Главная страница
qrcode

Морфо, почти незабвенная (разбор, примечания Д.). Морфо, почти незабвенная Предисловие, или как читать нижеследующий текст


Скачать 34.74 Kb.
НазваниеМорфо, почти незабвенная Предисловие, или как читать нижеследующий текст
АнкорМорфо, почти незабвенная (разбор, примечания Д.).docx
Дата23.01.2018
Размер34.74 Kb.
Формат файлаdocx
Имя файлаМорфо, почти незабвенная (разбор, примечания Д.).docx
ТипДокументы
#57789
Каталогdahakot

С этим файлом связано 25 файл(ов). Среди них: Roji Ikeda Day. Минимализм в музыке.docx, Любовь.doc, вопросы по философской антропологии.docx, Морфо, почти незабвенная (разбор, примечания Д.).docx, XIII_Kharkivski_filosofski_chitannya.doc, Анкета для внутренней аудитории.doc, Модульный контроль по новому времени..docx, Контактная импровизация введение..docx, Lyubov.pdf и ещё 15 файл(а).
Показать все связанные файлы

Морфо, почти незабвенная

Предисловие, или как читать нижеследующий текст

В данном тексте читатель столкнется с некоторыми трудностями.

С одной стороны, текст написан от лица женского персонажа, наделенного атрибутами божества одного древнего народа, обращающегося к другому божеству того же народа. Это подтверждают отсылки к Гомеру и Гесиоду, а также заимствованный из религии этого народа символизм. Но обращение женщины к женщине не является центральной темой этого монолога.

С другой стороны, в тексте есть упоминания атрибутов современности, и это может сбить с толку. Ага, может подумать читатель, точно, речь здесь идет о какой-то мелодраматической ситуации, представленной мотивами мифа, раз обе героини – это наши современницы. Но подобное прочтение текста не дает исчерпать весь его потенциал.

Здесь автору было важно отыскать некие символы – пусть это будут, скажем, Морфо и Анфея, обе покровительствуют враждующим народам, и первая мысленно обращается ко второй, фавориты которой, как то написано в небезызвестном эпическом произведении, победят фаворитов первой, - символы, которые имеют некий потенциал проецирования.

Переживание, описанное здесь, от лица мифического персонажа, может быть понято как переживание эпохи, близящейся к концу – будь то эпоха исторических масштабов или маленькая, чья-то личная эпоха. Такое прочтение также открывает новый смысл.

Возможны и другие прочтения данного текста, однако автор хочет показать, что есть еще одно, для литературы, даже авангардного толка, крайне непривычное прочтение текста – возможность читать персонажей, представленных в тексте, не как отдельные лица, но как части некой единой личности. По этому поводу приведем цитату Германа Гессе, и тем закончим наш уже довольно пространный комментарий: «В поэзии Древней Индии этого понятия [личность – прим. авт.] совершенно не существует, герои индийского эпоса – не лица, а скопища лиц, ряды олицетворений. И в нашем современном мире тоже есть поэтические произведения, где под видом игры лиц и характеров предпринимается не вполне, может быть, осознанная автором попытка изобразить многообразие души. Кто хочет обнаружить это, должен решиться взглянуть на действующих лиц такого произведения не как на отдельные существа, а как на части, как на стороны, как на разные аспекты некоего высшего единства (если угодно, души писателя)».

Эпиграф

Темнооким и простоволосым, в сладости пребывающим, чьи ночи летят птицами над полем плещущим: страшного страшиться страшитесь. Бойтеся сладкой слабой слаженности. Страшному – путь.

  1. Ночью в тишине слышны часы, слышны приближающейся шаги. Молчи в темноте под удушливостью тиши, не разрушь: это зримость прежде утаенной, прежде заглушенной темнотой говорливой нашей общести. Шаг за шагом – идет Дева старшая, Страшная В Мощи своей, моим мощам несущая верную гибель. Упади же в ее объятия, рассыпься сухостью в глаза ее пеплом, шелести, улетая, частицами, колючими розами, увядшими маками шевелись, венец, над ее головой, славь божественную хранительницу, целительницу, воительствующих покровительницу. Да сменится правдою кривда, да распадется соединенность случайностей, да восстановится власть светлоокой девы темноволосой, Рожденной Третьего Дня, Воительницы, Целительницы, Ткачихи, Ведущей Рукой Диомеда, Правящей Колесницей, да будет Имя ее звучать на всех перекрестках вместо имени той, что была рождена разведенною кровью Неба, Покаранного серпом Земли-Великанши.

  2. Мирты мои и розы, маки мои и яблоки, фиалки и лилии, воробьи и голубки, моря мои зовут вас, обернувшись предательским ядом, очернив свои воды памятью. Город мой скоро падет. Не выныривать мне русалкою, не сверкать жемчугами и золотом, горе мне, Темной, Мрачной Губительнице Людей, Любительнице Тайных Мест, Золотоволосой, Улыбколюбивой. Сладкими были ночи мои – горькими будут дни. Заклинаю – но тщетно: не приходи, дай натешиться темнотой, не слепи мне глаза своим беспощадным солнцем! Потворствую я светлому смеху, исцеляя разорванность ткани, разъятость уничтожая.

  3. Ты была до начала моих алтарей, пред аналоем всевышнего пасла стада свои. Алтари улыбколюбивой златоволосой – переплавленные доспехи Твои. Все стены помнят Тебя, все ждут Твоего возвращения. Гибель моя и рождение, власть моя бездыханная.

  4. Я точно знаю, что Ты придешь, и поступь Твоя будет величественна. Ремесленница, Целительница, Ткачиха, Певица, Флейтистка, Воительница, Всевлажная, Световоздушная, Рожденная Третьего Дня, Городов Покровительница, Ведущая Дланью Диомеда, Колесницею Правящего. Твой голос слышу я среди струй водопадов, рассыпающихся хрусталем о скользкие камни, когда, закрыв глаза, отдаюсь я благородной и честной стихие: вода поет отважную песню твою, вода подпевает далекому сильному голосу. Смех Твой заменит мой смех, речи Твои отнимут мой голос, глаза Твои будут ярко светить там, где светили в ночи мои столикие звезды.

  5. Летят мои тайные дни, срываются ночи в безумной пляске. Торжествую я, покуда меня не сразит вечная госпожа здешних мест, покуда не восстановится верный порядок вещей, разнимающий сладкую слаженность слабости. Гибель моя и рождение, власть моя бездыханная.

  6. Не приходи. Слыхала, как Ты смеешься – то был смех ликующей, снежной, как из бумаги, фарфоровой куклы. Не приходи, я видела Твои глаза в темноте – притворялись они светляками. Слышала о Твоих новых свершениях – оказалось, это были россказни, подернутые дымкой дурмана. Мне говорили, что Ты больше фантазия, что Тебя вовсе нет – да было это темной ночью. На рассвете кто-то постучал в окно, я знала, что это Ты – кому, как ни Тебе, известны все пути в глубины мои, тайные места, кому еще нужно стучаться в окно моих келий? Когда я отдернула занавеску, увидела, как кто-то исчезает за углом, а на следующий день все повторилось – Ты щебетала сорокой: еще было не время.

  7. Гибель моя и рождение, власть моя бездыханная. Летят мои краткие дни, срываются ночи в тоскливой песне. Торжествую я, спасаю корабли от крушения, а взгляды людей обольщаю, спасая от света, разящего сумрак, травы ращу, ступая стопами босыми, ракушки собираю на берегу, возвращая их морю, волосы гребнем златым расчесываю золотые. Покуда меня не сразит вечная госпожа здешних мест, покуда не восстановится верный порядок вещей, разнимающий сладкую слабость слаженности – да пребудет здесь имя мое.

  8. Ты совершила каждый мой шаг до меня, бесполезно пытаться бежать единожды вычерченной дороги. Ты предрешила мою решимость и нерешительность: волосы Твои вьются и треплются, как мои, да не золотом – сумраком режущим, пальцы твои сплетаются, как мои – не хрусталем – держат меч они, губы Твои, как мои, розовеют, да не сладостью – пылью войны горек мед их. Деяний Твоих не постичь мне таинство. Деянья мои обернулись в беседу с Твоими – то вторят им, то стремятся бежать Тебя. В каждом вдохе моем– выдох Твой, в каждом слове моем звучишь Ты, прибываешь водою отравленной, ядом черным, разливаешься за стеклом, за стеной, приближаешься, разливаясь в соседнем городе, в соседнем доме, как чашу наполнишь Ты дом мой, богиня Всевлажная, Световоздушная, Спасительница Дел Прекрасных, Носительница Чистой Красоты, Борящая Титанов, Одетая В Кожу Чудовища, рожденного землей, сожегшего леса Твои темные. Не хранить корабли мне от бури, не вращать вкруг луны моей солнце, не целить разделенной ткани. О, будь проклята, Ты, несчастная!

  9. Не приходи, Светлоокая Дева, дай упиться ночами зимними, дай упиться моими ночами и медленной, спасительной гибелью и рождением – сладким падением слаженным. Летят мои тайные дни, срываются совы в ночи со скал угрюмых. Покуда не сражена – пою, да дланью могучей сразишь Ты поющую, расправишь порядок над сими местами, вернешь свой доспех и предстанешь, как прежде, с щитом. Гибель моя и рождение, власть моя бездыханная.

  10. Составленные чьими-то руками кирпичи, подогнанные друг к другу фрагменты, лепленные, отделанные барельефы – совсем не незрячие декорации; они все помнят. Каждый мимолетный взгляд, каждый жест запечатлевают они, отвечают незримо, смотрят на нас, когда мы на них смотрим. Равнодушно взирают на пришлых они, поэтому здесь теперь страшно: стены любят Тебя и полюбят опять, встретив Твой взгляд, а меня жерновами – да в пыль, и рассыплют над лесом и полем, отдав в жертву Шагающей Деве сладкую слабость слаженности. Алтари мои вновь обернутся твоими доспехами. Сон мой встревоженный летает где-то над городом; дрожит земля от твоих шагов.

  11. Черствая Сердцем, Достойная, Полная Мощи, стрелами часовыми шагаешь Ты снова и снова, встревая в белые пальцы занозами, всегдашнею опоздавшестью меня облекая – и даже если времени не слышно, шаги Твои издалека слышны: всегда – вперед, и никогда иначе, грядешь Ты в мои безмятежные дали – и больше никуда. Дни мои не милы мне, ночи стали предательски тайными, в них слышна Твоя поступь, о световоздушная покровительница городов. Не губить мне людей, вина золотого не пригубить, разорванное не единить, быть отданной тебе на расправу скорую, Ремесленница, Целительница, Ткачиха, Певица, Флейтистка, Воительница, Всевлажная, Световоздушная, Рожденная Третьего Дня Городов Покровительница, Ведущая Властной Рукой Диомедову Колесницу.

  12. Твое солнце мои звезды погасит, Твой голос моей песне на горло наступит, речь мою отнимет, деянья Твои мои деянья перечеркнут, вычернят, смоют ядовитой водою беспамятства. Летят мои дни, улетают, срывают стрелки часов мои ночи с покоев, как полог, покуда не сражена я – смеюсь и пою, и под стопами босыми у меня вырастают травы, спасаю мужей светлооких прекрасных дев от погибели верной, как мужа Елены от смерти грядущей, спасаю я город, на смерть обреченный от руки тех, кто ремесла взращивает над гаванью. Гибель моя и рождение, власть моя бездыханная, сладкая слабость слаженности пеплом над степью развеется.

  13. Не крадусь я, как тать в ночи, не чужая я странница – дома я, не ступай в тиши, заставляя дрожать твердь земную, не шагай в темноте светлым солнцем Ты, ступай своею дорогой, слышишь, ни листом перед травой, ни палящим зноем средь лета, ни собой, ни какой другой, светом топчущим жемчуга мои, мое золото в океан отравленный бросающим. Здесь мои дома и долгая слава – сиди тихо себе за морем, за океаном, не врезайся в мои рукава ножом, не срезай золотую прядь, времена Твои миновали; вспять – нет пути, нет ходов, вспять не движутся реки, не течет Млечный путь назад – так и Ты не плыви, не лети, не приди, а сиди, замолчи, замолчи; замолчи!

  14. Ты приходишь и предстаешь, Ты придешь и отнимешь, Ты растратила мой елей, Светлоокая Дева, Ты приходишь и насмехаешься, не видя меня, окидывая взглядом просторы мои, Ты придешь и развеешь меня над степью бескрайнею пеплом – и быть мне скиталицей безымянной, не выныривать из воды, не заводить разговоров в заводи, не хранить корабли от бури, не сладить слабостью слаженной ночи, не обольщать взгляд, спасая его от света, разящего сумрак, не растить мои травы, ступая стопами босыми, морю ракушки не возвращать, собранные на берегу, не расчесывать гребнем волос золотых, не смеяться, не заводить в места темные да во мрак сердец моих славных мужей, воинств их не спасать от гибели, не носить жемчугов и златого пояса, не смеяться над сладостью слабой, тихой радости отдаваясь, ткань, разорвану на куски, не целить…

  15. …Завтра, впрочем, ты пришла, Светлоокая Дева, и стихли твои шаги. Тишина стояла блаженная, освежительная тишина; пели птицы пастушьи песни.

  16. Я ждала Тебя долго, пока дни летели, срывались в безумную пляску ночи, поэтому не удивилась, и ушла безропотно, безмятежно. Туда, где море плещется о скалы, пеной белою разбиваюсь – пришла в мои храмы та, кого чтят города и воины; там, где храмы мои пустуют, долгая тайна хранится печали, о которой молчали стены и жители падшего города, там Светлоокая Дева с волосами цвета сумрака, стройна и пригожа, рожденная третьего дня, не носит на поясе жемчуг и золото, а носит доспех, выкованный обратно из отобранного алтаря, и кто теперь помнит, был ли алтарь? – был алтарь, вширь да встарь распускался над низкими крышами вдохновенными облаками, разлетался, вдыхал и цвел белым пухом он над полями, над морями столико плыл, путь указывая одиноким. В дольней степи да на дне океана – Та, чье имя – Морей Подательница, Людей Губительница, Целительница Разъединенности, Златоволосая, Улыбколюбивая, Спасительница Взгляда От Черного Резкого Солнца, Темноты Многоокой Хранительница; там каждый подвластен и счастлив, и жаждет упасть к ней на трепетную грудь.

  17. Мирты мои и розы, маки мои и яблоки, фиалки и лилии, воробьи и голубки, море зовет вас, да не дозовется, травы мои не растут под стопами, золотой гребень покоится в омытых водою забвения пальцах. Твой смех заменил мой смех, речь Твоя зазвучала – моя отнялась, глаза твои светят двойным ясным солнцем там, где светили мои, мою тайну хранящие, столикие звезды. Гибель моя и рождение, власть моя бездыханная.

В.:

Удивительной красоты и сложности хитросплетение многоцветных образов. Весь рассказ после нескольких прочтений представляется мне косичкой, в которую заплетено множество разноцветных лент. Каждая из этих лент то выныривает на свет, то исчезает в гуще волос, для того, чтобы через время вынырнуть снова, иногда в точно таком же неизменном виде, иногда – дополнившись или преобразившись цветами и оттенками других лент. Так что из некоторого количества первоначально заданных «цветов» по мере движения рассказа образуется калейдоскоп оттенков и созвучий, который к концу снова сходится к начальной комбинации, но с новыми приобретенными качествами.

Вот, например, как это происходит с образом Светлоокой Девы:

- В первом абзаце он дается как один из атрибутов одной из главных героинь, «адресата» речи, которую мы слышим от первого лица. Здесь же он ассоциируется с властью («власть Светлоокой Девы»).

- Во втором абзаце он противопоставляется теме второй героини – теме темноты и ночи (о том, что она «Темная» мы узнаем в этом же абзаце), а из описания атрибута превращается в просьбу-мольбу. Также здесь Образ глаза как бы перемещается на сторону другой героини: это уже не светлоокая дева, но другая, чьи глаза, успокоенные и убаюканные темнотой, ослепляет яркий солнечный свет («дай натешиться темнотой, не слепи мне глаза своим беспощадным солнцем»). Тема власти здесь как бы субъективируется в теме насилия света над темнотой (вторая героиня находится во власти первой и просит не совершать над ней насилия).

- Далее (в четвертом абзаце) образ (тема?) светлоокой возвращается, теперь глаз ассоциируется с солнцем напрямую («глаза Твои будут ярко светить там, где светили в ночи мои столикие звезды»), что противопоставляясь ночи и звездам, и дает повод предполагать, что звезды – это глаза второй героини.

- Далее снова просьба и причудливое сравнение светляков с наступающим солнцем: «Не приходи, я видела Твои глаза в темноте – притворялись они светляками».

- В седьмом абзаце глаз – это уже не источник света (солнце, звезды), но обычный человеческий глаз, который соблазняет своей темнотой вторая героиня («взгляды людей обольщаю, спасая от света, разящего сумрак»). У темы власти света появляется оппозиция: соблазн сумрака; если первый насилует, разит, то второй – соблазняет, тешит.

- Далее вторая героиня сетует на то, что «не вращать вкруг луны моей солнце» - здесь опять противопоставление тьмы свету, причем с ценностным перевесом на стороне тьмы (это же противопоставление, только в контексте темы насилия и власти – в отрывке «твое солнце мои звезды погасит»).

- Далее снова образ глаза возникает в контексте Светлоокой Девы: «Не приходи, светлоокая Дева, дай упиться ночами зимними, дай упиться моими ночами». Причем снова повторяется заклинание «Не приходи». В этом «не приходи» неожиданно «выныривает» другой образ, разраставшийся и многолико себя проявлявший буквально с первых строчек рассказа: образ шагов, ассоциирующихся с тиканьем часов – шагами времени: «не шагай в темноте светлым солнцем Ты». И снова – мольба, просьба, как бы заклинание времени остановить свой ход и продлить сладостную темноту ночи еще немного.

- Далее в четырнадцатом абзаце возвращаются и Светлоокая Дева, и тема обольщения человеческого глаза темнотой, правда уже в форме отрицания, а не утверждения, как в седьмом («не обольщать взгляд, спасая его от света, разящего сумрак»). Здесь уже глаз и взгляд находятся, так сказать, на обоих полюсах образа (богиня светит своими очами, но от их света в сумраке скрываются обычные глаза людей).

- Предпоследний и последний абзацы как бы суммируют эволюцию всех тем этого образа, причем не забывая обогащать их новыми: «Спасительница Взгляда От Черного Резкого Солнца, Тьму Хранительница». Тьма здесь снова описывается как атрибут первой героини, причем объединяясь с атрибутами второй. Только теперь, после победы Светлоокой над Темной мы узнаем, что последняя, так же, как и первая Хранительница («Божественная Хранительница», первый абзац) и Спасительница («Спасительница дел прекрасных», седьмой абзац), но Хранительница Тьмы и Спасительница Взгляда.

- Наконец, в заключительном абзаце образы солнца и глаз соединяются, противопоставляясь глазам-звездам: «глаза твои светят двойным ясным солнцем там, где светили мои, мою тайну хранящие, столикие звезды». Последние, в свою очередь, вбирают в себя развивавшийся параллельно теме ночи образ тайны («Летят мои тайные дни, срываются ночи в безумной пляске», «Летят мои тайные дни, срываются совы в ночи со скал угрюмых», «Дни мои не милы мне, ночи стали предательски тайными»).

И это – только одна из множества ниточек, потянув за которую, можно «развязать» этот текст в направлении того или иного образа. Конечно, сколько-нибудь исчерпывающее его прочтение предполагает анализ всех этих образных ходов, и их последующую интерпретацию в контексте общей темы (сравнение/противопоставление двух божественных начал, любви и войны, одна из которых готовится вот-вот по-гераклитовски (то есть, сохраняя тождество в противоположности) сменить другую) и общей формы (монолог, заклинание, обращение от первого лица). Но это задача не на один вечер.

Любопытно, что хотя рассказ начинается как заклинание и молитва, просьба отвратить нечто угрожающе и грядущее, то к концу это заклинание превращается в собственную противоположность: (само)оплакивание и (само)панихиду. Заклинание, по форме самого высказывания всегда структурируется как прямое обращение (как правило - к богу или к силам природы), ответом на которое должно быть некоторое изменение действительности (божество должно ответить в той или иной форме, заклятый предмет должен повести себя предполагаемым в заклинании образом и т.д.) (определения заклинания см. здесь: https://ru.wikipedia.org/wiki/Заклинание). В данном случае, однако, мы имеем дело с тщетной молитвой, с неудавшимся заклинанием, поскольку требуемое/вымаливаемое не происходит, день все равно наступает и на место Темной богини приходит Светлоокая. Заклинание смешивается с описанием и становится не обращением во вне, к другому объекту или человеку (например, даже простое повседневное «Иди к черту!» тоже является своего рода заклинанием, ответом на который должно быть действие со стороны другого человека), а вовнутрь, становится проекцией внутренней речи существа, осмысляющего происходящие с ним изменения. Ответа в форме действия не него нет, то есть происходит именно то, что должно произойти, и заклинание никак не воздействует на необратимость происходящего. Таким образом, форма этого произведения парадоксальна: это одновременно и внутренняя речь, объективированная вовне в форме призыва, требования, заклинания; и внешняя речь – призыв, заклинание – утратившая свою деятельно-преобразующую функцию (только намек на нее в самой форме обращения), и ставшая своего рода внутренним монологом о происходящем, хотя и ярко эмоционально окрашенным. В ней одновременно выражается и необходимость (необходимость смены дня и ночи, например), и несогласие, неприятие, нежелание, разочарование в этой необходимости (в форме ценностного противопоставления и отрицания, отказа: «не плыви, не лети, не приди, а сиди, замолчи, замолчи; замолчи!»).

Примечательно включение автором в текст произведения предисловия, буквально указывающего на возможные варианты интерпретации образов в тексте. Как рассматривать такую вставку? Можно намеренно отделить ее от основного, собственно художественного текста и учитывать при разборе просто в качестве пожелания автора, которое можно принимать к сведению при прочтении, а можно не принимать. Можно попытаться рассматривать предисловие в качестве части самого художественного произведения (на правах речи автора) и анализировать его соответствующим образом. Лично меня второй подход привлекает больше, поскольку кажется как более оправданным, так и более интересным.

С точки зрения этого подхода мне представляется необходимым рассматривать автора в качестве одного из действующих лиц повествования, наряду с двумя началами, от лица одного из которых произносится все заклинание. Но это действующее лицо дает нам в своем монологе как бы рефлексию всего произведения в целом, а также возможных способов его восприятия, то есть выстраивает определенную модель (несколько моделей) своих будущих читателей. При этом автор делает акцент на одной из интерпретаций, рассматривая ее как более необычную и интересную, и, тем самым, как бы приглашая читателя к мысленному диалогу, сравнению своего прочтения с авторским.

Эта интерпретация заключается в том, что всех действующих лиц произведения предлагается рассматривать в качестве аспектов, сторон, частей «некоего высшего единства (если угодно, души писателя)». Предложенный мной выше анализ формы заклинательной части произведения как высказывания, направленного не вовне, но вовнутрь говорящего персонажа, на первый взгляд, подтверждает такую интерпретацию. Но если учесть избранный нами подход к рассмотрению предисловия в качестве части художественного текста, то возникает вопрос: если сам авторский голос, эту интерпретацию озвучивающий, также должен рассматриваться в качестве одного из действующих персонажей, то не значит ли это, что сам автор, как персонаж, есть одна из сторон описываемого «высшего существа»? Иными словами, если автор говорит в произведении, что произведение может рассматриваться в качестве своего рода образного анализа его, автора, души, то не значит ли это, что сама фигура автора, чей голос мы слышим в произведении, также является лишь аспектом… души автора? Это чрезвычайно интересный, на мой взгляд, поворот, поскольку он раскрывает сущностную внесубъектность художественного высказывания: автор это одновременно

- и то, что в высказывании описывается (его «душа»),

- и то, что по отношению к высказыванию оказывается лишь его составной частью, причем в данном случае –

- как на уровне формы высказывания (наряду с другими элементами: героем, читателем),

- так и на уровне содержания (наряду с персонажами, их речью, описываемой ими действительностью и другими персонажами, т.д.).
перейти в каталог файлов


связь с админом