, совершенно не понимал специфической

напряженности моей жизни. Все сказанное там о степных волках и

о самоубийцах, возможно, и было умно и прекрасно, но это

относилось к целой категории, к типу как таковому, было

талантливой абстракцией; а меня как личность, суть моей души,

мою особую, уникальную, частную судьбу такой грубой сетью,

казалось мне, уловить нельзя.

Глубже всего прочего занимала меня та галлюцинация, то

видение у церковной стены, тот многообещающий анонс пляшущих

световых букв, который соответствовал намекам в трактате. Очень

уж многое тут обещалось мне, очень уж сильно разожгли голоса

того неведомого мира мое любопытство. Я целыми часами

самозабвенно о них размышлял, и все яснее тогда слышалось мне

предостереженье тех надписей: "Не для всех!" и "Только для

сумасшедших!". Значит, я сумасшедший, значит, очень далек от

"всех", если те голоса меня достигли, если те миры со мной

заговаривают. Господи, да разве я давно не отдалился от жизни

всех, от бытия и мышленья нормальных людей, разве я давно не

отъединился от них, не сошел с ума? И все же в глубине души я

прекрасно понимал это требование сумасшествия, этот призыв

отбросить разум, скованность, мещанские условности и отдаться

бурному, не знающему законов миру души, миру фантазии.

Однажды, снова безуспешно поискав на улицах и площадях

человека с плакатом и выжидательно пройдя несколько раз мимо

стены с невидимыми воротами, я встретил в предместье св.

Мартина40 похоронную процессию. Разглядывая лица скорбящих,

которые шагали за катафалком, я подумал: где в этом городе, где

в этом мире живет человек, чья смерть означала бы для меня

потерю? И где тот человек, для которого моя смерть имела бы

хоть какое-то значение? Была, правда, Эрика, моя возлюбленная,

ну, конечно; но мы давно жили очень разъединение, редко

виделись без всяких ссор, и сейчас я даже не знал ее

местопребывания. Иногда она приезжала ко мне, или я ездил к

ней, и поскольку мы оба люди одинокие и нелегкие, чем-то

родственные друг другу в душе и в болезни души, между нами

все-таки сохранялась какая-то связь. Но не вздохнула ли бы она

с большим облегчением, узнав о моей смерти? Этого я не знал,

как не знал ничего и о надежности своих собственных чувств.

Надо жить в мире нормального и возможного, чтобы знать что-либо

о таких вещах.

Между тем, по какой-то прихоти, я присоединился к

процессии и приплелся за скорбящими к кладбищу,

архисовременному цементному кладбищу с крематорием и всякой

техникой. Но нашего покойника не собирались сжигать, его гроб

опустили на землю у простой ямы, и я стал наблюдать за

действиями священника и прочих стервятников, служащих

похоронного бюро, которые пытались изобразить торжественность и

скорбь, но от смущенья, от театральности и фальши чрезмерно

усердствовали и добивались скорее комического эффекта, я

смотрел, как трепыхалась на них черная униформа и как старались

они привести собравшихся в нужное настроение и заставить их

преклонить колени перед величием смерти. Это был напрасный

труд, никто не плакал, покойный, кажется, никому не был нужен.

Никто не проникался благочестивыми чувствами, и когда священник

называл присутствующих "дорогими сохристианами", деловые лица

всех этих купцов, булочников и их жен молча потуплялись с

судорожной серьезностью, смущенно, фальшиво, с единственным

желаньем, чтобы поскорей кончилась эта неприятная процедура.

Что ж, она кончилась, двое передних сохристиан пожали оратору

руку, вытерли о кромку ближайшего газона башмаки, выпачканные

влажной глиной, в которую они положили своего мертвеца, лица

сразу вновь обрели обычный человеческий вид, и одно из них

показалось мне вдруг знакомым -- это был, показалось мне, тот,

что нес тогда плакат и сунул мне в руку брошюрку.

Едва я узнал его, как он отвернулся, наклонился, занялся

своими черными брюками, аккуратно засучил их над башмаками и

быстро зашагал прочь, зажав под мышкой зонтик. Я побежал за

ним, догнал его, поклонился ему, но он, кажется, меня не узнал.

-- Сегодня не будет вечернего аттракциона? -- спросил я,

пытаясь ему подмигнуть, как это делают заговорщики. Но от таких

мимических упражнений я давно отвык, ведь при моем образе жизни

я и говорить-то почти разучился; я сам почувствовал, что

скорчил лишь глупую гримасу.

-- Вечернего аттракциона? -- пробормотал он и недоуменно

посмотрел мне в лицо. -- Ступайте, дорогой, в "Черный орел"41,

если у вас есть такая потребность.

Я и правда не был уже уверен, что это он. Я разочарованно

пошел дальше, не зная куда, никаких целей, никаких устремлений,

никаких обязанностей для меня не существовало. У жизни был

отвратительно горький вкус, я чувствовал, как давно нараставшая

тошнота достигает высшей своей точки, как жизнь выталкивает и

отбрасывает меня. В ярости шагал я по серому городу, отовсюду

мне слышался запах влажной земли и похорон. Нет, у моей могилы

не будет никого из этих сычей с их рясами и с их

сентиментальной трескотней! Ах, куда бы я ни взглянул, куда бы

ни обратился мыслью, нигде не ждала меня радость, ничто меня не

звало, не манило, все воняло гнилой изношенностью, гнилым

полудовольством, все было старое, вялое, серое, дряблое,

дохлое. Боже, как это получилось? Как дошел до этого я,

окрыленный юнец, друг муз, любитель странствий по свету,

пламенный идеалист? Как смогли они так тихонько подкрасться и

овладеть мною, это бессилие, эта ненависть к себе и ко всем,

эта глухота чувств, эта глубокая озлобленность, этот гадостный


ад душевной пустоты и отчаянья?

Когда я проходил мимо библиотеки, мне попался на глаза

один молодой профессор, с которым я прежде порой беседовал, к

которому во времена последнего своего пребывания в этом городе

даже несколько раз ходил на квартиру, чтобы поговорить с ним о

восточных мифологиях, -- тогда эта область очень меня занимала.

Ученый шел мне навстречу, чопорный, несколько близорукий, и

узнал меня, когда я уже собирался пройти мимо. Он бросился ко

мне с большой теплотой, и я, находясь в таком никудышном

состоянии, был почти благодарен ему за это. Он очень

обрадовался и оживился, напомнил мне кое-какие подробности

наших прежних бесед, сказал, что многим обязан исходившим от

меня импульсам и что часто обо мне думал; с тех пор ему редко

доводилось так интересно и плодотворно дискутировать с

коллегами. Он спросил, давно ли я в этом городе (я соврал:

несколько дней) и почему я не навестил его. Я посмотрел на

доброе, с печатью учености лицо этого учтивого человека, нашел

сцену встречи с ним вообще-то смешной, но, как изголодавшийся

пес, насладился крохой тепла, глотком любви, кусочком

признания. Степной волк Гарри растроганно осклабился, у него

потекли слюнки в сухую глотку, сентиментальность выгнула ему

спину вопреки его воле. Итак, я наврал, что заехал сюда

ненадолго, но научным делам, да и чувствую себя неважно, а то

бы, конечно, заглянул к нему. И когда он сердечно меня

пригласил провести у него сегодняшний вечер, я с благодарностью

принял это приглашение, а потом передал привет его жене, и

оттого, что я так много говорил и улыбался, у меня заболели

щеки, отвыкшие от таких усилий. И в то время как я, Гарри

Галлер, захваченный врасплох и польщенный, вежливый и

старательный, стоял на улице, улыбаясь этому любезному человеку

и глядя в его доброе, близорукое лицо, другой Гарри стоял рядом

и ухмылялся, стоял, ухмыляясь, и думал, какой же я странный,

какой же я вздорный и лживый тип, если две минуты назад я

скрежетал зубами от злости на весь опостылевший мир, а сейчас,

едва меня поманил, едва невзначай приветил достопочтенный

обыватель, спешу растроганно поддакнуть ему и нежусь, как

поросенок, растаяв от крохотки доброжелательства, уваженья,

любезности. Так оба Гарри, оба -- фигуры весьма несимпатичные,

стояли напротив учтивого профессора, презирая друг друга,

наблюдая друг за другом, плюя друг другу под ноги и снова, как

всегда в таких ситуациях, задаваясь вопросом: просто ли это

человеческая глупость и слабость, то есть всеобщий удел, или же

этот сентиментальный эгоизм, эта - бесхарактерность, эта

неряшливость и двойственность чувств -- чисто личная

особенность Степного волка. Если эта подлость общечеловечна,

ну, что ж, тогда мое презрение к миру могло обрушиться на нее с

новой силой; если же это лишь моя личная слабость, то она

давала повод к оргии самоуничиженья.

За спором между обоими Гарри профессор был почти забыт;

вдруг он мне опять надоел, и я поспешил отделаться от него. Я

долго глядел ему вслед, когда он удалялся по голой аллее,

добродушной и чуть смешной походкой идеалиста, походкой

верующего. В душе моей бушевала битва, и, машинально сгибая и

разгибая замерзшие пальцы в борьбе с притаившейся подагрой, я

вынужден был признаться себе, что остался в дураках, что вот и

накликал приглашенье на ужин, к половине восьмого, обрек себя

на обмен любезностями, ученую болтовню и созерцание чужого

семейного счастья. Разозлившись, я пошел домой, смещал воду с

коньяком, запил свои пилюли, лег на диван и попытался читать.

Когда мне наконец удалось немного вчитаться в "Путешествие

Софии из Мемеля в Саксонию", восхитительную бульварщину

восемнадцатого века, я вдруг вспомнил о приглашении, и что я

небрит, и что мне нужно одеться. Одному Богу известно, зачем я

это себе навязал! Итак, Гарри, вставай, бросай свою книгу,

намыливайся, скреби до крови подбородок, одевайся и проникнись

расположением к людям! И, намыливаясь, я думал о грязной

глинистой яме на кладбище, в которую сегодня спустили на

веревках того незнакомца, и о перекошенных усмешкой лицах

скучающих сохристиан и не смог даже посмеяться надо всем этим.

Там, у грязной глинистой ямы, под глупую, смущенную речь

проповедника, среди глупых, смущенных физиономий участников

похорон, при безотрадном зрелище всех этих крестов и досок из

жести и мрамора, среди всех этих искусственных цветов из

проволоки и стекла, там, казалось мне, кончился не только тот

незнакомец, не только, завтра или послезавтра, кончусь и я,

зарытый, закопанный в грязь среди смущенья и лжи участников

процедуры, нет, так кончалось все, вся наша культура, вся наша

вера, вся наша жизнерадостность, которая была очень больна и

скоро там тоже будет зарыта. Кладбищем был мир нашей культуры,

Иисус Христос и Сократ, Моцарт и Гайдн, Данте и Гете были здесь

лишь потускневшими именами на ржавеющих жестяных досках, а

кругом стояли смущенные и изолгавшиеся поминальщики, которые

много бы дали за то, чтобы снова поверить в эти когда-то

священные для них жестяные скрижали или сказать хоть какое-то

честное, серьезное слово отчаяния и скорби об этом ушедшем

мире, а не просто стоять у могилы со смущенной ухмылкой. От

злости я порезал себе подбородок в том же, что и всегда, месте

и прижег ранку квасцами, но все равно должен был сменить только

что надетый свежий воротничок, хотя совершенно не знал, зачем я

все это делаю, ибо не испытывал ни малейшего желания идти туда,

куда меня пригласили. Но какая-то часть Гарри снова устроила

спектакль, назвала профессора славным малым, захотела

человеческого запаха, болтовни, общенья, вспомнила красивую

жену профессора, нашла мысль о вечере у гостеприимных хозяев в

общем-то вдохновляющей, помогла мне налепить на подбородок

английский пластырь, помогла мне одеться и повязать подобающий

галстук и мягко убедила меня поступиться истинным моим желанием

остаться дома. Одновременно я думал: так же, как я сейчас

одеваюсь и выхожу, иду к профессору и обмениваюсь с ним более

или менее лживыми учтивостями, по существу всего этого не

желая, точно так поступает, живет и действует большинство людей

изо дня в день, час за часом, они вынужденно, по существу этого

не желая, наносят визиты, ведут беседы, отсиживают служебные

часы, всегда поневоле, машинально, нехотя, все это с таким же

успехом могло бы делаться машинами или вообще не делаться; и

вся эта нескончаемая механика мешает им критически -- как я --

отнестись к собственной жизни, увидеть и почувствовать ее

глупость и мелкость, ее мерзко ухмыляющуюся сомнительность, ее

безнадежную тоску и скуку. О, и они правы, люди, бесконечно

правы, что так живут, что играют в свои игры и носятся со

своими ценностями, вместо того чтобы сопротивляться этой унылой

механике и с отчаяньем глядеть в пустоту, как я, свихнувшийся

человек. Если я иногда на этих страницах презираю людей и

высмеиваю, то да не подумают, что я хочу свалить на них вину,

обвинить их, взвалить на других ответственность за свою личную

беду! Но я-то, я, зайдя так далеко и стоя на краю жизни, где

она проваливается в бездонную темень, я поступаю несправедливо

и лгу, когда притворяюсь перед собой и перед другими, будто эта

механика продолжается и для меня, будто я тоже принадлежу еще к

этому милому ребяческому миру вечной игры!

Вечер и впрямь принял удивительный оборот42. Перед домом

своего знакомого я на минуту остановился и взглянул вверх, на

окна. Вот здесь живет этот человек, подумал я, трудится год за

годом, читает и комментирует тексты, ищет связей между

переднеазиатскими и индийскими мифологиями и тем доволен,

потому что верит в ценность своей работы, верит в науку,

которой служит, верит в ценность чистого знания, накопления

сведений, потому что верит в прогресс, в развитие. Войны он не

почувствовал, не почувствовал, как потряс основы прежнего

мышленья Эйнштейн (это, полагает он, касается лишь

математиков), он не видит, как вокруг него подготавливается

новая война, он считает евреев и коммунистов достойными

ненависти, он добрый, бездумный, довольный ребенок, много о

себе мнящий, ему можно лишь позавидовать. Я собрался с духом и

вошел, меня встретила горничная в белом переднике, благодаря

какому-то предчувствию я хорошо запомнил место, куда она убрала

мои пальто и шляпу, горничная провела меня в теплую, светлую

комнату, попросила подождать, и вместо того чтобы произнести

молитву или соснуть, я из какого-то озорства взял в руки первый

попавшийся предмет. Им оказалась картинка в рамке с твердой

картонной подпоркой-клапаном, стоявшая на круглом столе. Это

была гравюра, и изображала она писателя Гете43, своенравного,

гениально причесанного старика с красиво вылепленным лицом,

где, как положено, были и знаменитый огненный глаз, и налет

слегка сглаженных вельможностью одиночества и трагизма, на

которые художник затратил особенно много усилий. Ему удалось

придать этому демоническому старцу, без ущерба для его глубины,

какое-то не то профессорское, не то актерское выражение

сдержанности и добропорядочности и сделать из него в общем-то

действительно красивого старого господина, способного украсить

любой мещанский дом. Картинка эта, вероятно, была не глупей,

чем все картинки такого рода, чем все эти милые спасители,

апостолы, герои, титаны духа и государственные мужи,

изготовляемые прилежными ремесленниками, взвинтила она меня,

вероятно, лишь известной виртуозностью мастерства; как бы то ни

было, это тщеславное и самодовольное изображение старого Гете

сразу же резануло меня отвратительным диссонансом -- а я был

уже достаточно раздражен и настропален -- и показало мне, что я

попал не туда. Здесь были на месте красиво стилизованные

основоположники и национальные знаменитости, а не степные

волки.

Войди сейчас хозяин дома, мне, наверно, удалось бы

ретироваться под каким-нибудь подходящим предлогом. Но вошла

его жена, и я покорился судьбе, хотя и чуял недоброе. Мы

поздоровались, и за первым диссонансом последовали новые и

новые. Она поздравила меня с тем, что я хорошо выгляжу, а я

прекрасно знал, как постарел я за годы, прошедшие после нашей

последней встречи; уже во время рукопожатья мне неприятно

напомнила об этом подагрическая боль в пальцах. А потом она

спросила меня, как поживает моя милая жена, и мне пришлось

сказать, что жена ушла от меня и наш брак распался. Мы были

рады, что появился профессор. Он тоже приветствовал меня очень

тепло, и вся ложность, весь комизм этой ситуации вскоре нашли

себе донельзя изящное выражение. В руках у профессора была

газета, подписчиком которой он состоял, орган милитаристской,

подстрекавшей к войне партии, и, пожав мне руку, он кивнул на

газету и сказал, что в ней есть статья об одном моем

однофамильце, публицисте Галлере, -- это, видно, какой-то

безродный негодяй, он потешался над кайзером и выразил мнение,

что его родина виновата в развязывании войны ничуть не меньше,

чем вражеские страны. Ну и тип, наверно! Но теперь он получил

отповедь, редакция лихо отчитала этого прохвоста, заклеймила

позором. Мы, однако, перешли к другой теме, когда профессор

увидел, что эта материя не интересует меня, и у хозяев и в

мыслях не было, что такое исчадие ада может сидеть перед ними,

а дело обстояло именно так, этим исчадием ада был я. Зачем,

право, поднимать шум и беспокоить людей! Я посмеялся про себя,

но уже потерял надежду на какие-либо приятные впечатления от

этого вечера. Я хорошо помню этот момент. Ведь как раз в тот

момент, когда профессор заговорил об изменнике родины Галлере,

скверное чувство подавленности и отчаяния, нараставшее и

усиливавшееся во мне с похорон, сгустилось в страшную тяжесть,

в физически ощутимую (внизу живота) боль, в давяще-тревожное

чувство рока. Что-то, я чувствовал, подстерегало меня, какая-то

опасность подкрадывалась ко мне сзади. К счастью, сообщили, что

ужин готов. Мы перешли в столовую, и, то и дело стараясь

сказать или спросить что-нибудь безобидное, я съел больше, чем

привык съедать, и чувствовал себя с каждой минутой все

отвратительнее. Боже мой, думал я все время, зачем мы так

напрягаемся? Я ясно чувствовал, что и моим хозяевам было не по

себе и что их живость стоила им труда, то ли оттого, что я

действовал на них сковывающе, то ли из-за какого-то

неблагополучия в доме. Они спрашивали меня все о таких вещах,

что отвечать откровенно никак нельзя было, вскоре я совсем

запутался во лжи и боролся с отвращеньем при каждом слове.

Наконец, чтобы отвлечь их, я стал рассказывать о похоронах,

свидетелем которых сегодня был. Но я не нашел верного тона, мои

потуги на юмор действовали удручающе, мы расходились в разные

стороны все больше и больше, во мне смеялся, оскаливаясь,

степной волк, и за десертом все трое больше помалкивали.

Мы вернулись в ту первую комнату, чтобы выпить кофе и

водки, может быть, это немного нам помогло бы. Но тут царь

поэтов снова попался мне на глаза, хотя его уже убрали на

комод. Он не давал мне покоя, и, прекрасно слыша в себе

предостерегающие голоса, я снова взял его в руки и начал с ним

объясняться. Я был прямо-таки одержим чувством, что эта

ситуация невыносима, что я должен сейчас либо отогреть и увлечь

хозяев, настроить их на свой тон, либо довести дело и вовсе до

взрыва.

-- Будем надеяться, -- сказал я, -- что у Гете в

действительности был не такой вид! Это тщеславие, эта

благородная поза, это достоинство, кокетничающее с уважаемыми

зрителями, этот мир прелестнейшей сентиментальности под

покровом мужественности! Можно, разумеется, очень его

недолюбливать, я тоже часто очень недолюбливаю этого старого

зазнайку, но изображать его так -- нет, это уж чересчур.

Разлив кофе с глубоким страданием на лице, хозяйка

поспешила выйти из комнаты, и ее муж

полусмущенно-полуукоризненно сказал мне, что этот портрет Гете

принадлежит его жене и что она его особенно любит.

-- И даже будь вы объективно правы, чего я, кстати, не

считаю, вам не следовало выражаться так резко.

-- Тут вы правы, -- признал я. -- К сожалению, это моя

привычка, мой порок -- выбирать всегда как можно более резкие

выражения, что, кстати, делал и Гете в лучшие свои часы.

Конечно, этот слащавый, обывательский, салонный Гете никогда не

употребил бы резкого, меткого, точного выражения. Прошу

прощения у вас и у вашей жены -- скажите ей, что я шизофреник.

А заодно позвольте откланяться.

Ошарашенный хозяин попытался было возразить, снова

заговорил о том, как прекрасны и интересны были прежние наши

беседы, и что мои догадки насчет Митры и Кришны произвели на

него тогда глубокое впечатленье, и что он надеялся сегодня

опять... и так далее. Я поблагодарил его и сказал, что это

очень любезные слова, но, увы, у меня начисто пропал интерес к

Кришне и охота вести ученые разговоры, и сегодня я врал ему

многократно, например, в этом городе я нахожусь не несколько

дней, а несколько месяцев, но живу уединенно и уже не могу

бывать в приличных домах, потому что, во-первых, я всегда не в

духе и страдаю от подагры, а во-вторых, обычно пьян. Далее,

чтобы внести полную ясность и хотя бы уйти не лжецом, я должен

заявить уважаемому хозяину, что он меня сегодня очень обидел.

Он стал на глупую, тупоумную, достойную какого-нибудь праздного

офицера, но не ученого позицию реакционной газетки в отношении

взглядов Галлера. А этот Галлер, этот "тип", этот безродный

прохвост не кто иной, как я сам, и дела нашей страны и всего

мира обстояли бы лучше, если бы хоть те немногие, кто способен

думать, взяли сторону разума и любви к миру, вместо того чтобы

слепо и исступленно стремиться к новой войне. Так-то, и честь

имею.

С этими словами я поднялся, простился с Гете и с

профессором, сорвал с вешалки свои вещи и убежал. Громко выл у

меня в душе злорадный волк, великий скандал разыгрывался между

обоими Гарри. Ведь этот неприятный вечерний час имел для меня,

мне сразу стало ясно, куда большее значение, чем для

возмущенного профессора; для него он был разочарованием,

досадным эпизодом, а для меня последним провалом и бегством,

прощанием с мещанским, нравственным, ученым миром, полной

победой степного волка. И прощался я с ними как беглец, как

побежденный, признавая себя банкротом, прощался без всякого

утешения, без чувства превосходства, без юмора. Со своим

прежним миром и с прежней родиной, с буржуазностью,

нравственностью, ученостью я прощался в точности так, как

прощается заболевший язвой желудка с жареной свининой. В ярости

бежал я под фонарями, в ярости и смертельной тоске. Какой это

был безотрадный, позорный, злой день, от утра до вечера, от

кладбища до сцены в доме профессора! Зачем? Почему? Есть ли

смысл обременять себя другими такими днями, снова расхлебывать

ту же кашу? Нет! И сегодня же ночью я покончу с этой комедией.

Ступай домой, Гарри, и перережь себе горло! Хватит откладывать.

Я метался по улицам, гонимый бедой. Конечно, это была

глупость с моей стороны -- оплевать славным людям украшение их

салона, глупость и невежливость, но я не мог поступить иначе,

не мог больше мириться с этой укрощенной, лживой,

благоприличной жизнью. А поскольку с одиночеством тоже я

мириться, казалось, больше не мог, поскольку мое собственное

общество вконец мне осточертело, поскольку я бился и задыхался

в безвоздушном пространстве своего ада, какой у меня еще был

выход? Не было никакого. О мать и отец, о далекий священный

огонь моей молодости, о тысячи радостей, трудов и целей моей

жизни! Ничего у меня от всего этого не осталось, даже

раскаянья, остались лишь отвращенье и боль. Никогда еще,

казалось мне, сама необходимость жить не причиняла такой боли,

как в этот час.

Я передохнул в каком-то унылом трактире за заставой, выпил

там воды с коньяком и снова побежал дальше, гонимый дьяволом,

вверх и вниз по крутым и кривым улочкам старого города, по

аллеям, через вокзальную площадь. "Уехать!" -- подумал я, вошел

в вокзал, поглазел на висевшие на стенах расписания, выпил

немного вина, попытался собраться с мыслями. Все ближе, все

явственнее видел я теперь призрак, который меня страшил. Это

было возвращение домой, в мою комнату, это была необходимость

смириться с отчаяньем! От нее не уйти, сколько часов ни бегай,

не уйти от возвращения к моей двери, к столу с книгами, к

дивану с портретом моей любимой над ним, не уйти от мгновенья,

когда надо будет открыть бритву и перерезать себе горло. Все

явственнее вставала передо мной эта картина, и все явственнее,

с бешено колотящимся сердцем, чувствовал я самый большой страх

на свете -- страх смерти! Да, у меня был неимоверный страх

перед смертью. Хоть я и не видел другого выхода, хотя

отвращение, страдание и отчаяние сдавили меня со всех сторон,

хотя ничто уже не могло меня приманить, принести мне надежду и

радость, я испытывал несказанный ужас перед казнью, перед

последним мгновеньем, перед обязанностью холодно полоснуть по

собственной плоти!

Я не видел способа уйти от того, что меня страшило. Даже

если сегодня в борьбе отчаяния с трусостью победит трусость, то

все равно завтра и каждодневно передо мной снова будет стоять

отчаянье, да еще усугубленное моим презреньем к себе. Так я и

буду опять хвататься за бритву и опять отбрасывать ее, пока

наконец не свершится. Уж лучше сегодня же! Я уговаривал себя,

как ребенка, разумными доводами, но ребенок не слушал, он

убегал, он хотел жить. Опять меня рывками носило по городу, я

огибал свою квартиру размашистыми кругами, непрестанно помышляя

о возвращенье и непрестанно откладывая его. Время от времени я

задерживался в кабачках, то на одну рюмку, то на две рюмки, а

потом меня снова носило по городу, размашисто кружило вокруг

моей цели, вокруг бритвы, вокруг смерти. Порой, смертельно

устав, я присаживался на скамью, на край фонтана, на тумбу,

слышал, как стучит мое сердце, стирал со лба пот, бежал снова,

в смертельном страхе, в теплящейся тоске по жизни.

Так, поздно ночью, меня принесло в отдаленное,

малознакомое мне предместье, к ресторану, за окнами которого

неистовствовала танцевальная музыка. Проходя в подворотню, я

прочел старую вывеску над ней: "Черный орел". В ресторане шла

ночная жизнь -- шум, толчея, дым, винные пары и крики, в заднем

зале танцевали, там и бушевала музыка. Я остался в переднем

зале, где находились сплошь простые, частью бедновато одетые

люди, тогда как в заднем, бальном, показывались и гости весьма

элегантные. Сутолока оттеснила меня в глубину зала, к стоявшему

близ буфета столику, где на скамье у стены сидела красивая

бледная девушка в тонком, с глубоким вырезом бальном платьице,

в волосах у нее был увядший цветок44. Увидев, что я

приближаюсь, девушка внимательно и приветливо взглянула на меня

и, улыбнувшись, подвинулась, чтобы освободить мне место.

-- Можно? -- спросил я и сел возле нее.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом