Главная страница

Набоков. Лекции по зарубежной литературе. Лекции по зарубежной флобер, джойс, Под общей редакцией Владимира Харитонов а


Скачать 3,08 Mb.
НазваниеЛекции по зарубежной флобер, джойс, Под общей редакцией Владимира Харитонов а
АнкорНабоков. Лекции по зарубежной литературе.pdf
Дата03.03.2018
Размер3,08 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаNabokov_Lektsii_po_zarubezhnoy_literature.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипЛекции
#12931
страница2 из 45
Каталогviolettaveremema

С этим файлом связано 38 файл(ов). Среди них: Evangelie_stradaniy_pdf.pdf, progr.bio-bak.doc, Zhivi_pustj_umirayut_drugie.pdf и ещё 28 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45
18 ДЖОН АПДАЙК
Но даже такое редкостное существо, как идеальный набоковский студент, могло стать жертвой его проказ.
Наша мисс Рагглс, юная, двадцатилетняя, подошла в конце занятия взять из общей кучи свою экзаменационную тетрадь с оценкой и, не найдя ее, вынуждена была обратиться к преподавателю. Набоков возвышался на кафедре, рассеянно перебирая бумаги. Она извинилась и сказала, что ее работы, кажется, нет. Он наклонился к ней, подняв брови А как вас зовут Она ответила, и со стремительностью фокусника он извлек ее тетрадь из-за спины. На тетради стояло «97». Я хотел посмотреть, — сообщил он ей, — как выглядит гений».
И холодно оглядел ее, залившуюся краской, с головы до ног на этом их беседа закончилась. Она, между прочим,
не помнит, чтобы курс назывался «Похаблит.». В кампусе его называли просто «Набоков».
Через семь лет после своего ухода Набоков вспоминал этот курс со смешанным чувством:
«Мой метод преподавания препятствовал подлинному контакту со студентами. В лучшем случае они отрыгивали на экзамене кусочки моего мозга. <...> Я тщетно пытался заменить свое физическое присутствие на кафедре магнитофонными записями, проигрываемыми по радиосети колледжа. С другой стороны, меня очень радовали одобрительные смешки в томили ином уголке аудитории в ответ на то или иное место моей лекции.
Наивысшее вознаграждение для меня — письма бывших студентов, в которых они сообщают спустя десять или пятнадцать лет, что теперь им понятно, чего я от них хотел, когда предлагал вообразить неправильно переведенную прическу Эммы Бовари или расположение комнат в квартире Замзы...»
Не водном интервью из тех, что вручались журналистам на карточках 3x5 дюймов в Монтре-«Паласе»,
говорилось о будущей книге корнеллских лекций, но проект этот (наряду с другими книгами, находившимися в работе, такими, как иллюстрированный трактат Бабочки в искусстве и роман Оригинал Лауры») к моменту смерти великого человека летом 1977 года все еще висел в воздухе.
Теперь, к счастью, эти лекции перед нами. И все еще хранят запахи аудитории, которые авторская правка
ПРЕДИСЛОВИЕ могла бы смыть. Ни читанное, ни слышанное о них прежде не может дать представления об их обволакивающей педагогической теплоте. Молодость и женственность аудитории каким-то образом запечатлелись в настойчивом, страстном голосе наставника. Работа с вашей группой была необычайно приятным взаимодействием между фонтаном моей речи и садом ушей иных открытых, иных закрытых, чаще — восприимчивых, иногда чисто декоративных, но неизменно человеческих и божественных. Нам много цитируют — так читали вслух молодому Владимиру Владимировичу его отец, мать и Mademoiselle. Вовремя этих цитирований мы должны вобразить акцент, театральную мощь дородного лысеющего лектора, который был когда-то спортсменом и унаследовал русскую традицию ярких устных выступлений. Живой интонацией, веселым блеском глаз, усмешкой, взволнованным напором дышит эта проза, текучая разговорная проза, блестящая и ненатуж- ная, в любую минуту готовая зажурчать метафорой и каламбуром ошеломляющая демонстрация художественного духа, которую посчастливилось увидеть студентам тех далеких, незамутненных пятидесятых годов.
