Главная страница

Опера пена дней (1981)


Скачать 120,5 Kb.
НазваниеОпера пена дней (1981)
Анкор49Opera.doc
Дата16.11.2016
Размер120,5 Kb.
Формат файлаdoc
Имя файла49Opera.doc
ТипДокументы
#5692
Каталогhappyluckymadinamardieva

С этим файлом связано 21 файл(ов). Среди них: Elinek_Elfrida_Pianistka_-_royallib_ru.pdf, ?art=125035&format=a4.pdf&lfrom=241867179, vinogradov_ispanskiijazik.rar, 2_errey_matt_1000_phrasal_verbs_in_context.pdf, 1_english_phrasal_verbs_pocket_english_red.pdf, Japanese_Graphics_Now_33.rar, 6_Academic_Vocabulary_in_Use.pdf, Krylova_Gordon_-_Sbornik_uprazhneny_po_grammat.pdf и ещё 11 файл(а).
Показать все связанные файлы
ОПЕРА «ПЕНА ДНЕЙ» (1981) 1

Опера – это жанр, который всегда притягивал меня, и если бы моя жизнь сложилась по-другому, то, скорее всего, я ничего кроме опер и не писал бы. Всю жизнь, вот буквально всю жизнь, мне больше всего хотелось сочинять оперы.

И когда я, где-то в конце 60-х, впервые прочитал роман Бориса Виана «Пена дней», у меня сразу же возникло желание написать оперу на этот сюжет – настолько мне всё это оказалось близким и по самой идее, и по образам, и по исключительной музыкальности самого романа, в общем, буквально по всему. Я тогда еще не знал, что Виан был не только великолепным писателем и великолепным поэтом, но был и не менее замечательным музыкантом. И его проза так же, как вот картины Пауля Клее, который, как известно, был и отличным художником, и хорошим скрипачом с высшим образование, всегда тоже полна музыки. Ведь и Виан был талантливым джазовым трубачом и отличным сочинителем совершенно блестящих шансон, почему и вся его проза оказалась такой поразительно музыкальной. На нее так же легко писать, как и на его стихи.

Кроме того, этот роман меня привлек еще и своей высокой эмоциональной напряженностью. Я думаю, прав был Рамон Кено, который сказал, что «Пена дней» это самый пронзительный из всех романов о любви. Действительно, в нем есть именно какая-то очень натянутая струна, невероятно натянутая, постоянно звенящая. Напряженный роман. Очень напряженный. И еще одна сторона романа была интересна для меня – это его особый, не дешевый какой-то, а настоящий сложный психологический сюрреализм – тот сюрреализм, который есть в некоторых вещах Достоевского, особенно поздних его сочинениях, или еще, может быть, больше у Гоголя в его «Петербургских повестях», в той же «Шинели» и особенно в «Носе» – чисто сюрреалистической, по-моему, повести. И вот таким же сюрреализмом буквально пронизано всё и в романе Виана. Мир, в котором живут его главные герои – эти молодые люди: Колен, Хлоя, Алиса, и Шик, – это современный страшный, жестокий, алогичный мир, мир бездуховный, и они на его фоне – как четыре чистых детских души, как дети, которые в этом мире не могут понять ни его логики, ни его смысла, ни всего этого абсурдного существования. Но при всем этом, никакая грязь не может их даже коснуться: они – удивительная чистота. Герои эти, все до одного, гибнут у Виана – это трагический роман, но их чистота не может погибнуть – она для меня вечна и прекрасна.

Удивительно, каким образом Виан, не будучи профессиональным писателем и, практически, каждый день, работая в каком-то техническом бюро инженером-вычислителем, написал в свои двадцать четыре года такой поразительный по глубине роман и, я считаю, вечный по своей литературной и художественной ценности.

Что еще привлекло меня в этом романе? Наверное, и обилие аллюзий, которые он вызывает. Например, с Тристаном и Изольдой в той же 9-ой картине, когда смертельно больная Хлоя просит Колена рассказать ей историю этой романтической любви, и Колен читает ей те страницы из книги о Тристане и Изольде, на которых Изольда узнает о смерти Тристана и говорит, что жизнь без него не имеет для нее теперь никакого смысла, что она должна умереть. В романе – это прямая аллюзия с душевным состоянием Ко­ле­на: он ведь тоже не сможет и не захочет жить без Хлои, потому что и для него мир без Хлои, без её любви будет совершенно и пустым, и бессмысленным.

Не случайно, когда в Париже ставили оперу, я попросил дать мне на роль Хлои певицу, которая считается хорошей Мелизандой. Ведь и Хлоя и Мелизанда – это образы, пришедшие в жизнь неизвестно откуда. Они не имеют биографии. Они как будто возникают из тайны и в тайне опять исчезают. И если в романе Алиса – это женский образ вполне реальный, взятый из нашей жизни, то Хлоя для меня – это уже как будто бы существо из другого мира – хрупкого, нежного. Ведь она даже и умирает-то здесь от какой-то странной, совсем неземной болезни – в её легком растет огромный цветок кувшинки, и единственное лекарство, которое хотя бы немного облегчает эту смертельную болезнь – это цветы, это море цветов, которые должны её окружать. И Колен тратит все свои последние деньги, покупая ей эти цветы, но смерть всё равно забирает от него Хлою.

Когда я начал работать над оперой, то прежде всего думал о том, как мне выстроить сценическую драматургию, потому что в романе Виана отсутствовало какое бы то ни было театральное деление материала на отдельные акты и, тем более, отдельные мизансцены. Иногда даже и текста сильно не хватало: у Виана были большу­­щие, огромные важные главы с самым разным текстом, но при этом вообще не было ни одного диалога. Откуда их бы­ло взять? Сам писать я не хотел. Пришлось пойти на очень большой лите­ратурный монтаж и ввести довольно много стихотворных текстов из других сочинений Бориса Виана, в частности и из его шансон. И это, по-своему, было даже необходимо – это давало важные и естественные аллюзии и на самого Виана – великолепного шансонье, и на тот музыкальный мир, в котором разворачиваются основные события романа. И поэтому даже вся опера начинается не обычной увертюрой, а почти легкомысленной шансон, песенкой (Колен всё время напевает её и бреясь в ванной комнате, и потом, завязывая галстук перед зеркалом), которая, однако ведь, и текстом, и настроением сразу же дает нам ключ ко всему, что будет происходить дальше, вплоть до самого конца оперы:

Ваш автобус под носом ушел,

По вашим ногам кто-то грубо прошел...

А в газетах кошмары сплошь –

Убийства, насилье, грабеж,

И полиция делает вид,

Что на поиски вора спешит.

На барахолке честь продают за грош...

Ах, как жить было бы грустно,

Если бы нельзя было петь!..

Или возьмите всю первую сцену, где с самого начала перемешано и реальное и абсурдное, но при этом весь текст ложится, практически, на один и тот же вальс; особенно важна здесь, по-моему, такая как бы quasi-пародийность вальсовых интонаций, вальсовой структуры в хоре на «Катке Молитор» – это всё необходимые аллюзии, они указывают нам на мир примитивный, на мир пошлый, на ту чисто животную, если хотите, разгульную радость, которой многие из нас пытаются заслониться от всего высокого, прекрасного, что есть только в истинной любви, в истинной духовности. И то же самое вы найдете в песне полицейских (кстати, самый нарочито вульгарный текст у Виана, и сделан он им таким, конечно, неслучайно): перед тем как убить хорошего и чистого юношу Шика, полицейские хором поют бодрую, идиотскую, маршевую песню (здесь у меня есть очень ясная аллюзия на такие как бы quasi-марионеточные мар­­шевые интонации через краску трех флейт пикколо), в которую я намеренно ввел даже несколько каких-то и очень пошлых эстрадных интонаций.

Из других текстовых введений важно серьезное стихотворение Ви­ана в последнем интермеццо, которое поет маленькая, бедно одетая, непонятно откуда возникшая на сцене девочка (вокруг пустой мертвый город, вдали бледное солнце, усеянное большими черными пятнами – совершенно сюрреалистический текст):

В переулке укромном

У окна навзрыд рыдал

Двухсотлетний младенец,

Что из люльки упал...

В переулке укромном

Острием гильотины

Обрезали сигары

Для папаши Алины...

Чертовски странный переулок!

Там всё мертво кругом...

Еще мне, как я уже говорил, понадобились тексты не из сочинений Виана. Один из них даже я искал несколько лет подряд, наверное, лет шесть, и нашел я его в книге религиозных песен – это анонимный текст песни о Христе, написанный очень много веков назад:

С рассветных дней нас милость ждет Господня,

И мы к Спасителю идем...

Он сад земной, как рая отраженье,

От мрака ограждал,

Сердца людские, тайну тайн творенья,

Бессмертными создал.

В опере, в самом конце, – это песня одиннадцати слепых девочек из приюта Юлиана Заступника.

Еще были взяты тексты из католического реквиема – Agnus Dei и Requiem aeterna – это для тринадцатой картины, затем также тексты из мессы – Credo и Gloria (вторая картина) и тоже для тринадцатой картины – текст молитвы тенора из похоронной службы.

Роман свой Виан, как вы знаете, начал писать еще во время Второй мировой войны и закончил его где-то 46 году.

Главная линия романа – это конфликт мечты – красивой, почти детской сказки и страшной нашей повседневности, то есть, с одной стороны, любовь, человеческая, если хотите, теплота, мир юношеской еще наивной, может быть, чистоты и нежности, а с другой – это отвратительность животной бессмысленной жизни, её дикая подлость, ханжество, цинизм и так далее. У Виана его молодые герои живут как бы в придуманном ими самими времени: они не видят жизни и потому, когда непосредственно сталкиваются с ней, окунаются, так сказать, в эту кошмарную “пену жизни”, они не могут постоять за себя, и, конечно, все погибают, все тонут в этой пене. Но при этом, несмотря на всю придуманность их мира, они, всё-таки, по-настоящему живые люди. И, наоборот, все, кто их окружает, это как раз всё как бы полуживое, полумеханическое. Например, Директор завода или Аптекарь, или Пегас и так далее. В них есть только часть того, что мы воспринимаем как жизнь – это слова, движения, но всё остальное в них бессмысленно, и потому ненужное для жизни и абсолютно чуждое ей.

Еще одна линия в романе, которая показалась мне важной, и потому я сохранил её – это сказочные, но одновременно, всё-таки, и сюрреалистические персонажи – Кот и Мышь. В опере они не поют, а только говорят. Образ Мыши примыкает к линии главных героев – она здесь как символ любви и верности. И наоборот, Кот – это символ жестокости, символ бездушной гильотины... когда приходит смерть к Колену, Мышь отказывается от жизни и добровольно кладет свою голову в пасть Коту. “Он несчастен, – говорит она о Колене, – и я не могу вынести этого”. Но и Кот, кстати, сам по себе не способен на убийство, в отличие, скажем, от полицейских-марионеток. Он только орудие смерти2 и какая-то еще аллюзия на сытых и самодовольных, которые готовы буквально распять вас, лишь бы не был нарушен их покой... В тот момент, когда одна из одиннадцати слепых девочек случайно наступает на хвост Кота, его челюсти смыкаются, откусывают голову Мыши. И этим всё и заканчивается. Выглядит это всё на сцене довольно страшно. В опере вообще образ гильотины играет большую роль второго плана. В парижской постановке восьмой картины («Аптека») художник-декоратор Тадеуш Кантор даже сделал огромную, буквально во всю сцену, гильотину, и это только для того, чтобы разрубить рецепт на лекарство для Хлои, который подает Аптекарю Колен. Здесь всё связано с игрой слов во французском языке “exe­­­cuter” и “ordonans”, которые имеют двойной смысл – выполнить то, что написано в рецепте и осуществить приговор, обезглавить кого-то. И вот эта игра слов, очевидно, и дала возможность режиссеру Жан Клоду Фалль придумать образ гигантской гильотины, который как бы находит свое продолжение в страшных смыкающихся челюстях Кота.

В опере три действия, четырнадцать картин и пять интермеццо. Всё интермеццо – это обрисовка соответствующей окружающей обстановки и одновременно создание и какого-то конкретного психологического настроения. Сюжетная линия в интермеццо, если и развивается, то очень незначительно. Исключение – только два последние интермеццо, то есть четвертое и пятое. Но особенно четвертое, потому что здесь происходит первый и очень важный перелом всего действия.

Интермеццо перед второй картиной – улица, ветер сухой и сильный – это, конечно, символика, но символика, так сказать, “реальная”, с которой непосредственно связано и всё напряженное состояние реального человека – Колена (он с тревогой ждет своей первой встречи с Хлоей).

Четвертое интермеццо – самое, как я уже сказал, драматургически важное – оно идет перед восьмой картиной, – и это, напротив, символика уже чисто сюрреалистическая: широкий такой канал с мутной водой, в которой тянутся много-много длинных нитей полусвернувшейся крови, здесь же плы­вут клочья полуразложившейся человеческой кожи, бинты в виде колец и, наконец, человеческий огромный глаз, который всё время вращается, движется и затем вдруг исчезает под широкой простыней окровавленной ваты “мягкой, как больная медуза”. Здесь всё связано со смертельной болезнью Хлои и страхом за неё Колена. Музыка вся тяжелая, мрачная, страшная.

А пятое интермеццо, тоже очень важное в драматургическом отношении – это трагическая гибель Алисы. Ей необходимо сжечь все книги Партра и вырвать, таким образом, из-под его влияния своего возлюбленного Шика. Она говорит: “...Так как Шик не желает, чтобы я жила с ним, я сейчас убью Партра и сожгу все его книги! И все те, кто продавал книги Партра Шику, умрут, а их магазины сгорят!”. Но, к несчастью, она и сама погибает в большом и черном пламени этого пожара, и в центре страшной кучи пепла остается только сверкающий свет, но сверкающий намного ярче этого черного пламени. В оркестре здесь, начиная с шестидесятого такта3, полный обвал, полный слом и затем сразу большая, на несколько тактов, секвенция, о которой мне говорили еще в Париже, что она здесь как почти прямая аллюзия на тему Dies irae...

Либретто я писал с самого начала на французском языке и только потом сделал редакцию для русской постановки. Многое из романа здесь не включено – меня больше привлекала чисто интимная сторона сюжета, то есть в основном лирические мотивы и лирические герои. Поэтому я, кстати, и назвал свою оперу “лирической драмой”. И несмотря на то, что в опере предостаточно и других действующих лиц, на самом деле и прежде всего это опера–дуэт – опера только Хлои и Колена. Всё остальное здесь – только дополняющий материал, который только дорисовывает и оттеняет главное – трагическую, высокую любовь и душевную чистоту этих двух молодых людей. Но тем не менее, здесь есть и всё, что бывает обычно в операх, то есть и арии, и дуэты, и ансамбли, и хоры, и даже лейтмотив любви, и другие сквозные музыкальные символы. Это в основном множество аллюзий на джазовую музыку и на шансон: практически, все сочинения Дюка Эллингтона, о которых говорится в романе Виана, процитированы и в моей опере.

Оркестр обычный – по три инструмента. Но к нему добавлена группа джазовых инструментов, потому что писать эту оперу, не делая никаких аллюзий с джазом, было нельзя: во-первых, Виан был прекрасным джазистом (да я и сам люблю хороший джаз); во-вторых, в романе Эллингтон, точнее его музыка – это как бы еще одна из героинь романа и можно даже сказать центральная; и наконец, Хлоя, она появляется впервые на сцене именно из музыки Эллингтона4. (Когда Хлоя называет свое имя Колену, в этот момент начинает звучать музыка эллингтоновской «Хлои», и Колен спрашивает её, не из этой ли музыки она появилась5.) Мелодия Эллингтона здесь буквально состоит из трех нот: си-бемоль – ля – соль, и они почти всё время звучат только у электрогитары – важная мотивная и тембровая характеристика Хлои. В романе есть даже такая фраза, которую Виан выписал в своем ироническом предисловии (а я перенес её в центральную дуэтную сцену6): “На свете есть только две вещи, которые что-то стоят: это любовь с красивой девушкой и музыка Дюка Эллингтона. Всё прочее должно исчезнуть, как безобразное”. И поэтому я счел возможным и даже необходимым ввести в оперу ряд цитат из сочинений Дюка Эллингтона, тем более что это для меня композитор, который, безусловно, обладал замечательным мелодическим дарованием. И поэтому же и вся сцена свадьбы Колена и Хлои, она почти целиком проходит в опере под музыку эллингтоновской «Хлои».

– Но это не столько музыка Эллингтона, сколько больше ваши импровизации на нее.

– Да, здесь есть, конечно, изменения... Например, цитата, которая мной введена в седьмую картину, в центр второго акта7 – это только тема Эллингтона у трубы и затем её начальная гармонизация, но всё остальное – все эти контрапункты, джазовые импровизации – они все написаны мной...

– А не лучше было бы не выписывать такие импровизации? По-моему, любая запись импровизации всегда как-то обескровливает джазовую ткань.

– Это, конечно, правильно. И я тоже так думаю. Безусловно. Но всё же, согласитесь: рассчитывать на то, что в оперном оркестре всегда найдутся музыканты, способные к настоящей джазовой импровизации, едва ли было можно. Конечно, если будут другие постановки этой оперы, лучше, чтобы эти разделы, всё-таки, импровизировались настоящим джазовым пианистом, а не игрались по нотам...

И то же самое есть у меня в первом акте, когда Шик приходит к Колену, и тот объясняет ему устройство изобретенного им музыкального аппарата под названием “пианококтейль” (это рояль, который готовит коктейли в соответствии с тем или иным типом гармонии, ритма и так далее, что как бы заложено в его программу)8, а потом садится и начинает играть импровизацию на тему Эллингтона. Лучше всего, чтобы пианист здесь брал только начало и конец моей музыки, ну, и еще, конечно, учитывал само общее пространство записанной импровизации как общую структурную идею, но играл бы её абсолютно свободно, с полным самовыражением и только в конце, постепенно, переходил на то, что записано в моей импровизации – иначе нельзя будет перейти к вступлению следующей картины, к тому, что скажет Колен, запоет Шик и так далее.

К счастью, всё это было и в парижской постановке, и в пермской постановке.

Оркестр как масса, он, как правило, нигде не используется у меня, и почти нигде не аккомпанирует солистам, то есть, в принципе, это самостоятельный музыкальный пласт оперы. В нем очень много собственного материала. Это тот оркестр, который, например, есть у Дебюсси и у Вагнера. Но, естественно, я говорю только о сходстве по функции, а не по письму или, там, по манере инструментовки.

Какой у меня здесь язык: русский, французский, немецкий или международный – я не знаю, но это тот язык, которым я писал и свой Реквием, и «На снежном костре» и многие другие свои сочинения. И при всех своих аллюзиях музыка оперы, по-моему, не имеет никакой специфической национальной краски. Тем более, что и сама тема оперы – это вечная и достаточно интернациональная, так сказать, тема чистой и искренней любви.

В оркестре много инструментов, которые отчасти даже персонифицированы. Поэтому, например, в любовных сценах здесь особенно важными оказываются и тембр солирующей скрипки, и тембр солирующей виолончели, и тембр электрической гитары.

В целом, если говорить о музыкальном языке оперы, то здесь сосуществуют два пласта: первый пласт – это язык людей, которые буквально живут, как дети, – они наивны, они чисты, они нежны, их совершенно не интересует вся окружающая жизнь, они попросту не видят ни её самой, ни того реального зла, который в конце концов убивает каждого из них; и второй пласт – это уже язык, практически, механических существ – бездушных людей, людей-марионеток и это еще и язык разных странных вещей, животных – то полуреальных, то полунереальных, – которые окружают Колена и Хлою. И поэтому в опере есть письмо собственно вокальное, предназначенное только для Колена, Хлои, для Алисы и Шика, и письмо только чуть-чуть вокальное – это у Николая – человека, который находится как бы между миром живых людей и людей-марионеток – он и шофер, и слуга, но он и настоящий друг Колена. Другие персонажи – люди-марионетки – это Директор военного завода, это доктор Манжманш, это Аптекарь – они подаются через совершенно иную речь как бы механическую и даже, можно сказать, антивокальную. Возьмите хотя бы того же Директора завода – он всё время поет на одной и той же ноте, то есть как какая-нибудь механическая мертвая кукла, и лишь в конце его партии появляется что-то чуть-чуть человеческое, чуть-чуть мелодическое. И так же все полицейские: у них нет никакого лица – всё стерто. Недаром Виан назвал их “Первый Дуглас”, “Второй Дуглас” и так далее. И тексты их бессмысленны, и музыкальный язык их у меня соответствующий – такой песенно-танцева­ль­­ный примитив и к тому же не в луч­ших эстрадных традициях. Другое дело, правда, Сенешаль полиции – у него труднейшая партия. Здесь нужен певец, владеющий quasi-итальянской манерой ариозного пения, причем пения очень виртуозного, с сильным, с очень сильным, голосом и огромным диапазоном.

И есть в опере и еще одна совсем другая манера пения – это a- cappella хора слепых девочек в самом конце оперы. Она внешне тоже довольно простая, даже где-то совершенно элементарная, но это простота очень высокого смысла – простота искренней детской молитвы, обращенной к Иисусу. Здесь, кстати, я выбрал для её сопровождения и совершенно чистые тембры деревянных духовых – гобой, флейта. Гобой здесь как пастуший рожок: Господь как бы собирает свое стадо, сзывает своих агнцев. И еще здесь же в драматургическом плане исключительно важно выдержанное в течение восьми тактов тихое звучание ре-мажорного аккорда, который сам никак не меняется в течение этих тактов и только на его фоне звучит тихая, как бы прощальная игра флейты. Здесь много грусти, которую я так люблю у Шуберта. Опера по музыке с ним, конечно, не имеет ничего общего, но по своему характеру последние такты оперы где-то в общем близки его духу так же, как скажем, последние такты моего Скрипичного концерта.

В этой заключительной сцене очень важным было для меня также свести вместе и три разных по краске музыкальных пласта, потому что окончательное решение всей драматургической идеи оперы у меня резко расходится с тем, как завершает свой роман Борис Виан. Мне казалось тогда и также кажется и сегодня, что не может быть у жизни такого беспросветного и бессмысленного существования и такого страшного финала, и не должно быть в ней никакого, даже самого маломальского, торжества зла. Выход всегда есть... Так вот, весь финал моей оперы – это мой ответ Виану, и всем, кто стоит за ним в романе, в частности тому же Сартру и ему подобным “безверам”. Для меня песня слепых девочек здесь, эти их слова: “С рассветных дней нас милость ждет Господня, и мы к Спасителю идем...” – они для меня как символ единственно правильного пути. Поэтому и музыка здесь очень спокойная, светлая, а не громогласная. Она несколько, по-моему, даже похожа на какую-то детскую колыбельную. Мы все должны жить как дети: с их искренней верой в любовь, в сказку, жить чисто. Песня здесь, конечно, главный пласт. Второй важный пласт – это мелодия гобоя, о которой я уже говорил, её пасторальные, очень светлые краски – звучание немножко как бы отрешенное ото всего. И, наконец, вот третий момент, третий пласт, он тоже очень здесь важный и тоже играющий, безусловно, роль определенного музыкального символа – это удары колокола – такие почти мрачные низкие удары и тут же как бы расплывающееся вокруг них облако обертонов от удара тамтама.


– Этот колокол – вестник неизбежного высшего суда?

– Не знаю, я как-то об этом не думал...

Здесь в целом получается почти стереофоническое и, как это ни странно, то есть несмотря на всю эту довольно тяжелую краску колокола, и очень разреженное музыкальное пространство (практически, в шесть октав); и здесь, в общем музыкальном звучании возможна, если хотите, еще одна, как бы самая главная и самая у вас развернутая аллюзия: весь этот финал оперы – это как бы всеобщая, так сказать, даже вселенская молитва.

Это мой финал и это мой ответ на все вопросы виановского романа...

Когда я добавлял элементы, которых здесь нет у Виана – службу церковную, последнюю песню слепых девочек, – я, конечно, понимал, что это напрочь меняет общую концепцию его романа. Но это же совершенно нормально, потому что каждый художник имеет право на свою собственную позицию. Но при этом здесь нет и никакого моделирования, я не люблю этого, здесь нет ничего ритуально-ортодоксального, этого здесь совсем нет и его не надо у меня искать никогда. Мне всё равно совершенно: католическая или православная литургия идет у меня в опере – это абсолютно не важно. Мне важно, что здесь поется вот этот текст, который есть в AgnusDei, что поет его хор, мне важны здесь комментарии этого солиста тенора, который за сценой читает службу, потому что это смысловой фон, это подтекст, на котором происходит весь этот диалог Колена и Христа; и мне важно, что здесь есть своего рода четыре элемента пространства: Христос, Колен – это две разных, конечно, контрастных линии даже по вокальному письму; еще хор a cappella, который долго поет здесь и составляет, так сказать, музыкальный базис всего, основу всей картины; и есть этот голос за сценой, который читает куски литургии и в этой литургии упоминает имя Хлои. Это не просто какая-то литургия вообще – это литургия по Хлое. И потом есть и еще, пожалуй, один план, тоже комментарий, своего рода, – его дают Кот и Мышь: остаются одни ударные инструменты и два актера, которые здесь не поют, а говорят – это как будто-то бы второй диалог, и он как бы про­дол­жает диалог Колена и Христа (я не могу сказать, что он ему противо­по­став­ля­ется – это оба диалога о смерти). А вывод из этих двух диалогов дает за­клю­чительный хор, который только подытоживает то, что связано с этими двумя диалогами. Это всё так же, как у меня постепенно сближаются два по­ляр­ных элемента в “Голубой тетради”: Хармс – Введенский, то есть му­зы­ка, которая рассказывается и музыка, которую певица поет всё время, а потом это всё объединяется в последней части.

Еще я хотел бы добавить к разговору о вокальном языке оперы следующее: при всем различии манеры вокального письма для Колена и Хлои, для Алисы и для Шика, оно, всё-таки, у них нарочито сближено: ни у кого из них здесь нет больших развернутых характеристик и нет какой-то особой разницы в вокальном характере. Такая вокальная близость, по-моему, хорошо особенно слышна в одиннадцатой картине, когда происходит трагический разговор Алисы и Колена недалеко от постели спящей и смертельно больной Хлои: они оба жалеют о том, что не встретились раньше, потому что с первой минуты своего знакомства оба чувствовали, что почти идеально подходят друг другу в этой жизни9. И вот параллельно этому диалогу, многократно проходит тема Хлои у электрогитары, но вы не ощущаете никакого контраста или конфликта между всеми музыкальными линиями, потому что и по тексту, и по музыке здесь нет никакой грязи, совершенно никакой грязи, а есть только чистая любовь, сожаление и взаимное сострадание...

В опере всё начинается совершенно безоблачно и очень постепенно.

Первый акт это фактически только большая развернута увертюра из трех картин: всё действие начинается и происходит только во втором акте. А третий акт – это по существу только эпилог-развязка всех сложившихся событий. Первый акт: Колен бреется, думает о том, чем угостить Шика; приходит Шик, Колен рассказывает ему историю о том, как его слуга Николай поймал угря из водопроводного крана на ананас и потом приготовил из него чудный паштет; затем Колен демонстрирует Шику свой “пианококтейль”; потом Шик рассказывает, как он встретил Алису на лекции Жан-Соль Партра (это не задействованный на сцене персонаж, который у самого Виана не без иронии символизирует Жан-Поля Сартра – лидера французской литературы сороковых годов10. Он, кстати, в опере тоже один из символов, так сказать, деструктивного типа); потом Шик приглашает Колена пойти на каток. Колен спешит на «Каток Молитор» и весь путь гадает об имени своей будущей возлюбленной, но встречает он там только свою старую приятельницу Изис, которая приглашает его на вечеринку. И вот только здесь, в третьей картине в доме «У Изис», он, наконец, встречает впервые Хлою. И финал первого акта – их первое свидание, он совершенно чистый, нежный по своему музыкальному звучанию. Здесь возникает первый страшный контраст мира чистоты, любви и мира сюрреалистического: они идут по городу, видят страшные вокруг витрины (здесь у Виана нарочно даны такие как бы исключительно сюрреалистические видения: Мясник, который обезглавливает маленьких детей – витрина пропаганды Общественной благотворительности; молодая женщина, лежащая на матрасе, грудь которой специальный аппарат расчесывает длинными щетками, а на табличке написано: “Берегите вашу обувь, применяя крем «Антипод преподобного Шарля» и так далее.) В общем, много такой жесткой иронии, того, что называют “черным юмором”. Но в целом всё первое действие идет, всё-таки, как спокойная экспозиция, как длинная развернутая прелюдия.

Второй акт – всё поднимается на совершенно другую высоту – очень напряженную и выразительную.

Третий акт – самый развернутый – это трагический финал (здесь погибают все главные герои и Мышь) и совершено сюрреалистический образ мира, который их окружает.

Опера, как я уже сказал, во многом является оперой-дуэтом, потому что все её основные сцены – седьмая, девятая и одиннадцатая картины – это сцены-дуэты: седьмая – большой дуэт Колена и Хлои, девятая – большой дуэт Колена и Хлои, одиннадцатая – большой дуэт Алисы и Колена.

В опере преобладает сквозное действие, но есть и отдельные почти самостоятельные номера. Например, довольно большой монолог Колена в начале четвертой картины (Колен здесь ожидает Хлою и размышляет о том, куда можно её пригласить); или, правда уже небольшое, но зато драматургически очень важное ариозо Хлои в конце седьмой картины – это её рассказ об этом горном санатории, о снеге и снежных городах, об операции, где из её легкого извлекают эту страшную болезнь – цветок кувшинки с огромным длинным стеблем. Это ариозо, по существу, как тихая кульминация второго акта. И когда Хлоя говорит о том, как много было яркого чистого солнца в горах, наступает очень важный музыкальный момент – тихо выплывает ре–мажорный аккорд и его светлая краска постепенно окрашивает весь конец седьмой картины; кроме того, относительно замкнутыми номерами оперы можно считать и quasi-арию Колена, когда он читает текст из истории Тристана и Изольды (здесь, кстати, я ввел вагнеровский мотив “томления”, но, правда, с другой, почти джазовой краской – он всё время проходит у саксофонов, труб и тромбонов), и большой монолог Алисы из предпоследнего интермеццо – сцена пожара в книжном магазине. Это, по существу, уже не только её монолог, но и настоящая ария.

– Насколько я понял, в романе Виана явно прослеживается антиклерикальная направленность всей драматургии, можно сказать, даже подчеркивается идея абсолютного безверия, а отсюда и связанная с ним пессимистическая тональность в решении всех поставленных проблем. А в музыке оперы, несмотря на гибель её главных героев, такой всеподавляющей безнадежности, всё-таки, нет. И ваш Христос – это не черный Антихрист Виана, а именно Спаситель – единственно возможный путь...

– Об этом трудно говорить с такой уж прямотой...

Я много лет жил этой оперой. И здесь многое получилось не так, как это складывается в романе. Но вы, конечно, правы: здесь нет в самом деле никакого ощущения какой-то безнадежности, хотя это и трагическое сочинение. И мой Христос, в этой картине смерти Хлои, он, скорее, уставший от нашей грязи и лжи, может быть, даже несколько разочаровавшийся тем, что всё, почти всё, ради чего он пошел на крест, оказалось бесполезным, забытым и даже растоптанным. Но всё равно, этот Христос дан у меня без всякой иронии и антиклерикальности в отличие от виановского. И по музыке сразу становится ясно, где говорит Антихрист и где Христос, хотя самой партии Христа и нет в опере. И письмо здесь в партии антихриста – это только обрывистые реплики, всё время небольшие, обрывистые и короткие реплики, очень холодные и очень циничные. Когда Колен со страшной болью произносит эти страшные слова: “Хлоя мертва...”, – то в ответ он же слышит насмешливую и совсем бездушную фразу, которую никогда истинный Иисус и не смог бы произнести: “Вы знаете, я привык, и я не реагирую так” – или чуть дальше: “Почему вы не дали больше денег на похороны?”. И обратите внимание, что вся манера вокальной речи “Антииисуса” – письмо абсолютно далекое от того, которое было всегда связано с ним в церковной музыке. Все его фразы здесь исключительно короткие, они как бы оборванные, с очень неровным ритмическим рисунком, и еще здесь много диссонансных скачков, и много хроматики, а это, конечно, никак не может быть связано с обликом истинного Христа.

Его присутствие здесь косвенное, но оно очень ощутимо в момент, когда за сценой вы слышите хор, исполняющий великолепное Agnus Dei из католического Реквиема, прекрасный, возвышенный, очень строгий, очень светлый ре-мажорный хорал.

– Всё время Ре мажор.

– Да. Для меня эта краска света и чистоты во всех моих сочинениях.

– В этой сцене поют два тенора: один – Колен на сцене, другой – молитва за сценой. Причем в интонационном материале обоих теноров есть и явно общие элементы. Кто же из них настоящий Колен?

– Они оба настоящие. Но просто один из них всё еще здесь, на земле, и этот Колен ощущает только один страх и бессмысленность своей жизни без Хлои, и поэтому он, естественно, не видит, кто пред ним распят на этом страшном черном кресте. А другой – это Колен, для которого смерть Хлои – это путь в вечную жизнь, поэтому он просит Господа отрыть Себя для Хлои, взять её на небеса.


– У вас был заказ на эту оперу?

– Нет, никакого заказа не было. Просто, когда я в 79 году приехал во Францию на премьеру «Concerto piccolo», то мне сказали, что директор оперы Бернард Лефор хотел бы со мной оговорить о «Пене дней». Откуда он узнал, что я уже работаю над ней, я не знаю, хотя и подозреваю, что, скорее всего, это дело рук Николая Сноумен: он знал о моих замыслах и к тому же имел большие связи в то время в Париже. Он сказал, что если я закончу оперу в 81 году, то в 83-м он сможет её поставить в Париже. Но потом к власти пришел Миттеран, который повсюду сменил чиновников, и в том числе музыкальных, и на место Лефора был поставлен Массимо Боджанкино. С ним я, к счастью, тоже был знаком (до этого он был директором La Scala и несколько раз приезжал в Москву по поводу постановки оперы Луиджи Ноно, которую должен был делать в Милане Юрий Любимов), и поэтому я просто позвонил в Оперу, он тут же согласился меня принять, и когда я пришел к нему, то он сказал, что несмотря на все финансовые трудности, он не отказывается от этого проекта, и предложил мне сразу посмотреть и сцену «Opera Comique» – Salle Favart и сцену «Grand opera» – Palais Garnier и выбрать то, что мне больше подойдет. Он мне дал в провожатые человека, который отлично знал все подробности расположения и кулис, и оркестровой ямы, и самих залов. И когда я пришел в «Комическую оперу», то увидел, что там Жан-Пьер Понель репетирует «Травиату» Верди (а «Травиата», конечно, имеет прямые аллюзии с историей Колена и Хлои, не случайно сам Виан один раз в своем романе даже называет Хлою "Дама с камелиями"), и я решил, что это перст судьбы... Тем более, другая сцена, «Grand opera» мне показалась слишком большой: что собственно могут делать, казалось бы, на такой большой сцене, как сцена Palais Garnier, два актера в дуэтных сценах, которых большинство в моей опере. И к тому же акустика этого Salle Favart, старинного театра «Opera Comique» совершенно изумительная. Но вот в оценке ямы я сделал грубую ошибку: мне показалось, что яма достаточно большая, но очень ошибся, и потому при постановке оперы пришлось дополнительно использовать целых четыре ложи для ударных и меди.


– Вам понравилась работа художника?

– Нет. Как раз декорации и костюмы мне не понравились.


– А режиссерская работа?

– Здесь всё было хорошо. Жан-Клод Фалль оказался очень талантливым режиссером. Но он режиссер, которому очевидно лучше удаются трагические вещи (как раз незадолго до моей оперы «Пена дней» он поставил очень напряженную пьесу Самюэля Беккета), поэтому он прекрасно поставил в опере третий акт. Замечательно. И хорошо сделал второй. Но в первом акте он явно ничего не понял и поставил его плохо. Я помню, что кто-то из критиков написал по этому поводу, что режиссер вошел в оперу только с середины второго акта. И действительно, именно начиная со второго акта, режиссура была великолепна и полностью соответствовала музыке.

Но в целом я был очень доволен и постановкой, и музыкальным исполнением. Певцы были прекрасные. Особенно Вероника Дьеччи и Терри Дран, которые пели главные роли. И очень хороший был молодой дирижер англичанин Джон Бурдекин, который великолепно провел все спектакли оперы. В Париже было пять спектаклей, поскольку это система вообще парижской сцены: выпускают пачку спектаклей, а потом обязательно ставят уже другую оперу.


– А пермская постановка вам понравилась?

– Тоже очень хорошая. И даже в чем-то более близкая моей музыке, чем парижская. И очень хорошие солисты. Особенно Татьяна Полуэктова, которая пела Хлою, и Виктор Савалей, певший Колена, – два прекрасных солиста.


– А постановка Голода?

– Вячеслав Голод, как я узнал позднее, впервые тогда работал в опере, и тем не менее, сделал постановку талантливо и очень близко к моей музыке. И что было еще здесь важно для меня, так это минимум купюр. В Париже их было гораздо больше.


– А с первым актом он справился?

– Да. Мне кажется, что они нашли здесь хорошее решение.


– А что вас не удовлетворяло в парижской постановке первого акта?

– Мне казалось, что режиссер просто не знает, что делать с солистами на сцене, и еще мне не понравились очень тяжелые декорации. Опера по музыке легкая, несмотря на всю её серьезность, – и костюмы, и декорации, и к тому же вся гамма цветов, – они все должны быть совершенно иными. И, в принципе, здесь не должно быть проблем у режиссера, потому что в романе Виана очень точно описываются не только костюмы героев, но даже и их цветà. Мне кажется, что с этим необходимо считаться, – Виан прекрасно чувствовал всю цветовую гамму и не только отдельных костюмов, но и всего, так сказать, декоративного плана.

Мне хочется вообще, чтобы опера ставилась целиком, потому что в ней нет никаких длиннот. И например, вот то, что французы купировали в первом акте арию Николая – чтение этого нарочито идиотского рецепта из «Поваренной книги» Гуффе – это во многом нарушило общую драматургию оперы. И то же самое получилось при купировании всего конца сцены “На катке” – момент смерти конькобежца. И хорошо, что в Перми это не было вырезано.


– А как вы оцениваете работу осветителей?

– Свет и цвет – это то, что мне фактически здесь больше всего недоставало. Особенно в парижской и немецкой постановках11. Но в пермском варианте это опять же было сделано более удачно. Всё было хотя и лаконично, но очень тщательно выполнено. Они и в свете, и в декорациях очень точно почувствовали важность духовной стороны этого сочинения. Вся опера была поставлена под символом огромного креста, который всё время присутствует на сцене – это было очень точной находкой и художника, и режиссера.

– На премьере в Большом театре, по-моему, никаких противоречий между камерностью мизансцен и огромным пространством сцены не возникало, хотя вы опасались такого контраста в Париже.

– Да, это так. Но, всё-таки, здесь лучше всего какой-то средний вариант – большая оркестровая яма и не слишком большая сцена. Хотя, конечно, с другой стороны, в опере есть и сцены, которые просто требуют большого пространства. Так что, наверное, лучше всё же брать и большую оркестровую яму и достаточно большую сцену. А там, где это необходимо, “убирать” лишнее пространство за счет декораций и освещения.

Но самое главное – это всё же, чтобы режиссер всегда старался найти оптимальную связь между своим виденьем сценической драматургии и тем, что заложено в драматургии литературной и музыкальной. Это самое важное.



1 Фрагмент из первого издания книги «Признание Эдисона Денисова». М., 1998 ISBN 5-85285-183-3. © Шульгин Дмитрий Иосифович. По материалам бесед. Монографическое исследование, 1985-1997 гг. (полный вариант книги см. на сайте Д.И. Шульгина: http://dishulgin.narod.ru).

Второе издание – М., 2004 г. ISBN 5 – 85285 – 717 – 3. Издательский Дом «Композитор».

2 Кот предлагает Мыши положить голову в его пасть и ждать до тех пор, пока кто-нибудь не на­сту­­пит ему на хвост.

3 С шестьдесят третьего такта.

4 Знакомство Хлои с Коленом в гостях у Изис (Третья картина).

5 “... Вы аранжированы Дюком Эллингтоном?”

6 «У Колена» (Седьмая картина).

7 Момент, когда Хлоя просит Колена поставить его любимую пластинку.

8 “Я каждую ноту с напитком связал с каким-нибудь, или ликером, или настойкой. Правая педаль – это сбитые сливки, а левая педаль – кусочки льда. Для сельтерской воды нужна трель в верхнем регистре. Все дозы зависят от длительностей... Изменяя мелодии темп, ты можешь, если хочешь, и объем изменить напитка даже на сотую долю уменьшить его, чтобы получить напиток с учетом всех законов гармонии...”.

9 В первом интермеццо есть символический момент – Колен отправляется на каток и по дороге фантазирует: “Наверняка я встречу мою девушку завтра...Она будет одета в белый свитер и желтую юбку, а имя её Ал...”. На катке он знакомится с Алисой, невестой Шика, которая оказывается одета именно в белый свитер и желтую юбку.

10 В романе Виана есть и еще один персонаж такого же типа – герцогиня Симона де Бовуар, как литературный шарж на Симону де Бовуар.

11113 Премьера состоялась в «Gelsenkirchen».




перейти в каталог файлов
связь с админом