Главная страница
qrcode

Б.С. Грязнов. Логика. Рациональность. Творчество. Монография предназначена специалистам в области гносеологии, методологии, истории науки


НазваниеМонография предназначена специалистам в области гносеологии, методологии, истории науки
АнкорБ.С. Грязнов. Логика. Рациональность. Творчество
Дата19.12.2017
Размер8.96 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаB_S_Gryaznov_Logika_Ratsionalnost_Tvorchestvo.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипМонография
#52261
страница14 из 30
Каталогid195942077

С этим файлом связано 38 файл(ов). Среди них: Zhirar_R_-_Nasilie_i_svyaschennoe_pdf.pdf, Kant_I_-_Nablyudenia_nad_chuvstvom_prekrasnogo_i_vozvyshennogo_p, Kyerkegor_-_Neschastneyshiy_pdf.pdf, A_O_Makovelskiy_Istoria_logiki_2004.pdf, B_S_Gryaznov_Logika_Ratsionalnost_Tvorchestvo.pdf, E_Feynberg_Dve_kultury_Intuitsia_i_logika_v_iskusstve_i_nauke.pd и ещё 28 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   30
заданностъ
— задача, которую оно решает.
Цель познания заключается в том, чтобы знать все. Однако очевидно, что мы не можем познать все до конца, ибо познавательные усилия связаны с конструированием все нового и нового знания. Вещь в себе — это идеал, цель — предмет, который я должен понять до конца, однако никогда не смогу этого достичь. Таким образом, вещь в себе у неокантианцев становится тождественной идеалу разума Кантате. превращается в регулятивную идею, направляющую сознание, но никогда не достигающую конечной цели.
Но что же в таком случае изучает наука, познающая плоды собственной деятельности Есть ли прогресс в науке Марбурж- ская школа отвечает, что есть. Допустим, я знаю, как нужно строить натуральный ряд чисел. Каждый
п
-й член позволяет построить п + й член. Я знаю натуральный ряд чисел лишь в той мере, в какой я сам его построил, ноне значит, что о созданном мною предмете я знаю все. Например, я ие знаю, сколько
/ простых чисел содержит в себе этот ряд. Вообще говоря, мы не
I
знаем следствий полученного предмета и обязаны их изучить. Заранее их все знать невозможно Итак, создав предмет, мы создали не предмет в обычном смысле этого слова, но проблему. Предметом науки является проблема.
/ Объект познания есть проект, предложенный мною будущему. Конечно, наука невозможна без проблем и идеальных объектов, но здесь неокантианцы начинают противоречить себе наука исследует проблемы, которые порождаются первоначалом, атак как
I первоначало дано, то получается, что вопреки исходной установке
I мир знания объясняется на основе данности, а не заданности. Правда, Кассирер может возразить, что первоначало дано лишь самому себе, а не кому-то другому.
Благодаря синтетической, творческой потенции первоначала сознание оказывается самовозрастающей сущностью. Оно способно давать больше того, что знает. Наука, смысл которой заключается в том, чтобы понимать мир, есть процесс непрерывный, ибо понимание есть изменение. Метод — это движение (отсюда бернштейнианское: Движение — все, конечная цель — ничто.
J В науке важны не результаты, а изменения, осуществляемые Я путем выдвижения рискованных гипотез. При этом гипотеза выступает не как предположение о реальности, но лишь как руководящая идея по новому конструированию. Тем самым обоснование науки сводится к постижению ее процессуальности.
124
Из этого видно, что неокантианство ассимилировало идеи не только Канта, но и Гегеля: идею непрерывного развития, идею изменения как сущности познавательного процесса. Но оно со всей определенностью отграничивало свой метод философствования от гегелевского. Гегель не связывает познание с процессом творения мира познающим субъектом. Для неокантианцев же хотя развитие знания есть осуществляемое по законам первоначала развертывание того, что уже заложено в нем, однако сознание постоянно творит свой мир, причем никогда нельзя сказать заранее, что оно сотворит. Метод понимается не как способ прокладывания необходимой дороги, а как способ уяснения своей работы. Кроме того, для Гегеля развитие имеет начало и конец, неокантианцы же знают лишь вектор, указывающий направление бесконечного развития.
Но как в таком случае быть с проблемой истины в науке'
Марбуржцы отвечают на этот вопрос очень просто познавая продукт своей деятельности, я в тоже время получаю истину, иба она есть соответствие знания знанию. Они используют здесь знаменитый аргумент Мальбранша, согласно которому истину о предмете возможно установить лишь посредством сравнения нашего прошлого знания о нем с вновь приобретенным. Истина же, традиционно понимаемая как соответствие знания миру, знания — тому, что ие является знанием, сих точки зрения — пустая, неразрешимая проблема.
Напрашивается еще один вопрос если наука есть деятельность по синтезу знания, тоне приходим ли мы здесь к субъективизму, солипсизму Неокантианцы не могут с этим согласиться. Сказать, что наука субъективна и волюнтаристична, значит расстаться с наукой. Избежать этой трудности они пытаются посредством онтологизации первоначала. Оно понимается как объект тивная сущность разума. Наука в таком случае оказывается не продуктом деятельности индивида, но порождением сознания — объективной сущности, живущей по своим законам. Ведь из того, что люди именуют себя homines sapientes, еще не следует, что сознание присуще им одним. В каком-то смысле, верно, что идеи носятся в воздухе, и не исключено, что теория относительности была бы открыта и безучастия Эйнштейна. Носителем сознания объявляется социум, причем последний определяется первыму а не наоборот.
Таким образом, неокантианцев напрасно обвиняют в том, что их теория деонтологизирует знание. Их философия скорее платоновского типа, хотя они и не рассматривают мир чувственных вещей. И у них есть своя онтология — учение о мире знания. Ни о каком другом мире неокантианцы ничего не говорят и принципиально не могут сказать, ведь наука соотносится лишь сознанием, а нес внешним миром.
Т е ори я абстракции Теория абстракции — основа всякой гносеологической доктрины. В истории философии, пожалуй, наиболее популярной концепцией образования общих понятий была концепция Локка—Милля, которую неокантианцы рассматривают как продолжение логической теории абстракции Аристотеля, хотя, конечно, и не без нововведений. Согласно Локку, в восприятии человеку даны единичные вещи, человек обнаруживает общие свойства в различных вещах, выделяет их и образует понятия, отбрасывая все случайное, несущественное.
Наторп и Кассирер резко критикуют подобное толкование как не отвечающее реальной практике науки. Получается, что наука сужает многообразный действительный мир до бедных общих понятий, причем в результате абстрагирования мы в пределе можем дойти до понятия с нулевым содержанием. На самом же деле введение более общих понятий не обедняет, а обогащает теорию, делает ее более содержательной. Например, в понятии окружности, выражаемом уравнением
x 2jr y 2 = z z,
мыслятся всевозможные конкретные окружности. К тому же классическая теория абстракции лишает человека возможности возвратиться от абстракции к действительности, к эмпирии если все несущественные свойства были исключены, то непонятно, какие из них надо теперь прибавить, чтобы такой возврат осуществить. Неокантианцы полагают, что их концепция не сталкивается с этой трудностью например, для того чтобы от общего уравнения окружности перейти к конкретной окружности, надо просто задать значение точки.
Итак, понятие должно сохранять все частности. Но как это возможно Сточки зрения Марбургской школы понятие не есть отображение отвлеченных свойств вещей, воспринимаемых в опыте. Оно — функция, сообщающая единство многообразию. В этом они согласны с Кантом. Если мы хотим представить научное познание в логической форме, тонам следует заменить логику родо-видовых отношений между понятиями содержательной логикой отношений. Уже де Морган пытался построить логику отношений (сопоставлял, сравнивал, классифицировал отношения, однако он не поднялся до теоретико-познавательной концепции, а занимался лишь разработкой исчислений. Неокантианцы я^е развивают логику как теорию понятия, а понятие для них — функция, те. отношение. Наука изучает не вещи, но отношения. Если имеется
аХЪ
, где
X
— отношение, то именно
X
и составляет понятие, ноне а или Ъ Именно благодаря этому понятие и сообщает единство многообразию если я знаю X, то я знаю отношение любых а к любым Ь.
Возникает вопрос, каким образом мы можем получить понятие- функцию Кассирер отрицает возможность вычленить понятие из опыта. Понятия существуют a priori как непосредственное творческое начало познания. Подтверждения этому тезису он ищет в теории чисел. Сточки зрения Милля, число — предикат вещей существуют две лошади, два стула и т. д, двойка — свойство существующих вещей. Поэтому математика для него оказывалась опытной наукой, а ее развитие рассматривалось как процесс
обнаружения новых свойств вещей. Кассирер возражает против этого. Написав число 778 587, мы не в состоянии представить себе именно такое количество предметов, но вообразим 1 лишь неопределенное множество вещей. Однако математика оперирует подобными числами. Поскольку же математика оперирует числами как таковыми, постольку они не предикаты вещей, а отношения. Натуральный ряд — это отношение между предыдущими последующим членами. Прибавляя в соответствии с некоторым законом единицу, я доберусь до любого числа, которое не дано мне в созерцании и ничего не говорит о вещах, а выражает лишь идею того, что оно больше предыдущего и меньше последующего, те. представляет собой отношение. Тем самым всякое понятие числа связано с рядом.
Иногда, излагая взгляды марбуржцев, говорят, что понятие для них тождественно ряду. Это неверно в принципе. Натуральный ряд чисел бесконечен, а разумных способов задания понятия ряда как бесконечности не существует. Для неокантианцев понятие не сам рядно закон, по которому он строится. Такое понимание природы понятия позволяет решить ряд проблем. Уже применительно к рациональным числам ясно, что они выражают не вещи, а отношения. Что же касается иррациональных чисел, то при попытке интерпретировать их в духе эмпиризма возникают непреодолимые затруднения. От них легко избавиться, разведя понятие и ряд. Такое иррациональное число, как jt, не может быть представлено рядом, номы можем задать закон (число я — отношение длины окружности к диаметру. Хорошо работает эта теорий и применительно к мнимым числам, ие имеющим корре­
лята в вещном мире.
Подобное понимание чисел является разумным, но при этом необходимо все же ответить на главный вопрос как мы получаем закон, отношение По неокантианцам, источником этого знания является первоначало. Математика как бы полностью обеспечивает себя деятельностью сознания и не нуждается в обращении к внешнему миру.
Современные математики подчас обращаются к неокантианству, полагая, что оно действительно позволяет решить некоторые проблемы. Так, известно, что бесконечное множество можно задать лишь законом конструирования, но нив коем случае не списком. Действительные числа понимаются как некие алгоритмы, законы. Бесконечность входит в наше сознание в форме закона, иначе она не может быть представлена.
Даже если отказаться от безусловно негативного элемента нео­
кантианской теории абстракции — постулирования первоначала — возникает следующее возражение. Допустим, что числа натурального ряда все-таки являются предикатами вещей. В таком случае, изучая натуральный ряд, математика исследует предикаты предикатов. Но можно ли изучать свойства и отношения с помощью свойств и отношений Оказывается можно, при условии, что математика рассматривает эти свойства (предикаты) как вещи Наука, ив частности математика, начинается только тогда, когда свойство и отношение становятся для исследователя вещью, предметом. Так, Маркс изучает некоторое отношение (движение стоимости, которое в качестве предмета исследования становится для него вещью.
Неокантианцы же, напротив, особенно настаивают наследующем то, что обыденному сознанию представляется вещью, для пауки оказывается отношением. Пока речь идет о теории чисел, они могут вполне последовательно проводить эту точку зрения, с геометрией же дело обстоит для них гораздо сложнее. Милль считал представления геометрии обобщениями эмпирических знаний о вещах, на что Наторп резонно возражает где в действительности существуют такие объекты, как точка В самом деле, непосредственно из опыта понятие точки получить нельзя. Мы можем представить очень маленькую частицу или пятно на бумаге, но ведь это ие точка. Неокантианцы предлагают понимать точку как функцию, отношение. С этим можно согласиться, нос одной существенной поправкой это отношение существует в реальном мире. Полярная звезда не является точкой, но когда я определяю курс корабля, и звезда, и мой глаз становятся точками, через которые проводится прямая линия. Вообще точкой может стать любая вещь, отвечающая аксиомам геометрии предметы Аи В будут точками, если через них можно провести одну и только одну прямую. Неокантианцы же приходят к полному отрицанию опытного характера геометрии.
Функционалистская трактовка геометрии была, в частности, призвана обосновать появление неевклидовых геометрий. Беря за основу разные типы отношений, мы можем создавать разные геометрии. Трёхмерное пространство не является единственным. Пространство трехмерно не на самом делено лишь в силу априорного допущения, положенного в основание евклидовой геометрии, говорит Наторп.
Особое внимание неокантианцев привлекала проективная геометрия, рассматривающая тождественные фигуры в их проективных изменениях. В ней вводятся понятия идеальная прямая, идеальная точка и т. п. В определенной проекции прямая оказывается точкой, одна фигура превращается в другую (например, окружность, спроектированная на наклонную плоскость, превращается в эллипс. Отсюда делается вывод что считать прямой, а что точкой, зависит не- от самих вещей, а лишь от системы отношений. Кассирер утверждает, что у науки нет вещи, предмета, но есть набор отношений, функций.
Но еще большие сложности для неокантианцев возникают при обращении к эмпирическому, экспериментальному естествознанию. Здесь главным их оппонентом является позитивизм, требующий изучения явлений и обнаружения отношений между ними. В качестве контраргумента Кассирер приводит довольно простые факты. Опустив термометр вводу, говорит он, мы обнаруживаем, что ее температура +18° С. Если же мы придерживаемся точки зрения Маха, ипритом последовательно, то мы должны сказать лишь то, что опустили трубочку со ртутью вводу и ртуть поднялась по трубочке. Никакой речи о температуре здесь нет и быть не может. В действительности же экспериментальное естествознание отнюдь не есть простое описание чувственных данных, но деятельность иного рода, а именно измерение. В этой деятельности используется математика, в силу чего измерение оказывается непросто подсчетом, а обращением идеи ряда напр ироду. Задача естествознания заключается в том, чтобы сделать мир измеримым. При этом ничто не говорит мне, что мир сам по себе измерим, идея измеримости извлекается из понятий математики, а не из мира. Тем самым естествознание оказывается обусловленным математикой. Здесь уместно вспомнить слова Канта в каждом знании столько науки, сколько в нем математики.
Следовательно, сточки зрения неокантианства образование понятий естествознания не зависит от предметов. Когда я формуем т хт г

лирую закон г =
— , то меня интересуют не масса и расстояние, а их отношение, те. математическая функция. А математика есть продукт первоначала, сознания. Но если естествознание есть продукт конструирующей деятельности сознания, то какое отношение оно имеет копыту Мир явлений существует, но законы не извлекаются из него, а привносятся в него нашим творческим усилием, говорит Кассирер. Первоначально закон конструируется в форме гипотезы, причем она должна удовлетворять миру явлений. Развитие естествознания возможно только посредством гипотез и именно рискованных. Они не опровергаются в эксперименте, ибо в самом эксперименте мы руководствуемся определенными идеями возможно лишь экспериментальное подтверждение гипотезы.
Но ведь естествознание имеет не только количественную, но и качественную сторону. Это обстоятельство не ускользает от внимания Кассирера. Д/?едопределяющая естествознание математика, по его мнению, вовсе не является наукой о количестве. Она 'имеет дело лишь с отношениями, которые могут иметь разный характер, как количественный, таки качественный. Так, теория групп и комбинаторика занимаются отношениями отнюдь не количественного порядка. Таким образом, качественная сторона естествознания обеспечивается качественной математикой.
Так неокантианцы приходят к положению, что не только математика, но и вообще вся наука имеет дело не со свойствами, ас отношениями. Это положение Кассирер иллюстрирует примером из истории естествознания понятие инерции Галилей сформулировал, проводя опыты с шарами на наклонных плоскостях, инерция — это не свойство шара, а отношение между шаром и плоскостью. Никакое восприятие не дает понятия инерции, но, вводя это понятие, мы устанавливаем порядок в мире восприятий. Аналогичным образом истолковывается химия.
Итак, неокантианцы всецело отвергают опытное происхожде-
5 Б. С. Грязнов
129
ние естествознания. Но есть один пункт, который они обходят они как будто бы допускают существование отношения без того, что соотносится. Конечно, натуральный ряд чисел задается законом, однако чего стоит этот закон без объектов, которые бы ему удовлетворяли. Но если закон предполагает наличие объектов, то он оказывается в зависимости от них. Обнаружить эту зависимость, конечно, не так просто, как это представлялось Локку и Миллю, и трудно что-нибудь возразить на кантовское заявление, что, сколько бы вы ни смотрели на небо, вы не увидите там законов небесной механики. Неокантианцы предприняли попытку деонтологизировать понятия естествознания. Это существенный порок их концепции. Без объектов отношения повисают ввоз духе и оказывается неизвестным, реализуются они когда-либо или нет.
П роб ле м аи н ду кц и и .
Загадка индукции составляет особую трудность для всякой теории познания. Как известно, научное знание формулируется в виде законов. Но утверждение этой всеми признанной истины влечет за собой два вопроса. Во-первых,, как добраться до законов Во-вторых, как убедиться в том, что мы добрались до истинных законов Стандартный ответ на эти вопросы исходит из того, что есть некоторые единичные объекты, имеющие общие свойства, которые закон выражает во всеобщей форме
V x F ( x ) .
Однако если мы не прошли всего бесконечного ряда этих объектов, мы не вправе сформулировать аподиктический закон. Тем не менее такие законы существуют. Как это возможно?
Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо выяснить смысл предложения, выражающего закон. Верно ли, что
Y x F ( x )
является сокращенной формой записи бесконечной конъюнкции предложений
F ( a ) & F ( b ) & . . . ?
Ии в коем случае Закон говорит одру гом. Если мы имеем утверждение типа
F ( x
), то вместо х мы можем подставить конкретный термин, и тогда высказывание будет истинным или ложным. А в выражение V
x F { x )
можно подставлять исключительно переменные, и истинность предложения с квантором всеобщности не зависит от значения переменных. Почему Потому что оно ничего не говорит об элементах класса, оно утверждает нечто о предикате. А предикат во всей бесконечной конъюнкции один и тот же.
rÄ F Y x F { x )
— вот смысл этого предложения на языке исчисления предикатов второй ступени. И такое утверждение уже не требует бесконечного числа случаев для подтверждения его истинности. Не существует больше процедуры индукции от нескольких случаев ко всеобщему закону. Конечно, некий индивид может усомниться в каком-либо отдельном случае и попытается исследовать несколько других аналогичных случаев, но для логики достаточно одного случая, чтобы осуществить переход от единичного ко всеобщему. Частное и общее, утверждает Кассирер, соотносятся не как вид ирод, но как элемент и отношение элементов
Однако Кассирер не до конца проводит эту идею. Поиолыт он сам начинает говорить языком Милля: дескать, этот всеобл^ий закон истинен для бесконечного числа случаев. Это утверждение отбрасывает его назад. В действительности если бы он был последовательным, то должен был бы сказать, что существует, скажем, лишь одно четное число, конкретные же четные числа лишь обладают свойством четности. Задача ученого, устанавливающего закон, заключается в том, чтобы сконструировать такой (абстрактный) объект, который мог бы обладать всеобщностью и аподик- тичностыо. Утверждение же Кассирера о том, что закон истинен для бесконечного числа случаев, обесценивало все его рассуждения. Вместе стем в заслугу неокантианцам следует поставить то, что отношение между единичными общим они принципиально отличали от отношения между видом и родом.
Понятие действительности. Теория репрезентации Неокантианцы четко формулируют проблему соотношения субъекта и объекта, но их постановка вопроса имеет одну особенность. Вся предшествовавшая метафизика основывалась на противоположении субъекта и объекта, мышления и бытия. Неокантианцы же считают, что нельзя, изначально постулировав существование субъекта и объекта, мышления и бытия, браться потом за выяснение их взаимоотношений. Необходимо посредством анализа самого познавательного процесса решить вопрос о правомерности расчленения на субъект и объект, не исключая возможности, что такое противопоставление не понадобится вовсе.
Однако, говорит Кассирер, существует обстоятельство, вынуждающее нас проводить различие между субъективными объективным. Дело в том, что нам приходится отличать в нашем знании постоянное и неизменное от преходящего и изменчивого. При этом инвариантное соответствует объективному, а изменчивое — субъективному. Но невозможно рази навсегда различить субъективное и объективное, провести между ними четкое разграничение, ибо грань.между ними подвижна. То, что представляется нам неизменным, может оказаться изменчивыми наоборот. Так, долгое время цвет считали объективной характеристикой предметов, но затем пришли к противоположному выводу, что он привносится субъективным восприятием. В таком случае объективность и субъективность вовсе не составляют существа дела, а являются лишь способом выражения. Для неокантианцев нет внепо- ложеиных предметов познания, хотя познание и предметно. Так, по их мнению, нельзя говорить, что масса тел существует как вещь. Это мы входе познания делаем массу предметом, поскольку нельзя постигнуть мир иначе, как в виде предметов.
Но тогда, что же такое наша действительность Здесь и выдвигается теория репрезентации.
Существует субъект, который должен познать принципиально трансцендентный мир. Как же возможно это познание Наиболее разумное объяснение дает Демокрит: «эйдосы», истечения
вещей проникают в сознание. Но здесь остается нерешенным вопрос об истине, о томна каком основании мы можем отождествлять «эйдос» и вещь. Иначе ставит проблему Платон. Он провозглашает существование мира идей. Но как проникнуть в этот мир Если мы проницаем его своим мышлением и обнаруживаем тождество объективных и субъективных идей, то никакого трансцендентного мира идей нет, ибо мир идей оказывается имманентным нам. Иным путем пытался справиться с затруднением сенсуализм в лице Беркли, а затем Маха есть мир ощущений, и познание сводится к исследованию наших ощущений и представлений. Нов какой мере наука есть знание наших ощущений Ведь когда я ощущаю нечто, я не осознаю, как я эта ощущаю. Когда як примеру, вижу стол, я вижу стола не своде ощущения. Можно, конечно, сделать предметом исследования свои ощущения и постоянно их фиксировать, но тогда придется расстаться со всякой надеждой на достижение устойчивого, инвариантного знания. Остается чистая субъективность, сплошная кажимость. Основывать на этом науку невозможно, что было совершенно ясно еще Платону. И неокантианцы приходят к выводу, что даже в том случае, если бы наше знание было отображением трансцендентного мира, доказать их соответствие невозможно, ибо невозможно выйти за пределы сознания.
Но ив этом случае остается вопрос, чем является понятие — самой действительностью или образом действительности Первое допущение снимает идею науки, а неокантианцы допустить этого не могут. Тогда остается второе. Понятие объявляется репрезен­
татором, притом репрезентация мыслится не как представление о чем-то

, а как представление
чего-то
: понятие представляет нечто, подобно тому как посол представляет государство. Но что же репрезентирует понятие Трансцендентный мир Тогда все начинается сначала. Если же понятие заключено в сознании, то как оно может что-либо представлять вне сознания?
Здесь неокантианцы делают хитрый ход. Понятие репрезенти­
рует мир. По понятию мы судим о мире. Но для этого оно по природе своей должно быть тождественным миру, иначе мы будем иметь мифа не науку. Наука требует причинно-следствен­
ной связи, причем причина и следствие должны быть однородны. Так неокантианцы вынуждены прийти к идее однородности понятия и мира. Но эта однородность не означает, что действительность субъективна. Понятие есть функция, идея ряда. Имея ряд, мы можем вычленить какую-то его конкретную часть, конкретный элемент. И эта часть представляет не вещь, а весь ряд. Так, выхваченный из ряда натуральных чисел элемент, например
«7», потенциально содержит в себе весь ряд, является его представителем. В понятии потенциально скрыт весь мир.
Но зачем нужны наука, познание, если, зная одно понятие, мы знаем весь мир Вопрос этот не стоит для неокантианцев И миф не чужд причинности, ноне требует однородности причины и
следствия. Зевс не тождествен молниям, которые он мечет
У пих особая логика рассуждения. Познавательная деятельность — это конструирование объектов. Но, конструируя понятие, задавая закон, мы никогда не знаем, что он может породить. Например, задав натуральный ряд, мы не знаем, сколько в нем простых чисел и существует ли наибольшее простое число. Хотя понятие и репрезентирует действительность, но наше знание о ней относительно понятие — это лишь часть действительности, и, обладая этой частью, мы никогда не достигнем абсолютной истины.
Итак, для неокантианцев понятие является представителем мира потому, что оно является его частью. Поэтому отпадает надобность в переходе из внешнего мира во внутренний и обратно. Нет субъекта и объекта. Субъективное — это не восприятие субъекта, а нечто изменчивое, непостоянное. Неокантианская теория ориентирована на описание современного теоретического знания, а в этой области нередко действительно возникают сложные проблемы различения понятия и объекта (электрон в квантовой механике. Неокантианцы, как мы видели, решают эти проблемы, объявляя изначальными принципы, идеи ряда, заложенные впер воначале создавая понятие ряда, человек одновременно конструирует и объект (потенциально бесконечный ряди субъекта (собственно понятие как часть этого ряда. Знание о мире и сам мир создаются одновременно, объект не существует до познания ш наоборот.
Однако, будучи изначальным, акт познания должен предполагать некоторую цель, ибо деятельность без цели иррациональна, бессмысленна, не позволяет создать определенный продукт. Такой целью объявляется абсолютное знание, абсолютная истина, те- абсолютная действительность, которая, подобно пармеиидову яйцу, недоступна и непроницаема для нас, хотя и сконструирована нами. Вместе стем она выполняет регулятивную функцию по отношению к нашей познавательной деятельности. Эго как бы вещь в себе Канта, но лежит не во внешнем мире, а в нас.
Марбуржцы стремились построить логически безупречную теорию познания, и это им во многом удалось. Однако они н смогли избежать некоторых вопросов, ставящих под сомнение строгость и полноту их системы.
Особенную трудность для них представляет проблема эмпирического знания. Для всех несомненно, что такое познание существует и является полноправным компонентом познавательной деятельности. Неокантианцы вводят понятие опыта, но оно оказывается, по сути дела, чужеродным элементом в их построении. Опыт они понимают как нечто инертное, смутное и неопределенное, как некоторую потенциальную возможность цонятийного аппарата. Это среда, в которой действует первоначало. Но тогда вся концепция разрушается.
Вторая трудность связана с понятием истины. По сути делаг оно должно быть ликвидировано ведь нет иной действительности, кроме истинной, и самопознание есть часть этой действительности. Но как быть с историей человеческого познания Оказывается возможным объяснить лишь случаи истинного познания, а вопрос об источниках заблуждений остается открытым. Поскольку на базе первоначала одновременно создаются и объект, и знание об объекте, постольку это знание должно быть всегда истинным. Признать же заблуждения — все равно, что признать
«7» и частью натурального ряда и не частью его.
«Философия символических форм Кассире р а .
В своем учении о человеке, полагает Кассирер, современная философия находится в состоянии кризиса. Начало этому учению положил Сократ. Отказавшись от онтологии, он занялся решением вопроса, что есть человек В этом отношении — в исследовании мира человека — за ним последовали элеаты и христиане. Платон, неоплато­
ники, христианские мыслители, по существу, отождествляли онтологическую и антропологическую проблематику. Но коперникан- ская революция в области космологии повлекла за собой переворотив антропологии. XVI—XVII века занимались, по сути, одной проблемой как согласовать учение о человеке с космологией (ведь познание логоса есть и антропологическая проблема. Рационализм утверждал, что логос мира совершенно подобен человеческому логосу и потому, постигая космические законы, мы одновременно разрешаем и проблему человека. Однако возникновение эволюционного учения нарушает эту гармонию. Теперь предпринимаются попытки объяснить человека из той природы, которая существовала до него, попытки вновь согласовать логос и антропоса. В этой связи Кассирер называет три существенно различные концепции, направления, связанные с именами Ницше,
Фрейда и Маркса. Ни одна из этих теорий его не устраивает.
Свое решение проблемы человека он строит на базе теории репрезентации. Будучи репрезентантом действительности, понятие способно становиться символом мира. При этом Кассирер не соглашается трактовать символ конвенционально (в духе учения о знаках Гоббса и его прямых и косвенных последователей, но настаивает на том, что символ генетически связан с действительностью и позволяет судить о мире, который кроется за этим символом.
Особенность социальной жизни, человеческой культуры заключается в том, что она по природе, по сути своей символична. Обозначение человека как homo sapiens неверно. Homo symbo- licus — вот истинное определение человека, ибо он живет в мире символов. Все предшествующие доктрины утверждали, что человек постигает природу саму по себе, как она есть. По Кассиреру же знание природы есть знание символическое. Мир человеческой культуры является символическим в том смысле, что человек воспринимает мир не как нечто данное, а как мир символического значения. Неслучайно реакция человека на окружающую среду является более медленной, чем реакция животного человеку нужно время на осмысление, интерпретацию событий.
Из всего этого Кассирер делает вывод, что антропология
стремящаяся, высказать главное о человеке, должна стать философией символических форм.
Итак, человек имеет дело не непосредственно с бытием, а со значениями. Но ведь и животное способно к опосредствованному восприятию мира. Однако здесь есть принципиальное различие животное имеет дело лишь со знаками. Так, в силу условного рефлекса свет может означать для животного пищу. Знак обозначает вещь, от него к вещи протягивается нить однозначности. Символ же полисемичен. Он никогда не относится ник какому конкретному бытию, существованию, вещи. Он универсален, а не локален.
С этих позиций Кассирер полемизирует с позитивизмом, утверждавшим, что познание есть накопление фактов и их систематизация. Если для человека принципиально то, что он живет в символическом мире, то для него не существует факта вне его интерпретации. Поэтому нельзя построить онтологию как простую совокупность фактов. Организация фактов всегда осуществляется на основе нашей позиции. А факты, организованные таким образом, суть символы.
Тем самым встает задача изучения символических форм. Человека нельзя определить натуралистически, нет никакой природной сущности человека. Человек может быть понят только в терминах человеческой культуры, через осмысление таких ее символических форм, как миф, религия, язык, искусство, история, наука. Эти формы существуют ие наряду с другой, естественной природой человека, но составляют его единственную природу, являются самой действительностью человеческой жизни.
Здесь уместно обратить внимание на некоторую общность идей Кассирера с марксизмом. Ошибка Фейербаха, указывал Маркс, заключается в попытке рассматривать человека как существо чисто биологическое. О человеке следует говорить как о существе общественном, как о совокупности общественных отношений. Нов отличие от Кассирера Маркс выделяет решающие отношения — материальные. Кассирер же стоит на плюралистической точке зрения для него все многообразные символические формы общественной жизни равноправны и каждая является абсолютной реальностью. Правда, от взгляда Кассирера не укрылась присущая человеку тенденция к фетишизации действительности. Разгадка такой -фетишизации, по Марксу, заключается в том, что свои собственные отношения люди часто воспринимают как отношения между вещами.
Свое исследование символических форм Кассирер начинает с мифа и религии. Миф объективирует эмоциональное, чувственное отношение человека к миру. Здесь Кассирер вступает в противоречие с теорией репрезентации, поступаясь понятийным содержанием мифа. Правда, Кассирер мог бы сказать, что и эмоции возможны лишь в понятийной форме, как результат формообразующей деятельности первоначала. Кант мог бы объяснить миф в терминах своей трансцендентальной эстетики. Кассиреру же
приходится труднее миф, те. сама чувственность, должен быть сконструирован Что же такое миф и как человек живет в мифе Миф представляет собой символическое изображение космоса через социум. Одной из основных особенностей мифологического мироощущения является антипрагматический и внепозиавательный характер отношения человека к миру последний не рассматривается ни сточки зрения возможности извлечения практической пользы, никак объект познания. Другая особенность мифа состоит в исключении времени. И сам миф не знает изменения (будучи раз задан, он пребывает в застывшей форме, ион не пытается осмыслить историю. Если они решает проблему генезиса, то отнюдь не в духе новоевропейского историзма, ибо самый акт творения мира не относится в прошлое, но рассматривается как совершающийся в настоящее время. Миф не знает смерти, эта идея — продукт очень высокой ступени исторического развития. Утверждение бессмертия богов — это не смешная нелепость, а отображение того обстоятельства, что в процессе коммуникации люди исходят из допущения бессмертия друг друга. Считается, что человеческое общение потеряло бы смысл, если бы мы воспринимали собеседника как смертное существо, те. в конечном счете как труп.
Если миф — это чисто символическая форматом а ги я демонстрирует слияние символа с действительностью. При этом магия ее отрицает каузальных связей. Функцию каузальности здесь выполняет символ. Алхимик произносит заклинание, полагая, что в противном случае реакция может не получиться. Это можно объяснить, допустив, что заклинание попросту заменяет алхимику часы. те. служит для отсчета времени протекания реакции. Но даже если оставить в стороне вопрос о том, реальна или символична связь между заклинанием и химическим процессом, очевидно, что магии, равно как и мифа, нет без метафоры, а метафора по природе своей каузальна. Миф при всей своей мистичности рационален как зафиксированный мир процедур.
Другой, близкой к мифу символической формой является религия Она не извечно существовала, но явилась продуктом исторического развития. Генетически религия связана с мифом, однако, возникнув, она эмансипируется от мифа и существует как самостоятельная реальность, в которой живет человечество. Она — философия реальной символической жизни. Бог выступает как принцип, регулирующий поведение людей. Независимо оттого, каков его онтологический статус, очевидно, что на протяжении веков люди жили в мире, где был бог, поскольку такова была символическая форма их действительной жизни. Другой основополагающей идеей религиозного (и мифологического) сознания является чудо. Оно также получает у Кассирера своеобразную интерпретацию. Вера в чудо демонстрирует не бессилие, а, напротив, могущество человека, его разума, ибо он обнаруживает свои границы и дерзновенно преступает их. Вообще же Кассирер предостерегает историков цивилизации от искажения исторической действительности привнесением в нее современного взгляда на мир. Только структурный и системный подход позволяет дать правильное объяснение того или иного культурного явления прошлого.
Я зык наиболее существенная сила человека и наиболее древняя (наряду с мифом) символическая форма. Особенностью его является метафоричность, те. неприкрытый символизм. Эта черта роднит язык с мифом, который также невозможен без метафоры. История языка показывает, что он не есть что-то вечное, застывшее во вневременной неподвижности. Он текучи изменчив, причем наименее устойчивым является его семантический ряд значения слов меняются и нередко даже переходят в противоположные. Это объясняется тем, что язык функционирует всегда в конкретных ситуациях, и определить смысл, значение термина можно лишь в контексте, те. в связях и отношениях с другими терминами и словами. Язык не изобретение человека но средство конструирования восприятия. От наличия тех или иных средств языка зависит и наше чувственное восприятие чем богаче эти средства, тем больше и лучше мы видим, слышим- мир. Поэтому понятны возражения Кассирера Канту, его учению об априорных формах созерцания о таких формах вообще нельзя говорить, ибо они всецело обусловлены нашими понятийными средствами.
Историю
Кассирер предлагает рассматривать в двух аспектах — как науку и как символическую форму бытия человека и культуры. Он обращает внимание на отличие исторических знаний от естественнонаучных и, будучи солидарен с Дильтеем,. полемизирует с Баденской школой. Как известно, Риккерт усматривает различие наук о природе и наук об обществе в том, что они пользуются принципиально различными способами освоения действительности, методами Знание о природе он характеризует как номотетическое, а знание об истории, о культуре — как идио- графическое. Последнее объясняется тем, что индивидуальные неповторимые ло своей природе события истории не могут быть подведены под какие-либо законы. Что же касается объекта тех и других наук, то он может быть одними тем же (например, человек. Кассирер же утверждает обратное науки о природе
m науки об обществе различаются не логикой, не методами, hoj объектами. Физика изучает мир как таковой, в его объективных связях, а история исследует общество, действительность в символических формах. Историческое знание в высшей степени символично. Оно имеет дело нес фактами, ас их следами, знаками памятники, документы) — остатками некогда бывшей духовной культуры. Исторический факт создается, конструируется и потому существует всегда лишь идеально. Отсюда, естественно, делается вывод, что историю нельзя написать единожды и утверждать, что на самом деле все было именно так. История существует сейчас, она живет в настоящем как совокупность идеальных фактов, как один из миров нашей символической жизни. Такое пред
ставлеиие об истории сформировалось в X VIII в Вико видел свою задачу не в описании минувших событий, а в формировании культурного человека современности.
Здесь Кассирер снова обращается к своей теории репрезентации. Мы берем в руки том сочинений древнего автора, например
Фукидида. Что может сказать современному человеку речь, написанная к определенному случаю много веков назад Ничего, если мы будем воспринимать ее как единичный факт, и очень многое, если мы постигнем ее универсальный характер. В последнем случае она будет репрезентировать нам античного оратора, более того, мир мышления античного человека. Символическая форма должна быть универсальной и переменной, а не жесткозакрепленной за единичностью. Историческая реконструкция принципиально иепроверяема, ноне потому, что она воссоздает единичность, а потому что невозможно вернуться в прошлое. Впрочем, вопрос о критерии истинности исторического знания у
Кассирера вообще снимается, поскольку история является символической формой нашей действительной жизни, формой, безразличной к каким бы топи было на самом деле. Как и миф, история опрокидывает время в сиюминутность, в сегодняшний день. В самом делена каком основании историк заявляет, что он описывает все как есть Что, собственно, есть Нет ни людей, ни событий вчерашнего дня, минувшее уже не существует. Существуют лишь память, напоминания, символы. Существует наша сегодняшняя жизнь. И это все, чем мы располагаем. История есть память человечества, насыщенная смыслом символическая память.
Приступая к анализу искусства как символической формы,
Кассирер ссылается на Канта, доказывавшего в Критике способности суждения автономию искусства оно связано с самостоятельной областью умственной деятельности человека — с воображением. Логика воображения отлична от логики рационального мышления. Баумгартен первым исследовал логику воображения, но он лишил искусство самостоятельности, настаивая на его моралистическом характере. Вообще всякая философия искусства мечется между двумя противоположными тенденциями — объективной и субъективной. Это обусловлено сущностью самого искусства, которое, будучи деятельностью субъекта, ориентировано на объект.
Проблему объективности в искусстве решают, как правило, в духе Аристотеля, исходя из того, что искусство есть подражание действительности. Имитация (
)
рассматривается как фундаментальный феномен искусства и изначальная функция человеческого духа вообще. В принципе Кассирер с этим согласен, но задает вопрос об имитации чего идет речь Мира или, быть может, человеческого характера Полагая, что при всем различии искусств они варьируются по виду, ноне по своей фундаментальной функции, Кассирер подчеркивает, что искусство все жене может быть сведено к подражанию, к имитации. Оно
яе есть механическая имитация мира, ибо репродукция не конструирует, а убивает действительность, природу, которая всегда богаче и жизненнее любых возможных имитаций.
Рассматривая понятие прекрасного, Кассирер констатирует существование нескольких подходов к этой проблеме. Так, одни исследователи полагают, что прекрасное есть истина. Но это определение не выявляет специфики прекрасного ведь не всякая истина прекрасна. Классицисты предлагают говорить не об имитации вообще, а о подражании прекрасной природе. Однако тем самым они возвращают нас к исходной точке — к вопросу о том, что, собственно говоря, прекрасно в природе. Соответствующих критериев классицизм не дает.
Руссо пытается иначе решить проблему, сформировать новый идеал искусства. Отныне прекрасное — уже не цель искусства. Оно существует в действительности, но лишь как вторичное, производное по отношению к природе. Искусство не отображает прекрасное, а само есть прекрасное независимо оттого, что оно имитирует. Прекрасно же оно потому, что служит выражению чувств и эмоций человека. Однако тезис об имитации не снимается, ведь в искусстве предстают не сами чувства, а их имитация.
Кассирер соглашается стем положением Руссо, что искусство экспрессивно, но добавляет к этому — и формообразующе. Здесь он полемизирует с Кроче, отрицающим эстетический характер материала искусства. Напротив, полагает Кассирер, для музыканта, художшша цвет, ритм, линия и т. дне чисто технические средства они слиты со смыслом, они прекрасны сами по себе, они являются формообразующими средствами, нераздельно связанными с содержанием.
Для искусства очень важно наличие телеологической структуры, момент намеренности является неотъемлемым условием художественной деятельности. Но цель артиста, например, заключается непросто в выражении собственных эмоций, а в репрезентации и интерпретации одновременно. Как известно, поэт пишет не идеями, а словами. Там же, где нет интерпретации, где нарушена гармоническая целостность материи и формы и где безраздельно господствует последняя там нет искусства. Формализм и абстракционизм для Кассирера были бы неприемлемы. Подлинный смысл искусства заключается в исследовании реальности.

Однако исследовательская функция искусства отличается от науки. И хотя в обоих случаях мы имеем дело с языком, но язык науки — это всегда аббревиатура реальности, язык же искусства — интенсификация, обогащение ее. Первый абстрактен, второй конкретен. Гераклит говорил, что солнце новое каждый день. Это утверждение верно сточки зрения искусства и ложно для науки. Искусство и наука не только преследуют разные цели, у них и объекты разные. Больше того, даже про двух художников, рисующих один и тот же пейзаж, нельзя сказать, что объекту Жрец-солицепоклонник всякое утро встречал солнце новым гимном, звал

новым именем
них общий. Географ интерпретирует ландшафт как он есть, художник же прозревает одну из бесконечного множества возможностей. Поэтому для него особенно существен выбор объекта, деталей, точки зрения. Творчество в искусстве сводится к тому, что мыслящий дух осуществляет эти возможности в слове, пластике, краске. Но уже самый выбор есть объективация возможности. При этом недостаточно сказать, что искусство репрезента­
тивно. Оно есть фиксация наивысшего момента феномена, что выражается в интерпретации реальности не посредством понятий, а посредством интуиции. Поскольку такая интерпретация всегда символйчна, постольку искусство представляет собой символическую форму жизни.
Искусство должно побуждать к действию чем больше эмоций, тем сильнее импульс. Это связано с активной деятельностью художника. Его деятельность зиждется на его темпераменте. Это ие значит, что искусству дается какая-то психологическая интерпретация, ведь речь' идет о темпераменте художника, а не искусства. Характеристику искусства, полагает Кассирер, невозможно подвести под какую-либо психологическую интерпретацию, ибо юно есть действительная форма жизни, новая форма реальности. Это нереальность жизни вещей, а реальность жизни форм, являющаяся продуктом человеческого воображения.
Есть три типа воображения деятельность изображения, деятельность персонификации и деятельность по производству чистых эстетических форм. Все они являются специфически человеческими. Первые два характерны для детской игры, а все три в совокупности порождают искусство. Поскольку искусство есть деятельность по персонификации (одно представляется через другое, палочка — лошадь для ребенка, постольку в нем наличествует репрезентация. Это позволяет отличать искусство от других символических форм.
Априорные формы вносят порядок в мир. Если наука задает порядок в вещах, а мораль — в поведении, то искусство — в вос­
приятиях. Мы слышим многоразличные звуки в обыденной жизни, но только искусство научает нас слышать мелодию. Поэтому, делает вывод Кассирер, существует только символически прекрасное Проанализировав различные символические формы, Кассирер обращает внимание на то, что нельзя рассматривать культуру как простой набор этих форм. Они сквозят и просвечивают одна ъ другой, каждая из них репрезентирует целое — культуру. Их нельзя соотносить с различными культурными эпохами, но только с целым — счел ове ком, который представляет собой единство религии, мифа, магии, науки, искусства, истории и т. д. Здесь целое существует прежде своих частей. В этом положении можно усмотреть известное возвращение к Аристотелю.
Воззрения Кассирера оказали огромное влияние на структурализм, герменевтику, современную западную философию истории
Несомненным достоинством философии символических форм является подчеркивание того обстоятельства, что человек опосредствует действительность, что у него нет прямого, непосредственного отношения к природе. Но, как известно, еще до Кассирера к этому выводу пришел Маркс, который к тому же указал основной из таких посредников — материальное производство, все же остальные (символические формы, по Кассиреру) охарактеризовал как вторичные, производные.
Столь же несомненным недостатком философии символических форм является отказ от проблемы их генезиса. В силу этого для
Кассирера оказался неразрешимым вопрос, как возможны эти формы. Он объявил их априорными и неизменными. Человек попросту накладывает свои эмоциональные, религиозные и т. д. формы на мир. Следствием этого априоризма явилось и то, что вопреки выдвигаемому требованию рассматривать символические формы в системе, в единстве Кассирер фактически не смог этого сделать. Ведь без рассмотрения генезиса, истории невозможно вскрыть и их иерархию, в частности невозможно отличить символическую форму действительности от символической формы самой этой формы.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   30

перейти в каталог файлов


связь с админом