Репутация Набокова — литературного критика, обозначенная до нынешнего дня массивным памятником
Пушкину и высокомерным отрицанием Фрейда, Фолк- нера и Манна, подкреплена теперь этими щедрыми и терпеливыми разборами. Здесь живописание остенов- ского стиля с ямочками, душевное родство с сочным
Диккенсом, почтительное объяснение флоберовского контрапункта, очаровательная завороженность, — как у мальчика, разбирающего первые в жизни часы, — механизмом деловито тикающих Джойса.
Набоков рано и надолго пристрастился к точным науками блаженные часы, проведенные в светоносной тиши над окуляром микроскопа, продолжились в ювелирном вскрытии темы лошадей в Госпоже Бовари»
или снов-двойников Блума и Дедала. Чешуекрылые вынесли его в мир за оградой здравого смысла, где большой глазок на крыле бабочки имитирует каплю жидкости с таким сверхъестественным совершенством,
что пересекающая крыло линия слегка искривляется,
проходя через него, где природа, не довольствуясь тем

20 ДЖОН
что из сложенной бабочки она делает удивительное подобие сухого листа с жилками и стебельком, она, кроме того, на этом "осеннем" крыле прибавляет сверхштатное воспроизведение тех дырочек,
которые проедают именно в таких листьях жучьи личинки. Поэтому он требовал от своего искусства и от искусства других чего-то лишнего — росчерка мимети- ческой магии или обманчивого двойничества — сверхъестественного и сюрреального в коренном смысле этих обесцененных слов. Где не мерцало это произвольное,
надчеловеческое, неутилитарное, там он делался резок и нетерпим, обрушиваясь на безликость, невыразительность, присущие неодушевленной материи. Многие признанные авторы для меня просто не существуют. Их имена высечены на пустых могилах, их книги — манекены Там, где он находил это мерцание, вызывающее холодок в спине, его энтузиазм переходил за грань академического, ион становился вдохновенным — и,
безусловно, вдохновляющим — учителем.
Лекции, которые столь остроумно сами себя предваряют и не делают секрета из своих предпосылок и предвзятости, не нуждаются в пространном предисловии. Пятидесятые годы — сих тягой к частному пространству, их презрительным отношением к общественным проблемам, их вкусом к самодовлеющему,
неангажированному художеству, сих верой в то, что вся существенная информация содержится в самом произведении, как учили новые критики, — были, возможно, более благодарным театром для набоковских идей,
нежели последующие десятилетия. Но проповедуемый
Набоковым разрыв между реальностью и искусством показался бы радикальным в любое десятилетие. Истина состоит в том, что великие романы — это великие сказки, а романы в нашем курсе — величайшие сказки Литература родилась не в тот день, когда из неандертальской долины с криком "Волк, волк" выбежал мальчика следом и сам серый волк, дышащий ему в затылок литература родилась в тот день, когда мальчик прибежал с криком "Волк, волка волка за ними не было. Но мальчик, кричавший Волк, стал досадой племени, и ему позволили погибнуть. Другой жрец воображения, Уоллес провозгласил
ПРЕДИСЛОВИЕ Если мы желаем сформулировать точную теорию поэзии, то необходимо исследовать структуру реальности,
ибо реальность есть отправная точка поэзии. Для На- бокова же реальность — не столько структура, сколько узор, привычка, обман Всякий большой писатель большой обманщик, но такова же и эта архимошенни- ца — Природа. Природа обманывает всегда. В его эстетике невысока цена скромной радости узнавания и плоской добродетели жизнеподобия. Для Набокова мир — сырье искусства — сам есть художественное создание, настолько невещественное и призрачное, что шедевр, кажется, можно соткать из воздуха, одним только актом властной воли художника. Однако книги,
подобные Госпоже Бовари» и «Улиссу», раскалены сопротивлением, которое оказывают этой манипулятор- ской воле банальные, увесисто-земные предметы. Знакомое, отталкивающее, беспомощно любимое в наших собственных телах и судьбах влито в преображенные сцены Дублина и Руана отвернувшись от этого, в таких книгах, как «Саламбо» и Поминки по Финнегану»,
Джойс и Флобер сдаются на милость своему мечтательному ложному эго, идут на поводу у собственных увлечений. В страстном разборе Превращения Набоков припечатывает мещанскую семью Грегора как посредственность, окружающую гения, игнорируя центральный, быть может, нерв новеллы — потребность Грегора в этих пусть толстокожих, но полных жизни и очень определенных земных существах. Амбивалентность,
пронизывающая трагикомедию Кафки, совершенно чужда идеологии Набокова, хотя его художественная практика — роман «Лолита», например, — насыщена ею, также как поразительной плотности деталями чувственными данными, отобранными, усвоенными и сгруппированными, если воспользоваться его собственной формулой.
Корнеллские годы были продуктивными для Набо- кова. Прибыв в Итаку, он дописал Память, говори».
Там жена заднем дворе, жена помешала ему сжечь трудное начало «Лолиты», которую он завершил в году. Добродушные истории о Пнине написаны целиком в Корнеллском университете. Героические разыскания в связи с переводом Евгения Онегина» проведены большей частью в его библиотеках, асам нелл с теплотой отображен в Бледном пламени».
Можно представить себе, что переезд на двести миль вглубь от Восточного побережья и частые летние экскурсии на Дальний Запад позволили Набокову прочнее укорениться в усыновившей его прекрасной, доверчивой, мечтательной, огромной стране (цитируя Гумберта
Гумберта). Когда Набоков приехал в Итаку, ему было под пятьдесят, и для художественного истощения причин было достаточно. Дважды изгнанник, бежавший от большевиков из России и от Гитлера из Германии, он успел создать массу великолепных произведений на умирающем в нем языке для эмигрантской аудитории,
которая неуклонно таяла. Тем не менее в течение второго десятилетия пребывания в Америке он сумел привить здешней литературе непривычные дерзость и блеск,
вернуть ей вкус к фантазии, а себе — снискать международную известность и богатство. Приятно предположить, что перечитывание, необходимое для подготовки к этим лекциям, увещевания и опьянения, ежегодно сопровождавшие их на кафедре, помогли Набокову великолепным образом обновить свой творческий инструментарий. Приятно увидеть в его прозе тех лет что-то от изящества Остен, живости Диккенса и стивенсоновский
«восхитительный винный вкус, добавившие остроты его собственному несравненному, европейского сбора нектару. Его любимыми американскими авторами, как он однажды признался, были Мелвилл и Готорн, и жаль,
что он не читало них лекций. Но будем благодарны за те, которые были прочитаны и обрели теперь постоянную форму. Разноцветные окна, открывающие семь шедевров, — они также живительны, как тот «арлеки- новый набор цветных стекол, сквозь который мальчик
Набоков разглядывал сад, слушая чтение на веранде родительского дома.
Джон Апдайк
ОХ О РО Ш ИХ ЧИТАТЕЛЯХ
И ХОРОШИХ ПИСАТЕЛЯХ стать хорошим читателем или О хорошем отношении к автору — примерно такой подзаголовок подошел бы этим разнородным рассуждениям, в которых я хочу с любовной и медлительной дотошностью разобрать несколько шедевров европейской литературы. Сто лет назад Флобер написал в письме к любовнице serait savant si connaissait seulement cinq a six livres» — Каким ученым можно было бы стать, зная как следует пять-шесть книг».
Читатель должен замечать подробности и любоваться ими. Хорош стылый свет обобщения, но лишь после того, как при солнечном свете заботливо собраны все мелочи. Начинать с готового обобщения — значит приступить к делу нес того конца, удалиться от книги, даже не начав ее понимать. Что может быть скучнее и несправедливее по отношению к автору, чем, скажем, браться за Госпожу Бовари», наперед зная, что в этой книге обличается буржуазия. Нужно всегда помнить, что во всяком произведении искусства воссоздан новый мири наша главная задача — как можно подробнее узнать этот мир, впервые открывающийся нами никак впрямую несвязанный с теми мирами, что мы знали прежде.
Этот мир нужно подробно изучить тогда и тогда начинайте думать о его связях с другими мирами,
другими областями знания.
Теперь другой вопрос можно ли извлечь из романов сведения о странах и их истории Неужели кто-то еще наивно полагает, что из тех пухлых бестселлеров, которые нам на каждом шагу подсовывают книжные клубы

24 ВЛАДИМИР НАБОКОВ
под видом исторических романов, можно что-нибудь узнать о прошлом Можно ли доверять той картине помещичьей Англии с баронетами и садовой архитектурой, которую оставила Джейн Остен, если все ее знания о жизни ограничивались гостиной священника Или
«Холодный дом, фантастические сцены на фоне фантастического Лондона, — можно ли считать его очерком жизни Лондона столетней давности Конечно, нет. Тоже самое относится и к другим романам. Истина состоит в том, что великие романы — это великие сказки, а романы в нашем курсе — величайшие сказки.
Время и пространство, краски времен года, движения мышц и мысли — все это (насколько можно судить,
и мне кажется, тут нет ошибки) для писателя, наделенного высоким даром, нетрадиционные понятия,
извлеченные из общедоступной библитеки расхожих истинно ряд уникальных открытий, для которых гениальный мастер сумел найти уникальный же способ выражения. Удел среднего писателя — раскрашивать клише он не замахивается на то, чтобы заново изобрести мир — он лишь пытается выжать все лучшее из заведенного порядка вещей, из опробованных другими шаблонов вымысла. Разнообразные сочетания, которые средний литератор способен выстроить в заранее заданных рамках, бывают не лишены своеобразного мимолетного очарования, поскольку средним читателям нравится, когда им в привлекательной оболочке преподносят их собственные мысли. Но настоящий писатель,
который заставляет планеты вертеться, лепит человека и, пока тот спит, нещадно мнет его ребро, — такой писатель готовыми ценностями не располагает он должен самих создать. Писательское искусство — вещь совершенно никчемная, если оно не предполагает умения видеть мир прежде всего как кладовую вымысла.
Если материя этого мира и реальна (насколько реальность вообще возможна, то она отнюдь не является целостной данностью это хаос, которому автор говорит:
«Пуск!» — и мир начинает вспыхивать и плавиться. Он переменился в самом своем атомном составе, а непросто в поверхностных, видимых частях. Писатель первым наносит на карту его очертания, дает имена его элементам. Вот ягоды, они съедобны. Вон там, впереди
О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ. 25
кто-то пятнистый метнулся прочь — надо его приручить. А вот то озеро за деревьями я назову Жемчужным или — еще изысканнее — Сточным. Этот туман будет горой — и ее надо покорить. Мастер лезет вверх по нехоженому склону, и там, на ветреной вершине,
встречает — кого бы выдумали счастливого и запыхавшегося читателя, и они кидаются друг другу в объятия, чтобы уже вовек не разлучаться — если вовеки пребудет книга.
В одном провинциальном колледже, куда меня занесло вовремя затянувшегося лекционного тура, я устроил небольшой опрос. Я предложил десять определений читателя студенты должны были выбрать четыре, каковой набор, по их мнению, обеспечит хорошего читателя.
Список куда-то задевался, но попробую восстановить его по памяти. Выберите четыре ответа на вопрос, каким должен быть и что делать хороший читатель. Состоять членом клуба книголюбов. Отождествлять себя с героем/героиней книги. Интересоваться прежде всего социально-эконо- мическим аспектом. Предпочитать книги, в которых больше действия и диалога. Не приступать к чтению, не посмотрев экранизацию. Быть начинающим писателем. Иметь воображение. Иметь хорошую память. Иметь словарь. Иметь некоторый художественный вкус.
Студенты дружно налегли на отзывчивое отождествление, на действие, на социально-экономический и исторический аспекты. Как вы, без сомнения, уже догадались, хороший читатель — тот, кто располагает воображением, памятью, словарем и некоторым художественным вкусом, причем последний я намерен развивать в себе ив других при всякой возможности.
Должен оговориться, что слово читатель я употребляю весьма свободно. Пусть это покажется странным,
но книгу вообще нельзя читать — ее можно только перечитывать. Хороший читатель, читатель отборный,
соучаствующий и созидающий, — это перечитыватель.

26 ВЛАДИМИР НАБОКОВ
Сейчас объясню, почему. Когда мы в первый раз читаем книгу, трудоемкий процесс перемещения взгляда слева направо, строчка за строчкой, страница за страницей,
та сложная физическая работа, которую мы проделываем, сам пространственно-временной процесс осмысления книги мешает эстетическому ее восприятию. Когда мы смотрим на картину, нам не приходится особым образом перемещать взгляд, даже если в ней тоже есть глубина и развитие. При первом контакте с произведением живописи время вообще не играет роли. А на знакомство с книгой необходимо потратить время.
У нас нет физического органа (такого, каким в случае с живописью является глаз, который мог бы разом вобрать в себя целое, а затем заниматься подробностями.
Но при втором, третьем, четвертом чтении мы в каком- то смысле общаемся с книгой также, как с картиной.
Не будем, однако, путать глаз, этот чудовищный плод эволюции, с разумом, еще более чудовищным ее достижением. Любая книга — будь то художественное произведение или научный труд (граница между ними не столь четкая, как принято думать) — обращена прежде всего куму. Ум, мозг, вершина трепетного позвоночника вот тот единственный инструмент, с которым нужно браться за книгу.
А раз так, мы должны разобраться в том, как работает ум, когда сумрачный читатель сталкивается с солнечным сиянием книги. Прежде всего, сумрачное настроение рассеивается и, полный отваги, читатель отдается духу игры. Нередко приходится делать над собой усилие,
чтобы приступить к книге, особенно если она рекомендована людьми, чьи вкусы, потайному убеждению юного читателя, скучны и старомодны, но если такое усилие все-таки делается, оно будет вознаграждено сполна. Раз художник использовал воображение при создании книги, то и ее читатель должен пустить вход свое — так будет и правильно, и честно.
Что же касается читательского воображения, есть по меньшей мере две его разновидности. Давайте выясним,
какая из них требуется при чтении. Первая — довольно убогая, питающаяся простыми эмоциями и имеющая отчетливо личный характер. (Этот первый тип эмоционального чтения, в свою очередь, делится на несколько
О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ. подвидов) Мы остро переживаем ситуацию, описанную в книге, поскольку она напоминает о чем-то, что довелось испытать нам или нашим знакомым. Либо опять же книга оказывается близка читателю потому, что вызывает в его памяти некий край, пейзаж, образ жизни,
которые дороги ему как часть прошлого. Либо — и это худшее, что может произойти с читателем — он отождествляет себя с персонажем книги. Яне советовал бы читателям прибегать к этой разновидности воображения.
Каков же тот единственно правильный инструмент,
которым читателю следует пользоваться Это — безличное воображение и эстетическое удовольствие. Следует стремиться, как мне кажется, к художественно-гармо- ническому равновесию между умом читателя и умом автора. Следует оставаться немного в стороне, находя удовольствие в самой этой отстраненности, и оттуда с наслаждением, — переходящим в страсть, исторгающим слезы и бросающим в дрожь, — созерцать глубинную ткань шедевра. Разумеется, полной объективности тут быть не может. Все ценное в какой-то степени всегда субъективно. Мне могло присниться, что высидите здесь или я — привидевшийся вам кошмар. Я лишь хочу сказать, что читатель должен уметь вовремя обуздывать свое воображение, а для этого нужно ясно представлять тот особый мир, который предоставлен в его распоряжение автором. Нужно смотреть и слушать,
нужно научиться видеть комнаты, одежду, манеры обитателей этого мира. Цвет глаз Фанни Прайс в «Мэнс- филд-парке», обстановка ее холодной комнатки — все это очень важно.
У каждого свой душевный склад, и я скажу вам сразу,
что для читателя больше всего подходит сочетание художественного склада с научным. Неумеренный художественный пыл внесет излишнюю субъективность в отношение к книге, холодная научная рассудочность остудит жар интуиции. Но если будущий читатель совершенно лишен страстности и терпения — страстности художника и терпения ученого, — он едва ли полюбит великую литературу.
Литература родилась не в тот день, когда из неандертальской долины с криком Волк, волк — выбежал

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45

перейти в каталог файлов
связь с админом