Главная страница
qrcode

Герман Гессе. Степной волк. Книга содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам


НазваниеКнига содержит оставшиеся нам записки того, кого мы, пользуясь выражением, которое не раз употреблял он сам
АнкорГерман Гессе. Степной волк.doc
Дата07.10.2017
Размер1.01 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаГерман Гессе. Степной волк.doc
ТипДокументы
#41200
страница7 из 20
Каталогarahna

С этим файлом связано 17 файл(ов). Среди них: Герман Гессе. Степной волк.doc, Герман Гессе. Сидхарткха.doc, Galereya_Borgeze.docx, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__13_2010_-_Tropinin.p, 50_khudozhnikov_Shedevry_russkoy_zhivopisi__30_2011_-_Nesterov.p, Kharris_L__-_Taynaya_eres_Ieronima_Boskha_-_M_Enigma_2014.pdf и ещё 7 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20
часть этого феномена, сконструировав для него, то есть для

звуковых волн, пока еще чудовищно несовершенные приемник и

передатчик. Самая же суть этого старого знания, нереальность

времени, до сих пор еще не замечена техникой, но, конечно, в

конце концов она тоже будет "открыта" и попадет в руки

деятельным инженерам. Откроют, и может быть, очень скоро, что

нас постоянно окружают не только теперешние, сиюминутные

картины и события, -- подобно тому как музыка из Парижа и

Берлина слышна теперь во Франкфурте или в Цюрихе, -- но что все

когда-либо случившееся точно так же регистрируется и

наличествует и что в один прекрасный день мы, наверно, услышим,

с помощью или без помощи проволоки, со звуковыми помехами или

без оных, как говорят царь Соломон и Вальтер фон дер

Фогельвайде53. И все это, как сегодня зачатки радио, будет

служить людям лишь для того, чтобы убегать от себя и от своей

цели, спутываясь все более густой сетью развлечений и

бесполезной занятости. Но все эти хорошо известные мне вещи я

говорил не тем привычным своим тоном, который полон

язвительного презрения к времени и к технике, а шутливо и

легко, и тетушка улыбалась, и мы просидели вместе добрый час,

попивали себе чай и были довольны.

На вечер вторника пригласил я эту красивую, замечательную

девушку из "Черного орла", и убить оставшееся время стоило мне

немалых усилий. А когда вторник наконец наступил, важность моих

отношений с незнакомкой стала мне до страшного ясна. Я думал

только о ней, я ждал от нее всего, я готов был все принести ей

в жертву, бросить к ее ногам, хотя отнюдь не был в нее влюблен.

Стоило лишь мне представить себе, что она нарушит или забудет

наш уговор, и я уже ясно видел, каково мне будет тогда: мир

снова станет пустым, потекут серые, никчемные дни, опять

вернется весь этот ужас тишины и омертвенья вокруг меня, и

единственный выход из этого безмолвного ада -- бритва. А бритва

нисколько не стала милей мне за эти несколько дней, она пугала

меня ничуть не меньше, чем прежде. Вот это-то и было мерзко: я

испытывал глубокий, щемящий страх, я боялся перерезать себе

горло, боялся умирания, противился ему с такой дикой, упрямой,

строптивой силой, словно я здоровый человек, а моя жизнь --

рай. Я понимал свое состояние с полной, беспощадной ясностью,

понимал, что не что иное, как невыносимый раздор между

неспособностью жить и неспособностью умереть делает столь

важной для меня эту маленькую красивую плясунью из "Черного

орла". Она была окошечком, крошечным светлым отверстием в

темной пещере моего страха. Она была спасением, путем на волю.

Она должна была научить меня жить или научить умереть, она

должна была коснуться своей твердой и красивой рукой моего

окоченевшего сердца, чтобы оно либо расцвело, либо рассыпалось

в прах от прикосновения жизни. Откуда взялись у нее эти силы,

откуда пришла к ней эта магия, по каким таинственным причинам

возымела она столь глубокое значение для меня, об этом я не

думал, да и было это безразлично; мне совершенно не важно было

это знать. Никакое знание, никакое понимание для меня уже

ничего не значило, ведь именно этим я был перекормлен, и в

том-то и была для меня самая острая, самая унизительная и

позорная мука, что я так отчетливо видел, так явно сознавал

свое состоянье. Я видел этого малого, эту скотину Степного

волка мухой в паутине, видел, как решается его судьба, как

запутался он и как беззащитен, как приготовился впиться в него

паук, но как близка, кажется, и рука помощи. Я мог бы сказать

самые умные и тонкие вещи о связях и причинах моего страданья,

моей душевной болезни, моего помешательства, моего невроза, эта

механика была мне ясна. Но нужны были не знанье, не пониманье,

-- не их я так отчаянно жаждал, -- а впечатления, решенье,

толчок и прыжок.

Хотя в те дни ожиданья я нисколько не сомневался, что моя

приятельница сдержит слово, в последний день я был все же очень

взволнован и неуверен; никогда в жизни я не ждал вечера с таким

нетерпеньем. И как ни невыносимы становились напряженье и

нетерпенье, они в то же время оказывали на меня удивительно

благотворное действие: невообразимо отрадно и ново было мне,

разочарованному, давно уже ничего не ждавшему, ничему не

радовавшемуся, чудесно это было -- метаться весь день в

тревоге, страхе и лихорадочном ожиданье, наперед представлять

себе результаты вечера, бриться ради него и одеваться (с особой

тщательностью, новая рубашка, новый галстук, новые шнурки для

ботинок). Кем бы ни была эта умная и таинственная девушка,

каким бы образом ни вступила она в этот контакт со мной, для

меня это не имело значенья; она существовала, чудо случилось, я

еще раз нашел человека и нашел в себе новый интерес к жизни!

Важно было только, чтобы это продолжалось, чтобы я предался

этому влечению, последовал за этой звездой.

Незабываем тот миг, когда я ее снова увидел! Я сидел за

маленьким столиком старого, уютного ресторана, предварительно,

хотя в том не было нужды, заказанным мною по телефону, и изучал

меню, а в стакане с водой стояли две прекрасные орхидеи54,

которые я купил для своей подруги. Ждать мне пришлось довольно

долго, но я был уверен, что она придет, и уже не волновался. И

вот она пришла, остановилась у гардероба и поздоровалась со

мной только внимательным, чуть испытующим взглядом своих

светло-серых глаз. Я недоверчиво проследил, как держится с нею

официант. Нет, слава Богу, никакой фамильярности, ни малейшего

несоблюдения дистанции, он был безупречно вежлив. И все же они

были знакомы, она называла его Эмиль.

Когда я преподнес ей орхидеи, она обрадовалась и

засмеялась.

-- Это мило с твоей стороны, Гарри. Ты хотел сделать мне

подарок, -- так ведь? -- и не знал, что выбрать, не очень-то

знал, насколько ты, собственно, вправе дарить мне что-либо, не

обижусь ли я, вот ты и купил орхидеи, это всего лишь цветы, а

стоят все-таки дорого. Спасибо. Кстати, скажу тебе сразу: я не

хочу, чтобы ты делал мне подарки. Я живу на деньги мужчин, но

на твои деньги я не хочу жить. Но как ты изменился! Тебя не

узнать. В тот раз у тебя был такой вид, словно тебя только что

вынули из петли, а сейчас ты уже почти человек. Кстати, ты


выполнил мой приказ?


-- Какой приказ?

-- Забыл? Я хочу спросить, умеешь ли ты теперь танцевать

фокстрот. Ты говорил, что ничего так не желаешь, как получать

от меня приказы, что слушаться меня тебе милее всего.


Вспоминаешь?

-- О да, и это остается в силе! Я говорил всерьез.


-- А танцевать все-таки еще не научился?


-- Разве можно так быстро, всего за несколько дней?

-- Конечно. Танцевать фокс можно выучиться за час, бостон

за два часа. Танго сложнее, но оно тебе и не нужно.

-- А теперь мне пора наконец узнать твое имя. Она

поглядела на меня молча.

-- Может быть, ты его угадаешь. Мне было бы очень приятно,

если бы ты его угадал. Ну-ка, посмотри на меня хорошенько! Ты


еще не заметил, что у меня иногда бывает мальчишеское лицо?


Например, сейчас?

Да, присмотревшись теперь к ее лицу, я согласился с ней,

это было мальчишеское лицо. И когда я минуту помедлил, это лицо

заговорило со мной и напомнило мне мое собственное отрочество и

тогдашнего друга -- того звали Герман. На какое-то мгновение

она совсем превратилась в этого Германа.

-- Если бы ты была мальчиком, -- сказал я удивленно, --

тебе следовало бы зваться Германом.

-- Кто знает, может быть, я и есть мальчик, только

переодетый, -- сказала она игриво.

-- Тебя зовут Гермина?55

Она, просияв, утвердительно кивнула головой, довольная,

что я угадал. Как раз подали суп, мы начали есть, и она

развеселилась, как ребенок. Красивей и своеобразней всего, что

мне в ней нравилось и меня очаровывало, была эта ее способность

переходить совершенно внезапно от глубочайшей серьезности к

забавнейшей веселости, и наоборот, причем нисколько не меняясь

и не кривляясь, этим она походила на одаренного ребенка. Теперь

она веселилась, дразнила меня фокстротом, даже раз-другой

толкнула меня ногой, горячо хвалила еду, заметила, что я

постарался получше одеться, но нашла еще множество недостатков

в моей внешности.

В ходе нашей болтовни я спросил ее:

-- Как это у тебя получилось, что ты вдруг стала похожа на


мальчика и я угадал твое имя?

-- О, это все получилось у тебя самого. Как же ты, ученый

господин, не понимаешь, что я потому тебе нравлюсь и важна для

тебя, что я для тебя как бы зеркало, что во мне есть что-то

такое, что отвечает тебе и тебя понимает? Вообще-то всем людям

надо бы быть друг для друга такими зеркалами, надо бы так

отвечать, так соответствовать друг другу, но такие чудаки, как

ты, -- редкость и легко сбиваются на другое: они, как

околдованные, ничего не могут увидеть и прочесть в чужих

глазах, им ни до чего нет дела. И когда такой чудак вдруг

все-таки находит лицо, которое на него действительно глядит и в

котором он чует что-то похожее на ответ и родство, ну, тогда

он, конечно, радуется.

-- Ты все знаешь, Гермина! -- воскликнул я удивленно. --

Все в точности так, как ты говоришь! И все же ты совсем-совсем

иная, чем я! Ты моя противоположность, у тебя есть все, чего у

меня нет.

-- Так тебе кажется, -- сказала она лаконично, -- и это

хорошо.

И тут на ее лицо, которое и в самом деле было для меня

каким-то волшебным зеркалом, набежала тяжелая туча серьезности,

вдруг все это лицо задышало только серьезностью, только

трагизмом, бездонным, как в пустых глазах маски. Медленно,

словно бы через силу произнося слово за словом, она сказала:

-- Слушай, не забывай, что ты сказал мне! Ты сказал, что я

должна тебе приказывать и что для тебя это будет радость --

подчиняться всем моим приказам. Не забывай этого! Знай,

маленький Гарри: так же, как я действую на тебя, как мое лицо

дает тебе ответ и что-то во мне идет тебе навстречу и внушает

тебе доверие, -- точно так же и ты действуешь на меня. Когда я

в тот раз увидела, как ты появился в "Черном орле", такой

усталый, с таким отсутствующим видом, словно ты уже почти на

том свете, я сразу почувствовала: этот будет меня слушаться, он

жаждет, чтобы я ему приказывала, и я буду ему приказывать!

Поэтому я и заговорила с тобой, и поэтому мы стали друзьями.

Она говорила с такой тяжелой серьезностью, с таким

душевным напряжением, что я не вполне понимал ее и попытался

успокоить ее и отвлечь. Она только отмахнулась от этих моих

попыток движеньем бровей и продолжала ледяным голосом:

-- Ты должен сдержать свое слово, малыш, так и знай, а то

пожалеешь. Ты будешь получать от меня много приказов и будешь

им подчиняться, славных приказов, приятных приказов, тебе будет

сплошное удовольствие их слушаться. А под конец ты исполнишь и

мой последний приказ, Гарри.

-- Исполню, -- сказал я почти безвольно. -- Что ты


прикажешь мне напоследок?

Но я уже догадывался -- что, Бог знает почему. Она

поежилась, словно ее зазнобило, и, кажется, медленно вышла из

своей отрешенности. Ее глаза не отпускали меня. Она стала вдруг

еще мрачнее.

-- Было бы умно с моей стороны не говорить тебе этого. Но

я не хочу быть умной, Гарри, на сей раз -- нет. Я хочу чего-то

совсем другого. Будь внимателен, слушай! Ты услышишь это, снова

забудешь, посмеешься над этим, поплачешь об этом. Будь

внимателен, малыш! Я хочу поиграть с тобой, братец, не на

жизнь, а на смерть, и, прежде чем мы начнем играть, хочу

раскрыть тебе свои карты.

Какое прекрасное, какое неземное было у нее лицо, когда

она это говорила! В ее глазах, холодных и светлых, витала

умудренная грусть, эти глаза, казалось, выстрадали все мыслимые

страданья и сказали им "да". Губы ее говорили с трудом, словно

им что-то мешало, -- так говорят на большом морозе, когда

коченеет лицо, но между губами, в уголках рта, в игре редко

показывавшегося кончика языка струилась, противореча ее взгляду

и голосу, какая-то милая, игривая чувственность, какая-то

искренняя сладострастность. На ее тихий, ровный лоб свисал

короткий локон, и оттуда, от той стороны лба, где он свисал,

изливалась время от времени, как живое дыханье, эта волна

мальчишества, двуполой магии. Я слушал ее испуганно и все же

как под наркозом, словно бы наполовину отсутствуя.

-- Ты расположен ко мне, -- продолжала она, -- по причине,

которую я уже открыла тебе: я прорвала твое одиночество, я

перехватила тебя у самых ворот ада и оживила вновь. Но я хочу

от тебя большего, куда большего. Я хочу заставить тебя

влюбиться в меня. Нет, не возражай мне, дай сказать! Ты очень

расположен ко мне, я это чувствую, и благодарен мне, но ты не

влюблен в меня. Я хочу сделать так, чтобы ты влюбился в меня,

это входит в мою профессию; ведь я живу на то, что заставляю

мужчин влюбляться в себя. Но имей в виду, я хочу сделать это не

потому, что нахожу тебя таким уж очаровательным. Я не влюблена

в тебя, Гарри, как и ты не влюблен в меня. Но ты нужен мне так

же, как тебе нужна я. Я нужна тебе сейчас, сию минуту, потому

что ты в отчаянье и нуждаешься в толчке, который метнет тебя в

воду и сделает снова живым. Я нужна тебе, чтобы ты научился

танцевать, научился смеяться, научился жить. А ты понадобишься

мне -- не сегодня, позднее -- тоже для одного очень важного и

прекрасного дела. Когда ты будешь влюблен в меня, я отдам тебе

свой последний приказ, и ты повинуешься, и это будет на пользу

тебе и мне.

Она приподняла в стакане одну из коричнево-фиолетовых, с

зелеными прожилками орхидей, склонила к ней на мгновенье лицо и

стала глядеть на цветок.

-- Тебе будет нелегко, но ты это сделаешь. Ты выполнишь

мой приказ и убьешь меня. Вот в чем дело. Больше не спрашивай!

Все еще глядя на орхидею, она умолкла, ее лицо перестало

быть напряженным, оно расправилось, как распускающийся цветок,

и вдруг на губах ее появилась восхитительная улыбка, хотя глаза

еще мгновение оцепенело глядели в одну точку. А потом она

тряхнула головой с маленьким мальчишеским локоном, выпила

глоток вина, вспомнила вдруг, что мы сидим за ужином, и с

веселым аппетитом набросилась на еду.

Я ясно слышал каждое слово ее жутковатой речи, угадал даже

ее "последний приказ", прежде чем она открыла его, и уже не был

испуган словами "ты убьешь меня". Все, что она сказала,

прозвучало для меня убедительно, как неотвратимая

предопределенность, я принял это без всякого сопротивления, и

тем не менее, несмотря на ужасающую серьезность, с какой она

говорила, все это казалось мне не вполне реальным и серьезным.

Одна часть моей души впивала ее слова и верила им, другая часть

моей души успокоительно кивала и принимала к сведенью, что и у

такой умной, здоровой и уверенной Гермины тоже, оказывается,

есть свои причуды и помрачения. Едва было выговорено последнее

из ее слов, как вся эта сцена подернулась флером нереальности и

призрачности.

И все же я не мог с такой же эквилибристической легкостью,

как Гермина, совершить обратный прыжок в правдоподобность и

реальность.

-- Значит, когда-нибудь я тебя убью? -- спросил я еще в

полузабытьи, хотя она уже смеялась, воодушевленно разрезая

птичье мясо.

-- Конечно, -- кивнула она небрежно, -- хватит об этом,

сейчас время ужинать. Гарри, будь добр, закажи мне еще немножко

зеленого салату! У тебя нет аппетита? Кажется, тебе надо

учиться всему, что у других само собой получается, даже

находить радость в еде. Смотри же, малыш, вот утиная ножка, и

когда отделяешь прекрасное светлое мясо от косточки, то это

праздник, и тут человек должен ощущать аппетит, должен

испытывать волненье и благодарность, как влюбленный, когда он

впервые снимает кофточку со своей девушки. Понял? Нет? Ты

овечка. Погоди, я дам тебе кусочек от этой славной ножки, ты

увидишь. Вот так, открой-ка рот!.. О, какое же ты чудовище!

Боже, теперь он косится на других людей, не видят ли они, что я

кормлю его с вилки! Не беспокойся, блудный сын, я не опозорю

тебя. Но если тебе непременно нужно чье-то разрешение на твое

удовольствие, тогда ты действительно бедняга.

Все нереальнее становилась недавняя сцена, все невероятнее

казалось, что лишь несколько минут назад эти глаза глядели так

тяжело и так леденяще. О, в этом Гермина была как сама жизнь:

всегда лишь мгновенье, которого нельзя учесть наперед. Теперь

она ела, и утиная ножка, салат, торт и ликер принимались

всерьез, становились предметом радости и суждения, разговора и

фантазии. Как только убирали тарелку, начиналась новая глава.

Эта женщина, разглядевшая меня насквозь, знавшая о жизни,

казалось, больше, чем все мудрецы вместе взятые, ребячилась,

жила и играла мгновеньем с таким искусством, что сразу

превратила меня в своего ученика. Была ли то высшая мудрость

или простейшая наивность, но кто умел до такой степени жить

мгновеньем, кто до такой степени жил настоящим, так

приветливо-бережно ценил малейший цветок у дороги, малейшую

возможность игры, заложенную в мгновенье, тому нечего было

бояться жизни. И этот-то резвый ребенок со своим хорошим

аппетитом, со своим игривым гурманством был одновременно

мечтательницей и истеричкой, которая желает себе смерти, или

расчетливой обольстительницей, которая сознательно и с холодным

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом