Главная страница
qrcode

П. Н. Краснов ненависть 2 3 белаяроссия 4 5 П. Н. Краснов ненависть настоящая книга


НазваниеП. Н. Краснов ненависть 2 3 белаяроссия 4 5 П. Н. Краснов ненависть настоящая книга
АнкорP N Krasnov - Nenavist 002.pdf
Дата27.01.2017
Формат файлаpdf
Имя файлаP_N_Krasnov_-_Nenavist_002.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#721
страница1 из 20
Каталогid216441083

С этим файлом связано 24 файл(ов). Среди них: Zaurbek_Aslanbekovich_Dautokov-Serebryakov.docx, P_N_Krasnov_-_Nenavist_002.pdf, Arkhivnaya_spravka_Shaytanov.pdf, Prokopiy_Kesariyskiy_Voyna_s_persami_Voyna_s.djvu, avanesov_v_g_ognevaya_podgotovka.pdf, Kovka_loshadi_i_bolezni_kopyt.pdf, sergey-mamontov-pohodyi-i-koni.pdf, Venkov_-_Vyoshenskoe_vosstanie.pdf, Volkov_Dnevniki_kazachikh_ofitserov.fb2, Val_Kavaleriyskie_obkhody_generala_Kaledina_191.pdf и ещё 14 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

П.Н. Краснов
НЕНАВИСТЬ

2

3
Б Е Л А Я Р О С С И Я
_____________________

4

5
П.Н. КРАСНОВ
НЕНАВИСТЬ
Настоящая книга набрана и отпечатана в апреле тысяча девятьсот тридцать четвертого года в количестве тысячи семи экземпляров, из коих семь на бумаге vеlin рur fil Nаvаrrе для книгоиздательства Е. Сияльской в типографии
S.N.I.Е., trеntе-dеux, ruе Mеnilmоntаnt
Bсе права сохранены за автором.
Tоus drоits rеsеrvеs.
Cоруright bу thе аuthоr
Кн-во Е. Сияльской
ПАРИЖ

6
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Гурочка проснулся от легкого стука. Он открыл глаза.
Был тот зимний ночной сумрак, когда отблески снега на крышах, падая на плоскую белую холщевую штору, разгоняют ночную темноту и дают приятное, ровное и будто печальное освещение комнаты. На полу у печки сидела Параша. Это она сбросила беремя сосновых дров и, открыв чугунную заслонку, накладывала дрова в печку.
Все в комнате было с самого раннего детства знакомо и изучено Гурочкой. В темноте угадывал Гурочка выпуклую гирлянду цветов и фруктов на черной дверце печки. Против
Гурия, у другой стены спал крепким сном его брат Ваня. За головою Гурия стоял его небольшой письменный стол, на нем лежала гора книг-учебников и сбоку крытый тюленем ранец со старыми порыжелыми плечевыми ремнями с медными кольцами.
Параша чиркнула спичку о заслонку и стала разжигать лучину растопок. В мерцающем, неровном пламени заходили, запрыгали по стене со старыми серыми в полоску обоями страшные, уродливые тени. Проста и бедна была обстановка гурочкиной комнаты. Желтой охрой крашеный пол облупился, и длинные белесые щели шли по нему. На простом
«тонетовском» стуле было сложено платье Гурочки, на другом таком же стуле лежало платье Вани.
Параша сунула пучок лучин в устье печки. Ярко вспыхнула бумага, весело затрещали cуxие дрова, пахнуло дымом и смолою.
«Да ведь у нас через десять дней Рождество», — подумал
Гурочка.
Он знал, что это называется «ассоциация идей». Запах смолы напомнил елку, а елка Рождество.
И уже нельзя было дальше спать. В мысли о Рождестве была совсем особая магия — вся душа Гурочки встрепенулась, как птичка с восходом солнца. И что-то радостное и прекрасное запело в его юной душе.

7
Параша, сидя на железном листе подле печки, подождала, пока не загудело в печке пламя, и не задрожала, дребезжа, внутренняя тонкая заслонка с квадратными вырезами-оконцами по низу. Тогда она встала, забрала платье молодых господ и ушла.
Гурочка думал: «Рождество подходит и как это оно так незаметно подкралось? Значит, вероятно, привезли уже и елки?
И повсюду в городе, на рынках, на Невском, у Думы, в
Гостином Дворе, на Конногвардейском бульваре — елки.
Целые леса елок. Во всех магазинах выставки игрушек и подарков. Надо пойти...». «С кем? Ну, конечно, с сестрой
Женей. Она такая чуткая и так они, брат и сестра, хорошо друг друга понимают...».
«Уроки — первый латинский — не спросят, вчера вызывали... Второй — русский — не боюсь, знаю... Третий —
Закон Божий... Ну, батюшку надо будет «заговорить». Пусть расскажет о елках... Откуда такой обычай?.. Чей он?.. Тяжело теперь батяне... В пятом их классе новая мода — быть неверующими... После Закона Божия — математика — урок
Гурочкина отца, прозванного гимназистами «косинусом». Папа вряд ли вызовет... Да, пожалуй, и cпевка будет, вот и не будет урока...
И сладкое чувство свободы, предпраздничного настроения и радости жизни вдруг охватило Гурочку. Он едва дождался прихода Параши с платьем и стал одеваться.
— Куда вы, барин?.. Еще только пол восьмого. Мамаша навряд ли встамши.
— Хочу, Параша, к рынку до уроков пробежать посмотреть, не привезли ли елки...
— И то... Надо быть, что и привезли.
Гурочка выбежал из комнаты.
***
Только начинало светать. В синих туманах тонули дали
Ивановской улицы. Было холодно. За ночь снег нападал и подбелил разъезженные улицы с пожелтевшими колеями.
Дворники дружно скребли железными скребками панели.
Пухлые грядки снега ложились поперек скользких

8 обледенелых плит. Кое-где уже было посыпано хрустящим под ногами желтым, речным песком.
На широкой и пустынной в этом месте Николаевской подувал ледяной ветерок с Семеновского плаца. Мороз крепко кусал за уши и за нос.
Желтые и скучные по улицам еще горели фонари и говорили о прошедшей длинной ночи. Уже издали увидал
Гурочка в белых волнах морозного тумана, парящих на холоду мелких крестьянских лошадок, низкие деревенские розвальни и елки. Он ускорил шаги.
У Косого рынка, с колоннами высокой галереи, с широкими отверстиями подвалов внизу, мужики выгружали елки. Пахнуло душистым лесным запахом моха и хвои.
Сладостно защемило сердце Гурочки.
В утреннем морозном воздухе редкие голоса звучали глухо. Низко опустив голову, тяжело и надрывно кашляла лошадь. Вдоль панелей настоящий лес вырастал. Елки — большие, в два человеческих роста — «вот такую бы нам!..», и маленькие, еле от земли видные, в пять коротеньких веток становились аллеями. Мохнатые лапы ветвей были задраны кверху и подвязаны мочалой. Целые горы елок без крестовин были навалены одна на другую. Лавочные молодцы в полушубках и белых холщевых передниках, в меховых шапках похаживали подле, похлопывали руками в кожаных однопалых, желтых рукавицах. У лестниц, ведущих в подвалы, стоймя стояли мороженые громадные осетры и белуги, в бочках в снегу, как в бриллиантовой россыпи, лежали судаки, стояли корзины с корюшкой и со снетками, и вкусно пахло мороженой рыбой. Рядом висели скотские туши, дыбились колоды свиней, и в берестяных лукошках грудами были навалены битые рябчики и тетерки.
Гурочка потоптался по елочным аллеям, увидал гимназиста - болгарина Рудагова, своего одноклассника, и пошел с ним в гимназию.
Праздничное настроение его не покидало.
***
В гимназии по коридорам и классам горели керосиновые лампы. Первый урок тянулся томительно долго. Старый

9 латинист чех вызывал по очереди и шел перевод Саллюстия с разбором всех грамматических тонкостей латинского языка.
Батюшку, конечно, «заговорили». Он и сам охотно пошел на это, поддаваясь общему предрождественскому настроению.
Лампы были погашены. В окна лился холодный, матовый свет хмурого зимнего дня. В классе было свежо. Батюшка, высокий и худощавый, в черной с проседью, красивой бороде ходил то около досок, то в проходах между парт и рассказывал о разных Рождественских обычаях в России и заграницей.
— Вот у нас, в Петербурге этого нет, чтобы со звездою по домам ходить... У нас только елки — это более немецкий обычай... А на юге у нас, и вообще по деревням собираются мальчики, устраивают этакую пеструю звезду с фонарем внутри, светящую на палке и ходят по домам. Поют тропарь праздника и разные такие рождественские песни «колядки»...
Хозяева наделяют ребят, чем кто может. Кто сластей даст, кто колбасы, кто хлеба, кто гусятины, вот и у самых бедных становится сытный праздник Христов. Так ведь это же праздник бедняков!.. Праздник милосердия и подарков... В
Вифлеемском вертепе; просто сказать — в хлеву — Пресвятая
Дева Mария родила Отроча млада Превечного Бога. Ангелы воспели Ему хвалу, пастухи поклонились Ему и волхвы из далеких стран принесли ему, Младенцу Христу, драгоценные дары.
Отец Ксенофонт окинул класс грустными глазами и сказал:
— Ну вот ты, премудрый Майданов... Чему ты улыбаешься, невер?.. Дарвина понюхал — всезнающим философом себя возомнил? Ты, брат, не стесняйся, встань!
Когда я тебе говорю. Ноги у тебя от этого не отвалятся. И руку из кармана вынь. Перед духовным отцом стоишь. Ты что, брат, думаешь?.. Сказки рассказывает старый поп?
— Я, батюшка, ничего... Только мало ли легенд?..
— Эх, ты стоеросовая дубина!.. Легенда!.. Сказки, скажи!.. Но почему же на протяжении девятнадцати веков люди живут этой легендой, этой сказкой?.. Благоуханно вечна она... Вот давно ли народился твой, Майданов, Дарвин, а уже протух, провонял, и серьезные ученые отказались от него... И вернулись к тому, что без Бога и самого мира не могло бы

10 быть. Единым Божиим промыслом создана вся мудрая механика вселенной... Ты знаешь ли, всеученый Майданов, что в католической Германии и Франции в этот день в костелах устанавливают вертепы? И сколько, подчас, тонкого искусства, глубокой мысли вложено в эти маленькие раскрашенные фигурки из дерева, из гипса, или папье-маше. В вертепе сделаны ясли, солома висит из решетки, стоят волы, осел, овцы. Тут же сидит святой Иосиф и Дева Мария. В яслях младенец Христос... А дальше изображена пустыня, волхвы на верблюдах и звезда в небе... Прямо картина... В этот день в костел идут поселяне французы, немцы ремесленники, ведут детей, преклоняют колени перед вертепом и смотрят, и молятся и сколько тихой радости вливается незаметно в их души... Что же, премудрый Майданов, они все глупее тебя, гимназиста- верзилы?.. Ты вот дорос до того, что считаешь, что стыдно молиться Богу и верить в Него. Погоди!.. Дорастешь и того часа, когда вспомнишь о Нем и прибежишь под Его защиту.
Только не поздно ли будет? Ну, садись, и помни — сказал
Христос — будьте такими, как дети. Их есть Царство
Небесное...
Резкий звонок внизу, у лестницы, возвестил большую перемену. Батюшка поклонился и, шурша пахнущей ладаном и розовым маслом рясой, вышел из класса.
На четвертом уроке, когда смуглый и черноволосый
Рудагов мучился у доски, не зная, как решить уравнение со многими неизвестными, а Гурочкин отец в синем виц-мундире, заложив руки в карманы, стоял сзади него и следил за несмелыми движениями его руки, то писавшей мелом буквы и цифры, то быстро стиравшей их тряпкой, стеклянная дверь, с синими тафтяными занавесками на нижних стеклах приоткрылась. За нею показалось плоское рыбье лицо инспектора.
— Извините, Матвей Трофимович, — негромким голосом сказал инспектор, — певчие на спевку!
Тяжелая тишина класса, где точно ощущались мучения
Рудагова у доски, нарушилось. Певчие вскакивали с мест, с грохотом бросали пеналы в ранцы, собирали книги и тетради.
Раздавались голоса:
— Матвей Трофимович, вы позволите?..

11
— Разрешите, Матвей Трофимович?..
Смелый Гурочка сунул в руку Рудагову шпаргалку — решение уравнения, и тот, воспользовавшись суматохой, развернул ее и бойко застучал мелом, найдя нужное решение.
Гурочка с другими певчими мчался, прыгая через три ступени вниз, в малый зал, где уже сидел за фисгармонией регент гимназического хора. Тонко и жалобно прозвенел камертон, певуче проиграла фисгармония: — «до-ля-фа»...
Дружный хор гимназистов грянул:
— Рождество Твое, Христе Боже Наш... возсия мирови свет разума...
Шибко забилось сердце у Гурия... Праздники…
Рождество... Елка... подарки всей семьи... Удивительная сила семейной любви и счастья быть маминым, иметь сестру и братьев, не быть одному на свете, сильной волною захлестывала Гурочкино сердце, и звонко звучал его голос в хоре:
— В нем-бо звездам служащии...
II
Гурочка издали увидал свою сестру Женю. Она спускалась с подругами с крыльца на большой, белым снегом покрытый гимназический двор. И точно первый раз заметил
Гурий, что его сестра совсем стала барышней.
В белой шапочке из гагачьего пуха — охоты дяди Димы
— в белой вуалетке, в скромной кофточке, она улыбнулась брату одними своими большими лучистыми голубыми глазами.
— Поспел? — сказала она. — Я знала, что ты придешь меня искать.
— Мама сказала?..
— И без мамы догадалась... Услыхала, как ты рано подрал сегодня в гимназию... Что?.. Елки смотрел?..
Привезли?..
— Ну. Да.
— Хорошо... Пойдем... Я одна боюсь на Невский... С тобой не страшно. Ты совсем кавалер... Ишь, как вытянулся...
Женя была немного выше Гурия. Высокая, стройная, очень хорошенькая, с чуть вздернутым носом, с темными каштановыми волосами и с светло-голубыми глазами, с милой

12 счастливой улыбкой на зарумяненных морозом щеках она шла быстрыми шагами — «по-петербургски» — рядом с братом и весело болтала. Оба были бедно одеты. Гурочкино пальто перешло к нему от старшего брата Володи, его выпустили внизу и домашним способом надставляли кверху, и все-таки оно было коротковато. Отложной воротник фальшивого барашка был потерт и в серых проплешинах.
Женя бойко постукивала каблучками кожаных ботинок, она не признавала суконных теплых ботиков, говоря, что ходить без них — петербургская мода.
Всего три часа было, но уже совсем стемнело.
Оранжевыми кругами фонари по улицам загорелись. Стало, как будто еще темнее, но вместе с тем и уютнее и интимнее. Мягко и неслышно лошади по снегу ступали, быстро скользили безчисленные санки извозчиков. Ласково раздавалось:
— Э-ей, поберегись!..
— Куда же? — спросила Женя.
— По всему Невскому, от самой Литейной.
— Ну, конечно, часы смотреть? — с ласковой насмешкой сказала Женя.
— Да.
— Успокойся, будут у тебя часы. Только покажи, какие?
— Я хотел... чтобы с браслетом.
— Посмотрим.
На углу Невского и Владимирской пришлось подождать, пока городовой в черной шинели и валенках, закутанный башлыком, белой палкой не остановил движения. Столько было саней!.. Нетерпеливо фырчал на снегу чуждый
Петербургу и странный автомобиль.
— Я думаю, их много у нас не будет, — сказала Женя.
— Почему?
— Снег... Не везде так расчищено, как на Невском. А по снегу машине трудно.
— А как хорошо!.. Быстро!.. Удобно!..
Сестра с любовной насмешкой посмотрела на брата.
— Тебе нравится?
— Оч-чень! Я хотел бы быть шофером!

13
— Кем, кем только не хотел ты быть, милый Гурий...
Помню, что первое, о чем ты мечтал — быть пожарным... В золотой каске.
— Ну, это когда еще было... Я совсем маленький был.
— Потом... почтальоном.
— Полно вспоминать, Женя, — недовольно сказал
Гурочка.
— Нет, постой... Потом — ученым путешественником, этаким Гектором Сервадаком из жюльверновского романа. Ну, а теперь?.. Ты надумал?.. Кем же ты будешь в самом деле? Ты уже в пятом классе. Еще три года — и все дороги тебе открыты.
Университет?..
Политехникум?..
Инженерное училище?.. Военно-Медицинская академия?.. Куда?.. Может быть, офицером будешь, как дядя Дима?.. Как дядя Тиша?..
— Я, Женя, как то еще не думал об этом.
— А, я!..
— Ну, знаю... Артисткой!..
— Ты помнишь дядю Диму? — переменила тему Женя.
— Очень смутно... Я был совсем маленьким, он юнкером тогда был. Я немного боялся его. Помню, что он приходил со штыком и долго одевался в прихожей; мама всегда ему башлык заправляла. Володя его штык-юнкером прозвал... Помню еще, стихи про него говорил Володя — юнкер Шмит из пистолета хочет застрелиться.
— Ох, уж этот наш Володя!
— А что?..
— Летит куда-то...
— Вверх?
— Боюсь, что в бездну.
Удивительный Невский перспективу свою перед ними открывал. Дали темны и прозрачны были. В густой лиловый сумрак уходила череда все уменьшающихся фонарей и дальние казались звездами, спустившимися на землю. От витринных огней магазинов желтоватый свет лился на широкие панели.
Изнутри у самых стекол были зажжены керосиновые лампы, чтобы стекла не покрывались морозным узором, закрывавшим выставки.
Густая толпа народа шла по Невскому. Модный был час
— четыре. Женя с Гурием шли быстро, искусно лавируя в

14 толпе. Это тоже было «по-петербургски». Они гордились тем, что были петербужцами, что в толпе не терялись, что эта нарядная толпа, суета предпраздничной улицы были им родными, с детства привычными. Где уже очень стало много народа, за Пассажем, Женя взяла Гурия под руку и, мило улыбаясь, шепнула: — «совсем кавалер»...
Они вспоминали всех родных, говорили о том, кто, что и кому подарит на елку. Это называлось у них «делать перекличку».
— Ах, Володя!.. Володя!.. Он старше тебя, он должен бы быть ближе ко мне. А мы с ним точно чужие. И всегда-то он меня обижает. Очень уж он умный. Ты, Гурочка, мне милее, ты проще.
— Мерси.
— Как думаешь, какого зверя пришлет нам дядя Дима в этом году?.. В прошлом году он прислал нам тигровую шкуру...
Своей охоты.
— Слона!
— Милый Гурочка, слоны в Туркестане не водятся. Дядя
Дима самый далекий от нас... Страшно подумать... В
Пржевальске... Почти полторы тысячи верст от железной дороги. Дядя Тиша на xуторе.
— Мне всегда, Женя, почему-то вспоминается «Вечера на xуторе близь Диканьки» Гоголя. Ты бывала у тети Нади...
Похоже?..
— Да, если хочешь. Просто, уютно, очень сытно...
Мило... своеобразно... Патриархально...
— Всегда нам на праздники шлют то гусей, то индюков, то поросенка... А помнишь, соленый виноград... или соленый арбуз. Розовое варенье. Пальчики оближешь. Ароматно, вкусно...
— А, в общем, точно тонкую бумагу клякс-папир жуешь.
— Они богатые?
— Как сказать?.. Трудятся... Дом у них лучший на хуторе, под железной крышей... Опять же, он есаул.
— Не правда ли, как это занятно, что у нас дядя казак...
На углу Михайловской, где был громадный дом-дворец
Елисеева, нельзя было не остановиться. В гигантских окнах — в Петербурге еще и не было таких — горами сласти и фрукты

15 были навалены. Большая кисть желтых бананов с потолка свешивалась, финики в длинных овальных коробках, винные ягоды, изюм трех сортов, яблоки пунцово-красные, зеленые, оранжевые, почти белые, розовые, длинные, продолговатые
Крымские, плоские, как репа — «Золотое семечко», виноград восьми сортов, апельсины, мандарины, ананасы — все глаз ласкало и странные мысли о далеких странах навевало. Когда двери открывались, из ярко освещенного магазина тянуло пряным, «экзотическим» запахом ванили и плодов.
— Какие мандарины! — воскликнул Гурочка. — Ты видишь, Женя?.. Больше апельсинов... И совсем плоские. Это из-под Батума. А там японские какисы... Таких у нас на елке не будет.
— Ты завидуешь?
— Ничего подобного... Мама верно говорит: — Бога гневить нечего... все у нас есть... слава Богу, сыты, обуты, одеты. А ведь есть голодные... Мама всегда учила — не смотри на богатых и не завидуй им, а смотри на бедных и жалей их.
— Мамина мудрость.
Не доходя до Мойки, Гурочка потащил сестру переходить Невский. Женя догадалась, в чем было дело.
— Часы?..
— Да. У Буре.
Окна часового магазина были высоко над землею, и надо было издали смотреть на выложенные на бархатные щиты золотые, серебряные и темной стали кружки часов.
— Постоим, — вздыхая, сказал Гурочка.
— Хороши?
— Оч-чень.
— Kакие же тебе приглянулись?..
— Вон те маленькие... никелевые... со светящимся циферблатом и с ремешком.
— Будут твои... Только это большой секрет и прошу меня не выдавать. Мама сказала, что дедушка еще на прошлой неделе прислал тебе на часы.
— Женя!.. милая!..
— А ты знаешь, что мы пошлем дедушке? Это Шура придумала. Молитвенник в переплете темного бархата. Каждая страница в узорной цветной рамке. Узор везде старинный,

16
Русский. Сто страниц в молитвеннике, и узор нигде не повторяется. Это очень дорогое Синодальное издание. Я видала. Очень красиво. Оч-чень!
— А папе — масляные краски. Как давно он мечтает о них. Это решено...
— Да, Шуре поручено их подобрать.
— У Дациаро?..
— У Аванцо. Хочешь, посмотрим?..
Гурочка понял хитрость сестры и локтем прижал еѐ локоть.
— Знаем... знаем, — сказал он.
— Ну, что знаешь, — притворно равнодушно сказала
Женя. — Ничего ты, мой милый, не знаешь...
Но у нотного магазина Юргенсона Женя замедлила шаги, а потом и вовсе остановилась. Ни интересного, ни красивого там ничего не было. Разложены были нотные тетради с крупными заголовками, но за стеклянными дверями бледно- голубые, розовые и белые афиши висели. Они-то и привлекли внимание Жени.
«Концерт солистки Императорских театров Mарии
Ивановны Долиной»... «Концерт народной песни Надежды
Васильевны Плевицкой»... «Концерт Анастасии Димитриевны
Вяльцевой»... Вечер романса... Концерт... концерт... концерт...
Эти афиши точно заколдовали Женю. Она и холод позабыла. Маленькие ножки в стареньких ботинках стыли на снегу. Женя топталась на месте и все не могла отойти от этих заманчивых афиш. Открывалась дверь магазина. Душистым теплом тянуло оттуда. Видны были пустые прилавки и скучные шкапы с картонками. Жене казалось, что несло из магазина запахом сцены и эстрады, ароматом артистической славы.
Сюда за нотами ходили артистки.
Артистки!!.
Гурочка равнодушно просматривал афиши.
— Вот и тебя, Женечка, когда-нибудь так аршинными этакими буквищами пропечатают: «Концерт певицы Евгении
Матвеевны Жильцовой»... Да нет!.. Ты будешь в опере... И я, гимназист седьмого класса, из райка буду неистово орать:
«Браво Жильцова!... Жильцова бис!»...

17
— Тише ты!.. С ума спятил!.. На нас оборачиваются...
Смотрят на нас.
— Привыкай сестра... Артистка!.. Талантище!..
— Идем домой... Поди, тоже замерз, как и я...
III
Артистка!..
И точно Женя мечтала стать артисткой. Все это так неожиданно, чисто случайно вышло нынешним летом.
Женя гостила у тети Маши на даче в Гатчине. На стеклянном балконе в одном углу горничная на гладильной доске горячим утюгом гладила белье трех барышень, двоюродных сестер Жени — Шуры, Муры и Нины, в другом
Женя рассыпчатое тесто для печенья готовила. С пальцами, перепачканными маслом и мукою Женя во все горло пела по памяти, слышанный ею от матери старинный романс.
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней...
— Вот хорошо-то, барышня, чистый соловей, — похваливала горничная, нажимая утюгом на плойку.
Воробьи за раскрытыми окнами трещали. В зелени ярких турецких бобов с коралловыми кисточками цветов реяли бабочки. Голубое небо висело над садами. Томительно прекрасна была тишина жаркого полудня.
Немой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова,
Так друг заботливый больного
Его дремоты не тревожь...
Внезапно дверь отворилась, и прямо на балконе появился человек в соломенной панаме, в светлом летнем костюме и с тростью в руке.
Женя, как испуганная птичка, вспорхнула и умчалась, оставив доску, стеклянную рюмку и ряд желтоватых кружков

18 на железном листе. Горничная вопросительно смотрела на вошедшего.
— Скажите, милая, кто это у вас тут пел?..
— А пел-то кто?.. А барышня наша, Евгения Матвеевна.
— Могу я видеть еѐ мамашу?
— Маменька их здеcь, тоже в гостях... Если чего надо, скажите, я пойду доложу. Как сказать-то о вас прикажете?
— Скажите, господин Михайлов из Русской оперы.
Женина мать, Ольга Петровна, получив доклад, вышла на балкон. Она была смущена. На еѐ свежих щеках проступили красные пятна. За дверью невидимые и неслышные стали Женя и еѐ двоюродная сестра Шура.
— Простите меня, сударыня, — сказал господин
Михайлов. У него были мягкие манеры и вкрадчивый приятный голос. — Может быть, мое вторжение покажется вам неделикатным и совершенно напрасным для вас безпокойством. Но, как артист, я не мог... Я проходил мимо вашей дачи, когда услышал пение... Божественный, несравненный романс Глинки. Я просто-таки не мог не зайти и не поинтересоваться, кто же это так очаровательно поет?
Сказали — ваша дочь... Простите, ваша дочь училась?.. учится?.. готовится куда-нибудь?..
— Нет. Она сейчас в гимназии... Она только в церковном хоре поет. Вот и все.
— Но ведь это несомненный талант!.. Голос!.. Ей необходимо учиться... Такая редкая чистота, такой тембр...
Фразировка... Можно думать, что ей кто-нибудь уже поставил голос. А вы говорите, что это без работы, без тренировки... Это же феноменально...
Ольге Петровне ничего не оставалось, как пригласить господина Михайлова в гостиную. Неудобно казалось оставить его перед пахнущими ванилью кружками из теста и простенькими панталончиками в плойках Шуры, Муры и
Нины.
Господин Михайлов сел под высокими фикусом, в кресло, поставил между ног палку с золотым набалдашником, повесил на нее светло-желтую панаму и с теми актерскими, пленительными ужимками, которые невольно покоряли смущенную Ольгу Петровну, сладким ворковал баритоном:

19
— Я могу устроить вашей дочери пробу у Фелии Литвин.
— Я не знаю, право… Моя дочь раньше должна окончить гимназию.
— Я понимаю, сударыня... Я все это отлично даже понимаю. Может, вас стесняет?.. Нет?.. Уверяю вас... госпожа
Вельяшева с удовольствием займется с вашей дочерью... А там консерватория... И, если ничего неожиданного не случится, — сцена ей обезпечена.
— Сцена?..
Господин Михайлов только теперь заметил большой и видимо семейный портрет красивого почтенного священника с наперсным крестом, висевший на стене против него и поспешил добавить:

О!
Ничего, сударыня, предосудительного.
Императорская сцена!.. Вы сами, вероятно, слыхали —
Мравина, Куза, Славина, Рунге, Долина — все дочери почтенных отцов!.. Супруги, можно сказать, сановных лиц...
Строгие нравы Императорской сцены известны... Артистка за кулисами творит крестное знамение, прежде чем выйти на сцену...
— Да... Да, я понимаю...
Ольга Петровна окончательно смутилась.
— Так все это неожиданно. Женя совсем ребенок.
— Простите, что обезпокоил вас, но, разрешите... Я живу здесь по соседству, разрешите еще раз навестить вас и возобновить, вижу, волнующий вас разговор?
— Пожалуйста... Милости просим...
Ольга Петровна проводила гостя до крыльца. Он шел без шляпы и, стоя на ступенях, еще раз низко, по-актерски, ей поклонился.
— Уверяю вас, сударыня, — сказал он медовым своим голосом, — никогда не осмелился бы побезпокоить вас, если бы не был уверен в своем опыте... Редкий, смею вас уверить, голос... Замечательный по красоте и силе!
И он быстро исчез за поворотом улицы.
Едва Ольга Петровна вошла в гостиную, как точно вихрь налетел на нее и закружил ее на месте. Женя охватила ее и, прыгая и танцуя подле матери, плача и смеясь, в одно время говорила:

20
— Мамочка!.. Да что же это такое?.. Он сказал!.. Да неужели это правда?.. Мамочка, ты не откажешь?.. Нет?.. У
Литвин?.. У Вельяшевой?..
Она оставила мать и пронеслась по всему залу, подпрыгивая через шаг на одной ноге, каким-то мазурочным темпом, потом схватила Шуру за руки и понеслась с нею.
— Шурочка, — звонко кричала она. — У меня талант!..
У меня голос!.. За-ме-чательный по кра-соте и силе!.. Ты слышишь?.. Это замечательно, это упоительно!.. Это сверхъ- есте-ственно!..
Она резко остановилась, бросила свою двоюродную сестру и снова подбежала к матери.
— Мамочка!.. А папа?..
Но «Косинус» на все согласился.
И начались рулады «сольфеджио», от которых прятался в свою комнату Володя и, сердито хлопая дверью, рычал:
— Опять завыла!..
И с руладами этими росло, ширилось, крепло умилительное чувство своей силы, независимости, желания завоевать жизнь, добыть славу, стать знаменитостью...
О том, что произошло, написали дедушке, отцу протоиерею. С волнением ждала его ответа Женя. Но дедушка отнесся благосклонно, прислал благословение внучке: —
«послужить на театре искусству и Богом данным талантом смягчать сердца людей и давать им кроткую радость красоты своего пения».
Иного, впрочем, от дедушки и не ждали — был он широко образованный, святой жизни человек, и без предрассудков. Про него говорили: «Передовой».
IV
У Гурочки было два дяди — родной дядя, брат его матери — дядя Дима, туркестанский стрелок, и муж сестры матери, тети Нади — дядя Тихон Иванович Вехоткин — донской казак.
Дядя Тихон Иванович жил в Войске Донском, на хуторе, где у него было свое хозяйство. Как только Ольга Петровна, или Марья Петровна замечали, что Женя, или Шура бледнели от классных занятий — сейчас же шел разговор: «А не

21 отправить ли их на лето, к тете Наде?.. У дяди Тиши молочка они в волю попьют... Свое, непокупное, степовое?.. Ну и кумыс можно там им давать?.. Да и воздух не петербургских дач...
Опять же, и солнце». И Шура, и Женя то вместе, то порознь ехали под благодатное солнце юга проводить, как они называли, «вечера на хуторе близ Диканьки».
И попадали они там в совсем особенное и преизобильное царство. Кругом были Руccкие. Какой звучный и яркий
Русский язык был там, какие песни там пели, как свято блюли веру православную и Русский обычай, а придет кто к дяде и первый вопрос: «Вы из России?..». Или скажет дядя Тиша:
«Сенокос близок, надо Русских рабочих пошукать, своими не управиться».
Дед Тихона Ивановича был простой казак — урядник. Отец выбился в офицеры, а сам Тихон Иванович кончил
Донской кадетский корпус и
Николаевское кавалерийское училище в Петербурге, и на груди носил училищный жетон — золотого распластанного Николаевского орла с гвардейской звездой. Он был уже — «образованный», однако, своего казачьего хозяйства не бросил, только повел его более рационально, где можно прикупал или арендовал землю, обзавелся машинами, широко с Наденькой поставил птичье хозяйство. Первый курень был его на хуторе. Основная хата под железную крышу была выведена, сараи тоже были крыты оцинкованным железом.
В то самое утро, когда Гурочка, почуяв смолистый запах растопок, «по ассоциации идей» вспомнил, что близко
Рождество Христово и заторопился выйти на улицу, чтобы полюбоваться елками — дядя Тихон Иванович проснулся в ночной тишине от крепкой заботной мысли: «Рождество на носу. Надо родным свой хуторской подарок посылать, а как пошлешь? С самого Николина дня установилась оттепель.
Теплынь такая — хотя бы и весне в пору. Степь развезло, дороги раскисли. Как тут бить птицу — протухнет в дороге».
Неслышно ступая босыми ногами по узорному, в цветных лоскутках, коврику, Тихон Иванович в холщевых портах и ночной рубашке, завязанной у ворота тесемкой, подошел к окну и осторожно, чтобы не разбудить жену, отложил внутренние ставни.

22
Мягкий и ровный свет шел от степи, еще вчера мрачной и черной. Ровным пологом лег белый, искристый снег и светился и будто играл под высоким звездным небом. В раз, в одну ночь стала по Дону зима. Ровный ветер над степью подувал и нежно посвистывал. Тонкие прутики краснотала шевелились под ним и мелкою осыпью упадали с малиновых хлыстов снежинки. Здоровым ароматным морозом тянуло от окна... Тихон Иванович взял со стола спички и поднес зажженный огонек к градуснику.
«Хо!.. Хо!.. Пятнадцать Реомюра ниже ноля! Вот так, так!!.. Недаром вчера с вечера задул ветряк с северо-востока.
Сибирскую стужу принес на Дон».
Какая тишина была в степи!.. Дуновение ветра было слышно в ней и легкий шорох высокого засохшего могильника на валу у ограды куреня. Между окнами двойных рам, в вате, с разбросанными по ней цветными шерстинками в стаканах, круто замерзла до самого дна вода и выпуклым кругом легла по верху. По углам стекол серебрился причудливый узор — художественные упражнения никем не превзойденного дедушки мороза. Вверх по стеклам рассыпались белые звездочки.
Совсем хорошо.
С постели мягко спрыгнула кошка. Тихон Иванович оглянулся. Наденька сидела на постели. От лампадки, затепленной перед иконами, падал золотистый отсвет на еѐ светлые, цвета спелой ржи волосы.
— Ну, как, Тиша?..
— Пятнадцать ниже ноля. Самое нонче гусей и индюков резать. Задеревенеют в одну ночь, а завтра и пошлем.
— А дорога?..
— Самóй снег. Все бело. Санями покатим. Да теперь, как видно, уже и не ослабит. До самого до Крещенья продержит, а то и до масляной. Аль-бо мятель только на грех не задула. Да и то — не задует. Ишь, звезды как под утро разыгрались...
Сколько же, мать, кого резать повелишь?..
Наденька поморщилась. Пора бы, кажется, и привыкнуть к тому, что птицу разводят не для утехи, а чтобы резать и есть...
А все не могла. Все было жаль своих гусей и индюков. Поди, и им жить-то хочется.

23
— Ох, Тиша. И думать не могу.
— И-и, мать... Если мы их не зарежем, гляди, они нас с тобою зарежут.
— Верно, Тиша. А все точно смертный приговор им подписываю... Ну вот... Батюшке надо... Хотя пару ему, как прошлый год посылали... Оленьке пару и индюка.
— Ну нет! Ей пару индюков надо! Ить семья у ней большая. Да кабы не Володька их, кажись, все им отдал бы.
Tакие вот славные люди. А уж Женя — храни ее Христос!..
Поет-то как!.. А?.. Мать?.. Поет-то!
— Простить Володе не можешь...
— И никогда не прощу... Ему прощать?.. Шалай!.. Сукин кот!..
— Ну, оставь... Не хорошо! Машеньке по штуке.
— Нет уж, прости, и Mаше всего по паре. Одна Шура еѐ чего стоит. Ангел Господень. Не человек. Доброта, красота, а искусница!..
Тихон Иванович подошел к стеклянному шкапу, стоявшему в углу горницы, открыл дверцу и достал с полки серебряный стаканчик чеканной работы.
— Всякий раз, как посмотрю, умилюсь. Удивлению подобно. Да неужто-то наша Шурочка, в Строгановском училище будучи, такую штуку своими нежными пальчиками вычеканила? Маки-то, как живые!.. На листьях каждую жилочку положила. Помнишь, как в прошлом году приехала к нам кумыс пить. Весь хутор... Что хутор?.. Станицу всю перебуровила... Девье все наше с ума посходило. Каким вышивкам, каким кружевам, каким плетеньям всех научила. Я, говорит, в этом году тут школу прикладного искусства открою.
Нет, уж кому-кому, а им-то по паре и гусей, и индюков.
— Да куда же им? У них ведь свое хозяйство.
— Ну, это, сказала тоже мать. У них ить гатчинские гуси, а наши донские... Полагаю я, не малая разница. Попробуют, поди — поймут, какие слаже. А Шурочка... Ей-Богу, кабы не двоюродная — вот нашему Степану невеста... Так, я, мать, пойду распоряжусь, а ты рогожи и холсты приготовь.
***

24
Только хотели садиться полудничать, как на дворе залаяли собаки.
— Кого это Бог несет, — сказал, поднимаясь из за стола,
Тихон Иванович. — А ить это кум!.. Николай Финогенович...
Аннушка, — крикнул он девушке, прислуживавшей у стола, — проси гостя, да поставь еще прибор.
Столовая, узкая комната, с одним окном на станичную улицу, отделенную маленьким палисадником и с двумя широкими окнами на галдарейку со стеклянною стеною была вся напоена ярким, зимним, солнечным светом.
Тихон Иванович достал хрустальные графинчики с водками. Заиграл радужными цветными огнями хрусталь в солнечном луче.
— Пост, ведь, Тиша, — тихо сказала Наденька. —
Можно ли?
— И, мать... Не знаешь. Казаку и водка постная. Что в ней — хлеб, да тмин, да тысячелистник? Гость дорогой, уважаемый кум, притом же хуторской атаман. Да и старик.
Георгиевский кавалер. Как можно такого гостя да не уважить?
Николай Финогенович Колмыков, хорунжий из простых казаков, высокий, плотный, крепкий, осанистый, появился на пороге комнаты, истово перекрестился на иконы, почтительно поцеловал руку у Наденьки и крепкими мужицкими пальцами принял тонкую руку Тихона Ивановича.
—Ты прости меня, кум. Сам понимаю: «Незванный гость хуже татарина». Да ить дело-то какое у меня. Спозаранку встамши, услыхал я — гуси у тебя кричат, ну и догадался.
Значит, к празднику режут. Посылку готовите сродственникам.
Вот я и пришел вам поклониться.
Старый казак, разгладив широкою ладонью окладистую седую бороду, низко в пояс поклонился сначала хозяину, потом и хозяйке.
Он был в длинном, до колен, чекмене, без погон, cерого домодельного сукна, в синих, с широким алым лампасом, шароварах, и в низких стоптанных сапогах на высоких каблуках.
Как ни привыкла Наденька к станице и еѐ обитателям, но всякий раз, как приходили к ней такие старики, как Колмыков, ей казалось, что это были совсем особенные люди. Да и люди

25 ли еще? Колмыков был еще и не так большого роста, ниже во всяком случае еѐ Тихона, а вошел, и точно собою всю горницу наполнил. Густые седые волосы серебряной волною ниспадали к бурому уху, где посверкивала серебряная серьга, усы, борода, все было какое-то иконописное, точно сорвавшееся с картины
Васнецова, с его богатырей на заставе. На Георгиевской ленточке на груди висел серебряный крестик, крепкие, сильные руки прочно легли на стол. Человек без образования, полуграмотный, в полку был вахмистром, а случись что, к кому идти за советом, кто научит, как скоровами обращаться, кто по каким-то ему одному ведомым приметам скажет, когда наступит пора пахать, когда cеять, когда косить? Точно кончил он какой-то особенный, жизненный университет, с особыми практическими дисциплинами, и с прочными, непоколебимыми убеждениями вошел в жизнь, чтобы так и идти, никуда не сворачивая. Который раз единодушно и единогласно избирался он хуторским атаманом, и с каким тактом атаманил на хуторе.
Как умел он подойти к ней, столичной барыне, и как умел обойтись с хуторскими казачками, лущившими тыквенные и подсолнечные семечки.
Одним языком и о совсем особом говорил он с Тихоном Ивановичем, и иначе говорил с казаками-малолетками.
Проскочит иной раз неверно услышанное
«ученое» слово, скажет
«волосапет»,
«канкаренция», «ихфизономия», но так скажет, что и не поймешь, — нарочно он так сказал, или не знает, как надо говорить.
Тихон Иванович очень полюбил своего кума и часто отводил с ним душу, беседуя то на хозяйственные темы, то говоря с ним о том, что у него на душе наболело.
— Садись, садись, Николай Финогенович, гостем будешь.
— Да вы как же, ужли же не полдничали еще?
— Припоздали маленько, с птицей возившись, — сказала
Наденька, — милости просим, откушайте нашего хлеба-соли.
— Разве что только попробовать, — сказал Николай
Финогенович, усаживаясь на пододвинутый ему Аннушкой стул.
И сел он прочно, точно вместе со стулом врос в землю, как громадный кряжистый дуб.

26
— Какой начнем?.. Простой?.. Или Баклановской?..
Глянь-ка, каким огнем в ней перец-то горит! Чистый рубин!
Или мягчительной, на зелененькой травке, или полынной?
— Да уж давайте полынной.
— Икорки, Николай Финогенович?
— Да что это вы право, Тихон Иванович на меня разоряетесь, а ить я еще к вам притом же и с просьбою. Ну,
бывайте здоровеньки!
— И тебе того же.
— Огонь, а не водка... Так вот, Тихон Иванович, иду это я, значит, сегодня на баз, скотине корма задать и слышу — гуси у вас раскричались. Меня как осенило. — Значит, кумовья посылку своим готовят. Так?.. Угадал, аль нет?..
— Угадали, Николай Финогенович. Рождество близко.
Пора своим послать, чем Господь нас благословил... Еще позволишь?..
— Разве уже по маленькой?.. Когда же посылать-то надумали?
— Если погода продержит, завтра с рассветом коней запрягу, да и айда на станцию.
— Так... так... Вот к вам моя просьбица. Не свезете ли вы и мои посылочки... Ить у меня в лейб-гвардейском полку внук, сухарей ему домашних старуха моя изготовила, мешок, да горшочек своего медку... Ишшо племенник у меня в Питере в училище, хотелось бы ему колбас домашних, да окорочок ветчинки...
— Что же... Валяй, вместе все и отправлю.
— Спасибочко!.. Вы ить, Тихон Иванович, в январе и на службу...
— Да, в полк. Опять мать одна останется за хозяйством смотреть. Уж у меня на тебя надежда, что ты ее не забудешь, поможешь, когда нужда придет.
— Это уж не извольте безпокоиться.
— С рабочими теперь трудно стало.
— И всегда нелегко было, Тихон Иванович.
— Этот год, не знаю сам почему, мне как-то особенно трудно уходить на службу.
— Что так?..

27
— Да, пустяки, конечно... Страхи ночные. Бес полуночный.
— А вы его крестом, Тихон Иванович. Он супротив креста не устоит. Мигом в прах рассыпется.
— Я тебе, Николай Финогенович, про своего племянника, Володьку не рассказывал?
— Видать — видал у вас летом какой-то скубент по куреню вашему шатался, а рассказывать — ничего не рассказывали.
— Ну так вот, слушай... Еще рюмочку под постный борщ пропустим. Смутил меня в тот приезд Володька, можно сказать, сна лишил, шалай проклятый, сукин кот!.. Видишь ли ты, какая у меня вышла с ним преотвратительная история.
Прошлым летом, значит, приезжает ко мне мой племянник и в самый разгар лета. На степу косить кончали, стога пометали, выгорать стала степь.
Николай Финогенович, со смаком закусывая большим ломтем пшеничного хлеба, уписывал тарелку щей, Тихон
Иванович и есть перестал, тарелку отставил и повернулся пол- оборотом к гостю.
— Приезжает... Под вечер дело ужа было. Подрядил он хохла на станции, в бричке приехал. Телеграммы мне не давал, значит, по- новому, не хотел родного дядю безпокоить. А сам понимаешь, какое тут безпокойство — одна радость — родного племянника принять. Вылазит из брички... Я его допреж не видал. Росту он среднего, так, щупловатый немного, с лица чист. Студенческая куртка на нем на опашь надета поверх рубашки красной, ну, фуражка. Я, было, обнять его хотел, расцеловать, как полагается, по-родственному... Чувствую - отстраняется. Значит, опять по- новому, без родственных нежностей. Отвели мы его в горницу, вечерять сготовили, про родных расспросили, а на утро обещал я ему хозяйство свое показать, похвалиться тем, что сам своими трудами создал.
— Так ить и то, похвалиться-то есть чем, — сказал
Николай Финогенович и невольно подставил тарелку под протянутый ему Надеждой Петровной уполовник со щами... —
Ну и щи у вас, мать командирша, — сказал он, как бы оправдываясь, — не поверишь, что постные. Не иначе, как вы

28 там чего-нибудь такого да положили. Замечательные щи. Моей старухе у вас поучиться надо.
— Наутро... А уже какое там утро!.. Bсе кочета давным- давно пропели, рабочий день в полном ходу. А я, знаете, с
Павлом — работником все прибрал, верите ли, по саду, по двору, по стежкам белым песочком присыпали, где у плетня дурнопьян порос - повыдергали, чисто, как на инспекторский смотр какой изготовился. Ну, да понимаете, еѐ сестры сын, родной же!.. Я ведь их всех как полюбил! Отец его, опять же, замечательный человек, математик!.. Астроном! Думаю, пусть посмотрит, как в степу люди живут, как с песками, с засухой борются, как с природой воюют, как все сами добывают, да в
Питере потом своим и расскажет...
— Да и точно есть ить чего и показать, — опять повторил гость.
— Ну, ладно. Выходит. Куртка на нем белая, ну, чисто, женская кофта, воротник широкий, отложной на грудь спускается, шея, грудь открытый, чисто девка... Срамота смотреть... Мне перед работником стыдно за него. Конечно, жара, да только лучше бы он в одной рубахе, что ли, вышел, чем в таком-то костюме. Хотел ему замечание сделать по- родственному, однако, сдержался. Вижу, все одно не поймет он меня. Студент... Мать ему к чаю-то напекла, наготовила, чего только на стол не наставила. И каймак, и масло свежее, сама вручную сбивала, и хлебцы, и коржики, и сухари, и бурсачки, и баранки... Он и не глянул, чаю постного, без ничего, хватил два стакана, задымил папиросу, а я этого, знаете, не люблю, чтобы, где иконы, курили, и говорит: «Что же, пойдемте, Тихон
Иванович, посмотрим»... Понимаешь, не — «дядя», — а
«Тихон Иванович»... Это чтобы грань какую-то положить между нами.
— Да полно, Тихон, — сказала Наденька. — Право...
Одно воображение. Ничего у него такого в душе не было.
Просто стеснялся молодой человек. Первый раз в доме.
— Какое там стеснение!.. С полною ласкою, с горячею любовью к нему — ведь Олечкин же сын он, не чужой какой, посторонний человек,— вышел я с ним во фруктовый сад.
Конечно, лето... Затравело кое-где, полынь вдоль плетня потянулась, ну, только — красота!.. Тихо, небо голубое, кое-где

29 облачками белыми позавешено. Вошли мы туда, и точно слышу я, как яблоки наливаются соками. Повел я его по саду.
Объясняю. Вот это, мол, мой кальвиль французский из Крыма выписан, это антоновка, это «золотое семечко», тут «черное дерево», тут Крымские зимние сорта. Урожай, сам помнишь, был необычайный. Всюду ветви жердями подперты, плодами позавешаны, прямо пуды на каждой ветке. Кр-расота!.. А промеж дерев мальвы поросли, бледно розовые, да голубые, глаз радуют. Маки цветут. Чеборем пахнет. Пчелки жужжат. У меня у самого аж дух захватило. Все позабыть можно — такой сад.
— Он ведь, как, мой Тиша, — вмешалась в разговор
Наденька. — Когда у него первые-то выписные яблоки поспели
— он и есть их не захотел. Кальвилей всего четыре штуки родилось, так он по одному всем нашим послал в Москву, в
Петербург и Гатчину. Похвалиться хотел, что на песке у себя вывел, а четвертое поставил у себя на письменном столе на блюдце и любовался на него, как на какую бронзовую статуэтку. И только когда, совсем зимою, когда тронулось оно, разрезал пополам, мне дал и сам съел. И кожи не снимал.
— Еще бы, Николай Финогенович, — яблоко то было точно золотое, а на свет посмотришь — прозрачное. А какие морщинки, какие складочки, как утоплен в них стерженек! На выставку можно... Ну, ладно. Обвел я его по саду и говорю:
«Это вот, изволите видеть, — мой сад»... А он мне на это будто даже с какою насмешкою говорит: «А почему же это, Тихон
Иванович, ваш сад?». Я признаться сказать, сразу и не понял, к чему он такое гнет. «Как почему», — говорю. — «Да я сам садил его на своей усадебной земле, сам окапывал, сам от червя хранил, канавки для орошения устроил, колодезь выкопал, вот поэтому по всему он и мой сад». Он криво так, нехорошо усмехнулся, и пошли мы дальше по куреню. От гулевой земли у меня к саду чуток был прирезан, липы и тополи посажены и травы там разные — пчельник у меня там был. «Вот», — говорю, — «это мои пчелы». — А он опять свое: «А почему это ваши пчелы?». Я еще и подумал: «Господи, ну что за дурак питерский, право». А какое там дурак! Он оказался умнее умного. Знал, к чему гнул. Я ему терпеливо объясняю, как брал я рой, как устраивал ульи, как пчелы меня знают, так что даже

30 и не жалят меня, все, как ребенку объяснил. Ну, ладно. Пошли мимо амбаров, на базы. Я для него и лошадей и скотину оставил, на толоку не погнал. Показываю ему. Это — мои волы, мои лошади, мои телки, мои коровы. Каждой твари еѐ характер ему объясняю. Потом подвел его к гуменным плетням, откуда, знаете, степь видна, показываю… Вправо меловая хребтина серебром на солнце горит, а влево займище широко протянулось.
— Стало быть так — на свою деляну вывел.
— Ну ладно. Говорю ему: «Видишь, по степи точно облако, точно узор какой, серо-белый?.. Видишь?». А сам аж трясусь от радости, от гордости. «Ну», — говорит, — «вижу».
— «Так-то», — говорю, — «овцы!.. Мои овцы... Триста голов!!... И все, как одна, тонкорунные»... И, надо быть, захватил я его, наконец. Стал он против меня, ноги расставил, коровий постав у него, сам стоит без шапки, копна волос на голове, а возле ушей сбрито, чисто дурак индейский, стал он вот таким-то образом против меня, смотрит куда-то мимо меня и говорит: «Вы, может быть, когда-нибудь читали
Достоевского «Бесы»?... Читать нам, сам понимаешь, Николай
Финогенович, некогда. На службе когда — службой заняты.
Теперь в полках не по-прежнему, так гоняют - только поcпевай, а дома — с первыми кочетами встанешь, а как солнышко зайдет, так не до чтения, абы только до постели добраться. Но когда был в училище, помню, читал. Я ему говорю: «Читать-то я читал, а только невдомек мне, к чему это вы мне такое говорите». И вот тогда-то я и почувствовал, что ошибся в нем.
Что он не племянник, жены моей, родной сестры сын, а чужой совсем и даже больше, враждебный мне человек. А он... и будто это ему сорок лет, а мне двадцать три, и говорит: «Так вот там описывает Достоевский, как Степан Трофимович
Верховенский рассказывает про
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом