Главная страница
qrcode

Монография Ru-Sciense ru-sciense com Москва 2019 удк 330 ббк 65. 01 К61


НазваниеМонография Ru-Sciense ru-sciense com Москва 2019 удк 330 ббк 65. 01 К61
Дата21.03.2020
Размер2.06 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файла19 08 30 krizis itog.doc
ТипМонография
#158754
страница5 из 20
Каталог
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
Глава 4. С кризисами от торгового капитализма к промышленному

(53-64 стр. в бумажной версии книги)

Торговый капитализм представлял собой первый большой этап в истории капитализма как новой формационной эпохи. Его базой было немало государств, среди которых выделялись несколько крупных, наиболее густонаселенных и богатых держав. Их соперничество в борьбе за европейские земли и колониальные рынки стимулировало прогресс. Возникший в Европе торговый капитализм, таким образом, не имел единого центра, а воплощал собой соперничество центров, экономики которых были порой тесно связаны.

Мировой рынок был создан в эпоху торгового капитализма. Но в период господства неолиберальных идей не было принято вспоминать, что выкраивание глобального рынка происходило посредством жестокого соперничества Испании, Португалии, Англии, Франции и Нидерландов. В этом процессе национальное экономическое развитие обеспечивало возможности вести выгодную торговлю, захватывать и удерживать богатые территории. Успех на внешних направлениях давал ресурсы для национального рыночного развития. Неверно, что Испания совсем не умела их использовать и только была перевалочным пунктом для колониального серебра и золота. Проблема состояла в том, что империя надорвалась, и, как показал в книге «Повседневная жизнь Испании Золотого века» Марселен Дефурно, в другие страны отхлынули многие ее мастера, например, французы1. Суровая налоговая политика довершила развал экономики, вызванный чрезмерными военными расходами. Однако более тонкое соединение колониальной и дальней торговой политики с развитием национального рынка всякий раз давала в эпоху торгового капитализма положительный эффект. Надо было только, отмечал Георгией Дерлугьян, чтобы союзы королевской власти «с купеческими капиталами, служилым мелким дворянством и впоследствии с рядовыми подданными» создавались как устойчивые2. В результате правильных действий национальный капитализм не толь был возможен, но был тем успешней, чем активней он использовал возможности мировой торговли. Нидерланды же, вырвавшись первоначально вперед других государств, сделали ставку на свободную торговлю неизменной. Жертвуя в интересах торгового и банковского капитала своим рынком (отказ от политики протекционизма), в XVIII в. они утратили свое положение, тогда как веком ранее Европа не знала страны богаче и экономики активнее. Процветание ее нашло отражение в живописи, демонстрировавшей невиданные возможности потребления.

Стоит отметить, что упадок Нидерландов по своему повторял уже произошедший к тому времени упадок итальянских центров капитализма. От 17 000 голландских кораблей XVII столетия остались воспоминания, как остались воспоминания от огромных возможностей производства и банков Северной Италии эпохи Ренессанса.

С началом неолиберальной глобализации в последней четверти XX в. разошлось представление о национальном развитии как бесперспективном пути в рамках глобального рынка. Между тем капитализм сформировался как национальное явление, никогда не терявшее торговой связи с внешним миром. Единство внутренней и внешней торговли существовало всегда, но в эру торгового капитализма оно привело к формированию наций. Национальный образ мысли, сознание не охватывало в доиндустриальное время все слои населения, но оно уже было. Оно могло использоваться политически и само влиять на политические процессы. Именно это влияние сыграло решающую роль в расширение экономического центра европейского, а после и мирового капитализма. В конце XV столетия Франция и Испания вступили в борьбу за обладание Италией, богатого и ключевого для международной торговли региона Европы.

Правительства различных стран в эпоху торгового капитализма тестировали политику форсированной модернизации. В ряды девелопменталистов (от англ. development — развитие) можно зачислить министра-протекциониста Жана-Батиста Кольбера, служившего французскому королю Людовику XIV, и российского царя Петра I. Им может быть признан правитель Нидерландов и король Англии Вильгельм III Оранский, создавший, в частности, Банк Англии. Русский пример особенно примечателен, ибо свершения Петра были радикальными и масштабными. Вольтер так описал результаты его политики: «Двадцать лет назад у Петра Алексеевича не было на Балтийском море ни единой лодки, а ныне он стал властителем сего моря и имел там тридцать больших линейных кораблей, один из коих царь построил собственными своими руками»1. В России сложился собственный торгово-землевладельческий класс, который черпал ресурсы из внутренней периферии. Такой периферией в Европе обладала Франция и Испания, даже Англия имела ее в виде Ирландии. Потому при Петре Россия вошла в группу стран центра эпохи торгового капитализма и могла нацеливаться на торговлю в Северной Америке и освоение Мадагаскара (мечта Петра в поздние годы жизни). Но этот успех нигде не давал гарантий успеха при переходе мира от торгового к промышленному периоду развития капитализма, что случилось в результате кризиса 1770-х гг.

Интересно и то, что не только смелые реформы, но и революции времен торгового капитализма не гарантировали удачи. Так, Нидерландам понадобилось повторить революцию в конце XVIII в., хотя в стране этой буржуазия впервые заняла лидерскую позицию в союзе с ориентированными на рынок землевладельцами. Но в том и состояла сущность Батавской революции 1784—1787 гг., что она была направлена против крупного капитала прежней исторической формации. Подобным по своей сути было и городское движение Великой французской революции. Просто задушить его, как в Голландии, при помощи прусских военных интервентов не удалось. Все это лишний раз подчеркивает особенную сложность развития буржуазного общества, в котором сменялись две фазы — торговая и промышленная.


Ослабление остроты кризиса в конце III в. не было предвестником длительной эпохи экономического роста. Развитие науки и техники не давало такой возможности. Напротив, кризис XIV в. открывал новую эру экономического развития. Значение молодой буржуазии по его итогам возросло как в экономическом, так и в политическом смысле. Деньги открыли людям путь к титулам и земле, которая становится в Западной Европе товаром. В результате к немало изменившейся феодальной знати добавился второй господствующий класс. Пусть он и занимал в большинстве стран подчиненное положение, но он отныне имел все возможности к росту своего влияния. В отдельных случаях его представители могли претендовать на высокие титулы. Они также стали товаром, который можно было приобрести в разных местах — у королей, императоров Священной римской империи или Римского Папы.

Такое повышение класса буржуазии и открытие для него новых возможностей, включая создание своих государств (например, герцогства и тирании в Италии), стало возможно во многом благодаря тому, как был преодолен кризис XIV столетия. А в основе победы над ним лежали рынок, новые технологии и отношения. Город вышел из кризиса победителем, а капитал был на вершине успеха. Однако он не стремился в большинстве случаев ниспровергать старые порядки в деревне. Исключение составляли области Северной Италии, где близость и многообразие городов принудили к переходу дворян к наемному труду или чистой аренде, поскольку они конкурировали за работника с городом. Лишь в начале XVI в. буржуазия на северо-западе и севере Европы осмелилась посягнуть на старую католическую религию. В районе 1000 г. она выглядела внушительно со своей разветвленной структурой и непонятными магическими обрядами. Церковь действовала как орган идеологического и психического подавления человека. В период господства рабовладельческих отношений она тоже существовала, но ее роль была заметно иной, страх перед богом не мог заставить рабов подчиняться, но он хорошо действовал на лично более свободных, но зато морально более зависимых крестьян. Однако к 1500 г. буржуазия вне Италии (здесь католическая церковь давала многим заработать) увидела порочность этой организации, которая ужасала, поскольку была финансово невыгодна. Никакое развитие книгопечатания не могло отменить этого факта.

Последовала реформация — идеологическое сражение буржуазии и консервативной феодальной знати. Причем реформаты сумели привлечь на свою сторону дворянство ряда стран, что можно считать их большой победой. В результате сразу несколько монархов, включая английского короля Генриха VIII, отделили церковь от Рима и избавили ее от многих земельных владений. Это подкрепило союз буржуазии и дворянства, но отныне баланс в нем еще более сместился в пользу первой. В это время в Европу уже потекли богатства из отдаленных колонизируемых областей. И потекли они на юг, подкрепив имевший там блок буржуазии и знати, которая считала изменение баланса в нем недопустимым. Именно в этом состоял политико-экономический смысл католической реакции.

Наступил «золотой век» торгового капитализма и первых империй. Одновременно развитие торговли соединило нитями бесчисленных связей разрозненные области. Возникали национальные рынки. Произошла централизация государств.

В дальнейшем новые кризисы (второй половины XVI в. и середины XVII в.) лишь усиливали перевес Запада над периферией. Европа в тот момент уже ощущала себя центром мира. Связь государства и капитала менялась, изменялся капитал, а также преобразовывалось государство. Через серию социальных революций в странах с развитыми рыночными отношениями мир перешел от эпохи торгово-колониальных империй к новому общественному строю. В Голландии, Англии, а затем и Франции старые феодальные отношения были полностью уничтожены. В этом и состояла суть социальных переворотов: насильственным путем знать отстраняется от власти и принудительно превращается в капиталистов или устраняется, а правовая основа ее господства ликвидировалась. В данном процессе молодой рабочий класс играл немалую, хотя и подчиненную роль. Бельгийский историк Анри Пиренн в книге «Нидерландская революция» писал: «...кальвинизм лишь в слабой степени проник в среду мелкой буржуазии, состоявшей из лавочников и ремесленников и сохранившей традиции цехового строя. Но он побеждал повсюду, где наемные рабочие жили только своей заработной платой, повсюду, где их бедственное положение толкало их на борьбу с существующим строем. Не только работодатели толкнули пролетариат в объятия капитализма: скорее, он бросился в них сам вследствие своего недовольства, своего мятежного духа, в надежде улучшить свое положение. Словом, промышленные рабочие в эпоху Возрождения примкнули к кальвинизму по тем же причинам, по каким они впоследствии, в век пара, перешли на сторону социализма»1. Коряковцев по этому поводу справедливо отметил, что рабочий класс присоединился к учению Кальвина как к проводнику и выразителю передовых буржуазных отношений.

Социальные революции эпохи торгового капитализма и развернувшиеся при переходе к промышленному капитализму (последняя четверть XVIII в.) не завершали формационной эпохи. Изменение социально-экономической формы для определенных наций происходило, но это не была смена формаций в понимании вульгарного марксизма. Не феодализм менялся на капитализм, а буржуазное начало избавлялось от феодального наследства и устанавливало свое безраздельное господство. Случалось ли это само собой, в силу одного лишь успеха развития капиталистических отношений в наиболее передовых странах мира? Нет, механизмом запуска перемен являлся большой кризис в мировом хозяйстве. Он демонстрировал, что далее старое и новое не могут соседствовать, и новое не может терпеть власть старого, а должно овладеть государственным управлением, дабы перестроить общество и тем открыть ему выход из экономического тупика. Сложность этой задачи уже в эру торгового капитализма определила «распад» революции на фазы с особым содержанием, когда даже реставрация играла созидательную роль. Но обо всем этом позднее.

Итак, перемены эти были связаны с экономическими кризисами. Завоевав власть в перечисленных передовых странах, к коим нужно добавить Соединенные Штаты, капитал завоевал себе большую свободу в рамках хозяйства планеты. Империи стали другими. В ходе непростой и порой кажущейся нелепой борьбы выстроилась новая иерархия государств. Так, к середине XIX столетия Англия оказалась мировым гегемоном, хотя ее колониальные успехи к моменту революции были весьма скромными. Но что же это были за «промежуточные» кризисы эры торгового капитализма?

Вопрос о природе кризисов эпохи торгового капитализма остается во многом открытым. Наблюдения позволяют выделить перепроизводство товаров как экономическое явление (признак больших кризисов XVI—XVIII вв.), которое возникло задолго до эры промышленного капитализма, до индустриальной революции и «первого» мирового циклического промышленного кризиса 1825—1828 гг. Естественно, «десятилетних промышленных циклов» до индустриальной революции не существовало. Рост производства происходил медленно. Спрос также не мог возрастать быстро до того момента, пока в Южной и Северной Америке в XVI в. не началась разработка серебряных рудников и золотых приисков, а ранее богатства местных держав не были захвачены испанскими конкистадорами. Именно такая база денежной эмиссии сделала Испанию главным потребителем Европы 1500—1650 гг.

Производство XVI в. не могло поспеть за спросом. Последовала революция цен — снижения покупательной способности металлических денег. Одновременно с этим происходила революция лавок, красочно описанная в работах французского историка Фернана Броделя1. Подъем розничной и колониальной торговле продолжался и в XVII столетии. Он был дважды прерван с неприятными для испанской гегемонии последствиями: во второй половине XVI в. в Новом Свете нехватка рабочих рук совпала с исчерпанием месторождений драгоценных металлов. Долги Испании были в тот момент на максимуме — сказывались десятилетия войн против Франции за контроль над Италией. Последовал дефолт. Вместе с ослаблением платежеспособного спроса Испании это и составило кризис. Лишь когда католическая церковь, в ходе процесса в Вальядолиде в 1550 г., нашла у индейцев душу, это приняли в колониях и было решено ввозить туда больше «бездушных» негров, а корона обрела новые рудники, экономическая ситуация в Европе стала медленно выправляться. 2

Были ли тут признаки перепроизводства? Товаров имелось больше, чем могло быть приобретено. Кредитный пузырь надулся и лопнул. Без денег осталась не только испанская казна, но и наемники, купцы, рабочие мануфактур и ремесленники. В ответ на возросшее налоговое давление восстали испанские Нидерланды. И хотя движение в границах современной Бельгии было в итоге подавлено, а местные буржуа, дворяне, ремесленники и лавочники вернулись к повиновению, но революцию не удалось победить на севере. Здесь не вернулись к повиновению и католицизму взамен на выгоды от причастности к рынку испанской монархии. Здесь революция укрепилась и взяла верх. В новом подъеме участвовали уже новые — буржуазные Нидерланды.

В середине XVII в. ситуация повторилась: развернулся новый экономический кризис. В ответ на него усилилась атака соперничающих держав на колонии католической империи. В 1720-е годы прощупывается новый мировой кризис. Он был связан с крахом торговых акционерных компаний и не мог не затронуть все страны Европы, а не только Англию и Францию, где находился его эпицентр. Вероятно, он усилил отток капиталов из Нидерландов в Англию и ускорил упадок этой державы. В России с ним стоит связывать финансовые проблемы позднего царствования Петра I и ряда последующих лет.

Описанные кризисы случились в условиях большого подъема и ни в какое сравнение с кризисом XIV в. идти не могли. Бродель так фиксировал случившийся тогда перелом: «Если необходимы какие-то конкретные данные, касающиеся Запада, то я отметил бы длительный рост населения с 1100 по 1350 г., еще один — с 1450 по 1650 г. и еще один, за которым уже не суждено было последовать спаду, — с 1750 г.»1. Бродель подчеркивает отсутствие статистики; в наличии лишь косвенные данные. Его указание на «точку» 1650 г. важно, поскольку рассматриваемые нами кризисы

2

Если сравнивать известное, благодаря Марксу, о кризисах XIX в. со сведениями нашего времени о кризисах эпохи торгового капитализма (начало второй половины XVI или середина XVII в.), то видно, что те кризисы отличал вызванный «внешним толчком» провал потребления и производства. Размышляя о кризисах и призывая остерегаться «слишком упрощенного детерминизма», Бродель указывал на экзогенные причины1. Сила внешней среды могла сдерживаться кредитом, например, ростом долгов главного потребителя Европы — испанской короны, но крах неминуемо наступал. Британский историк Эрик Хобсбаум выделял дефицит массового спроса2. Ссылаясь на его исследование «Кризис семнадцатого века» и дополняя ее своим анализом, Караглицкий в «Периферийной империи» замечал: около 1620 г. поток серебра из Нового Света начал иссякать, что нарушило торговый баланс между Западной и Восточной Европой, ранее положительный для Востока3. За кризисом последовало изменение колониального производства, обеспечившее рост предложения таких товаров, как сахар, какао, табак, кофе. Это изменило баланс в торговле, но в выигрыше оказались новые колониальные страны: Франция, Великобритания и Нидерланды. Колониальные товары стали их «серебром».

И все же кризисы торгового капитализма имели и внутреннюю основу. Они демонстрировали придел определенной политики, определенной системы связей в мировом хозяйстве. Удар о преграду выражал проблему. Сам же кризис требовал изменений государственного курса, экономических правил, орудий труда, организации производства и управления. Все кризисы торгового капитализма преодолевались. Доподлинно известные хозяйственные кризисы имели следствием революции в Нидерландах и Англии.

Во всем этом прослеживается некоторая цикличность. Торговый капитализм еще ждет своих исследователей — экономистов. Сейчас же можно предположить, что в его истории могут быть выделены длинные волны, каждая из которых рождалась и погибала в экономическом кризисе. Первая подобная волна вышла из ужасов кризиса XIV в. В конце XV столетия явно возникает непростая ситуация, своеобразный тупик развития, а быть может и серьезный кризис. Французская армия устремляется на покорение Италии, Португалия и Испания снаряжают экспедиции в поисках путей к богатствам Индии. Все это происходит примерно в одно время. Успех колониальных предприятий обеспечил экономический бум первой половины XVI в.

В периоде 1420—1490 гг. экономический рост в Европе базировался на внутренних ресурсах. Этот период может быть предположительно назван первой повышательной волной торгового капитализма. Следом был подъем на основе расширения экономического пространства. Была создана огромная периферия для европейской экономики. Подъем конца XVI — середины XVII в. базировался на качественно новом вовлечении ресурсов периферии. Следом имел место передел колоний: Испания была лишена англичанами, французами и голландцами ценных островов в Карибском море. Этот период может быть обозначен как еще одна повышательная волна. Но не является ли ошибкой обозначать явно имевшие место волны как понижательные (территориальное расширение рынка) и повышательные (новое по качеству освоение рынков)?

Без внимательного изучения экономических процессов в XVII—XVIII вв. это было бы преждевременно. Возможно, волны развития в эпоху торгового капитализма вообще не могут быть маркированы в духе теории Кондратьева. Две волны вряд ли могут быть обоснованно соединены в некий цикл. Одно можно сказать определенно: В 1740—1770-е годы борьба за рынки обострилась до предела. Англия, Франция и их союзники сошлись в Семилетней войне (1756—1763). Спустя десять лет после нее началась новая эпоха. Началась она с масштабного экономического кризиса. Развертывание его оказалось связано с кризисом колониальной политики прежнего образца. Можно даже говорить о крахе первого колониализма: многие британские колонии в Северной Америке восстали и создали новое государство, обнаружился кризис испанского владычества в Новом Свете.

В 1812 году Наполеон так охарактеризовал в беседе с Арманом Коленкуром перспективы испанских владений в Южной и Северной Америке: «Все колонии последуют примеру Соединенных Штатов. Утомительно ожидать приказаний из метрополии, находящейся на расстоянии двух тысяч лье, и повиноваться правительству, которое кажется иностранным, ибо оно находится далеко и неминуемо подчиняет ваши интересы местным интересам, так как оно не может пожертвовать ими ради вас. Как только колонии чувствуют себя достаточно сильными, чтобы сопротивляться, они хотят сбросить с себя иго своих основателей». Коленкур заключал: «Император считал, что отделение испанских колоний от их метрополии является большим событием, которое изменит картину мировой политики, укрепит позиции Америки и меньше чем через десять лет создаст угрозу для английского могущества; это возместит наши потери. Он не сомневался, что Мексика и другие большие заатлантические владения Испании провозгласят свою независимость и образуют одно или два государства с такой формой правления, которая наряду с их собственными интересами превратит их в сподвижников Соединенных штатов»1. Прогноз реализовался не вполне. Но стоит учесть факт: с задержкой от Англии Испания все равно потеряла богатейшие колонии.

Все, что было сохранено европейскими державами к 1820-м гг., не было столь значимо, как все, чем они обладали в период расцвета торгового капитализма. Положение Великобритании было иным, хотя и ее потери были весьма существенными. В середине XVIII в. колониализм первого издания капитализма достиг пика. Вся последующая колониальная экспансия промышленных европейских государств была уже «вторым изданием» колониализма. Крах этой колониальной политики не мог привести к краху капитализма, как не привел к его крушению крах колониального владычества при торговом капитализме. Напротив, в обоих случаях неудачи подстегнули экономическое развитие мира. Капитализм умел находить внутреннюю, находящуюся внутри его центра периферию, а не только ползти в стороны. В конце эпохи торгового капитализма перед обществом лишившихся или теряющих важные колонии государств стоял выбор: ослабевать далее, скатываясь в периферию или полупериферию мира, или резко изменить ситуацию. Второй путь означал революцию. Но это революция, как показал опыт Испании XIX в., не всегда могла развернуться успешно. На это же ранее указала печальная судьба Батавской революции в Нидерландах.

Торговый капитализм обеспечил экономикам Европы невиданное прежде ускорение развития. Историки выделяют успешность XVIII столетия, но и период XV—XVII вв. был весьма динамичным. Росло производство. Увеличивалось потребление, хотя далеко не все и не везде выигрывали от этого. Так, известно, что «второе издание» крепостного права в России и рост связи дворянства с городскими рынками обернулся обнищанием миллионов крестьян. Это замечательно показал Михаил Покровский в большой работе «Русская история»1. Ресурсы земледельцев попросту изымались владельцами поместий и обменивались в городах на деньги. Однако в конечном итоге дворянская эксплуатация сельского работника, в какой бы форме она не имела места в Европе, работала на расширение рыночной экономики и обогащение буржуазии. Ее экономическое усиление было неравномерным. В центрах европейского капитализма этот процесс шел быстрее. Он казался современникам естественным, логичным: материальная деятельность людей, деловая сметка, торговля повышали благосостояние общества и увеличивали состояния негоциантов и уровень общего достатка.

Так продолжалось, пока не грянул экономический кризис. Он перевернул все.
Краткое обобщение. Торговый капитализм породил новый тип социальной революции — революции в рамках формационной эпохи, толчками для таких революций были большие кризисы (первая из них произошли еще под влиянием великого кризиса XIV в.); сами эти социальные революции разрывали блок буржуазии и знати, капитал брал власть безраздельно, он мобилизовал нации на борьбу за лидерство в мировой экономике и политике; большие кризисы торгового капитализма выглядят периодическими бессимптомными неприятностями для рыночной системы Европы, но они логичны и подстегивают процесс экономического и социального развития.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом