Главная страница

(2011, Николай Копосов) Память строгого режима. История и политика в России. Память строгого режима


Скачать 7,63 Mb.
НазваниеПамять строгого режима
Анкор(2011, Николай Копосов) Память строгого режима. История и политика в России.pdf
Дата06.01.2018
Размер7,63 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файла2011_Nikolay_Koposov_Pamyat_strogogo_rezhima_Istoria_i_politika_
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#54740
страница1 из 24
Каталогid30095340

С этим файлом связано 27 файл(ов). Среди них: Заявление-2017.docx, Propedevtika_Mukhin_2008.pdf и ещё 17 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
БИБЛИОТЕКА ЖУРНАЛА
НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ЗАПАС
Николай Копосов
ПАМЯТЬ СТРОГОГО РЕЖИМА
История и политика в России
НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ МОСКВА 2011

УДК 94(470+571)"19":32.019.5
ББК 63-3(2)6-72
Кб1
Редактор серии И. Калинин
Колосов Н.
К 61 Память строгого режима История и политика в России.
— М Новое литературное обозрение,
2011.- 320 с.
В книге дается обзор эволюции коллективных представлений
о прошлом и исторической политики в России 1985— 2000 годов В центре внимания — историческая оценка советского периода. Автор прослеживает изменение отношения к Сталину, а также формирование и функции мифа о войне — основы современной российской идеологии. Битвы за историю в России рассматриваются в контексте подъема памяти в мире в конце XX — начале XXI века. Российская историческая политика описывается в ее взаимодействии с политикой других восточноевропейских стран, с которыми Россия ведет мемориальные войны. В контексте изучения современной исторической памяти в книге ставится вопрос о возможности и целесообразности законодательного определения исторической истины.
УДК94(470+571)"19":32.019.5
ББК 63.3(2)6-72
ISSN 1815-7912
ISBN 978-5-86793-851-2
© Н. Колосов, 2011
© Оформление. Новое литературное обозрение, 2011

Благодарности
Эта книга стала возможной благодаря превосходным условиям работы и творческой атмосфере Хельсинкского кол­
легиума (Helsinki Collegium for Advanced Studies), которому я выражаю искреннюю признательность. Социологические опросы, использованные в книге, были осуществлены автором совместно с Диной Хапаевой при поддержке Независимой гуманитарной академии в Ленинграде в 1990 году и Фонда Д. и К МакАртуров в 2007 году. Мой приятный долг — еще раз выразить благодарность обоим этим учреждениям.
Я признателен многим коллегам в России и за рубежом, поддержавшим выступление против проекта мемориального закона и высказавшим полезные советы и замечания, которые помогли мне в работе над книгой и предшествующими ей статьями. Это Ольга Бессмертная, Борис Вишневский, Рафаил
Шоломович Ганелин, Борис Гаспаров, Яков Аркадьевич Гордин, Александр Даниель, Дмитрий Дубровский, Стенли Кац, Лев Са- мойлович Клейн, Вячеслав Морозов, Пьер Нора, Дмитрий Пан­
ченко, Борис Павлович Пустынцев, Оливье Сальватори, Александр Семенов, Габриель Спигель, Борис Максимович Фирсов, Юрий Маркович Шмидт. Я благодарен Кевину Платгу завоз можность ознакомиться в рукописи сего новой работой о советской исторической памяти. А журналу «Ab imperio» — за публикацию моей статьи и разрешение воспроизвести ее

Колосов Н Мемориальный закон и историческая политика в современной России // Ab imperio. 2010. № 2. C. 249—274.
5

БЛАГОДАРНОСТИ
текст в этой книге. Особая благодарность — Ирине Прохоро­
вой и издательству Новое литературное обозрение, а также редактору серии Библиотека НЗ» Илье Калинину.
Неоценимая помощь Дины Хапаевой позволила мне избежать многих ошибок и неточностей в интерпретации российской действительности. Ссылки на ее работы лишь в слабой мере отражают глубину ее влияния на мои построения. Естественно, что ответственность за, возможно, не устраненные неточности лежит только на авторе
ВВЕДЕНИЕ мая 2009 года группа депутатов, представляющих правящую партию Единая Россия, во главе с председателем нижней палаты парламента Борисом Грызловым предложила Государственной Думе проект федерального закона О внесении изменения в Уголовный кодекс Российской Федерации. Депутаты сочли нужным дополнить Кодекс статьей следующего содер­
жания:
Статья 354.1. Реабилитация нацизма. Искажение приговора Нюрнбергского Трибунала либо приговоров национальных судов или трибуналов, основанных на приговоре Нюрнбергского Трибунала, допущенное с целью полной или частичной реабилитации нацизма и нацистских преступников, либо объявление преступными действий стран — участников антигитлеровской коалиции, а также одобрение, отрицание преступлений нацизма против мира и безопасности человечества, совершенные публично, наказываются штрафом в размере до трехсот тысяч рублей либо лишением свободы на срок до трех лет. Те же деяния, совершенные лицом с использованием служебного положения или с использованием средств массовой информации, наказываются штрафом в размере от ста тысяч до пятисот тысяч рублей либо лишением свободы на срок до 5 лет с лишением права занимать определен

ВВЕДЕНИЕ
ные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет1.
Эта поправка к Уголовному кодексу представляет собой типичный мемориальный закон, то есть закон, регулирующий историческую память.
Все свидетельствовало о том, что закон легко и быстро примут. К маю 2009 года достигла апогея мемориальная кампания, приуроченная к летней годовщине победы над фашизмом. Частью этой кампании и был законопроект. 7 мая президент Дмитрий Медведев заявил:
Мы стали чаще сталкиваться стем, что называется сейчас историческими фальсификациями. Причем (...) такие попытки становятся все более жесткими, злыми, агрессивными. (И, по сути, мы оказываемся в ситуации, когда должны отстаивать историческую истину и даже еще раз доказывать те факты, которые еще совсем недавно казались абсолютно очевидными. Это трудно, иногда даже, честно сказать, противно. Но это необходимо делать2.
А 15 мая президент подписал указ о создании комиссии по предотвращению фальсификаций истории в ущерб интересам России»3.
Но нив весеннюю, нив осеннюю сессию закон принят не был. Правительство, поддержав идею в принципе, высказало замечания к тексту проекта. А летом 2009 года стали намечаться сдвиги в области внешней политики. Июльская встреча Дмитрия Медведева с Бараком Обамой показала готовность России и США к сближению. Параллельно началось улучшение отношений с Польшей, которая в предшествующие годы выступала, наряду с Украиной и странами Балтии, главным мемориальным противником России. С осенив речах российских руководителей зазвучали новые мотивы.
30 октября Дмитрий Медведев с резкостью, несвойственной
ВВЕДЕНИЕ
российским руководителям х годов, осудил преступления Сталина, которые невозможно оправдать никакими государственными интересами. Между тем мемориальный закон без движения лежал в Думе. Лишь 16 апреля 2010 года, незадолго до очередного, летнего, юбилея победы его авторы представили новую, учитывающую замечания правительства версию. Очищенный от вызвавших критику формулировок, законопроект стал образцово лаконичным:
Одобрение или отрицание установленных приговором Нюрнбергского Трибунала преступлений нацизма против мира и безопасности человечества, совершенные публично, наказываются штрафом в размере до трехсот тысяч рублей либо лишением свободы на срок до трех лет5.
Впрочем, как мы увидим, лаконичность не прибавила ему ясности. Как и годом раньше, высказывалось намерение принять закон к 9 мая. Но ив этот раз он не был принят — не только к юбилею, но и по сию пору
Многие российские историки, хотя и с разной степенью решительности, выступили против закона. Нов целом он не привлек особого внимания. Создание комиссии по борьбе с фальсификациями обсуждалась в сети гораздо активнее (и более критично. А появление второго варианта закона и вообще было едва замечено. Но именно на основании закона, если он будет принят, любой судья сможет отправить в тюрьму любого неугодного властям историка или журналиста6.
Замысел книги
Как относиться к проекту мемориального закона Насколько вероятно, что его примут Зачем вообще нужны мемориальные законы, и почему в разных странах время от времени появляются их новые проекты Является ли законодательство

ВВЕДЕНИЕ
адекватным инструментом, с помощью которого современное общество может регулировать свои отношения с прошлым?
Чтобы ответить на эти вопросы, надо рассмотреть проект мемориального закона в нескольких взаимосвязанных кон­
текстах.
Прежде всего мы проанализируем место истории в идеологической борьбе и историческую политику российского правительства, равно как и мемориальные войны между Россией и ее соседями. В фокусе нашего внимания будет эволюция коллективных представлений об истории. Мы попытаемся ответить на вопрос, в какой мере они формируются политикой правительства, а в какой, наоборот, влияют на нее. Для этого нам предстоит обратиться к вопросам о характере современной исторической памяти и о соотношении истории и памяти в современном мире.
Мы обсудим также современное состояние исторической науки, прежде всего исследований по истории сталинизма и Второй мировой войны, поскольку именно эти события находятся в центре нынешних битв за историю. Присмотримся к эволюции профессиональной среды историков, их общественной позиции и историческому образованию — важнейшему каналу их влияния на коллективные представления о прошлом.
Разобраться в этих проблемах невозможно без сравнитель­
но-исторического подхода. Часто мы рассуждаем о России так, как если бы то, что в ней происходит, абсолютно не было связано с происходящим в других странах. Это порочный подход. Он побуждает объяснять российской спецификой проявляющиеся в России общемировые тенденции или подменять анализ ее особенностей рассуждениями о том, что судьба людей повсюду та же».
Среди стран, сравнение с которыми поучительно при изучении российской памяти, особое место занимает, конечно, Германия. Как бы ни относиться к теории тоталитаризма а мне кажется, что она не исчерпала своих познавательных

ВВЕДЕНИЕ
возможностей), нацизм и сталинизм были двумя наиболее кровавыми режимами в европейской истории, и их нельзя не сравнивать. Однако эпоха крайностей (Эрик Хобсбаум) породила диктаторские режимы ив других странах. Режимы Муссо­
лини в Италии, Франков Испании, Хорти в Венгрии являются классическими примерами. Не говоря уже о том, что марионеточные режимы, установленные Германией и СССР в завоеванных странах, в значительной мере опирались на местные кадры. Увы, поле для сравнений здесь почти неограниченное.
Поучительно и сравнение России с ближайшими соседями — бывшими советскими республиками и странами социалистического лагеря. Историческая память Восточной Европы — явление крайне противоречивое и важное для понимания современной памяти вообще. Наверное, никакой другой регион мира не пострадал в такой степени от обоих тоталитарных режимов. Эти страны пережили и нацистскую оккупацию, и сталинские репрессии, и брежневский застой. В 1945 году державы договорились за их счет, и вспоминать об этом долгие годы было неловко. Отчасти неловко и сейчас. Это наложило особый, болезненный отпечаток непризнанной легитимности на историческую память этих стран, не говоря уже о том, что длительное пребывание в составе Восточного блока не могло не повлиять на их политическую и интеллектуальную культуру. В итоге у этих стран, несмотря на их мемориальные войны с Россией, есть немало общих с ней черт развития исторической памяти.
Однако память о насилиях, столь сильно повлиявшая на историческую память второй половины XX века, не является ни единственной, ни даже, возможно, главной ее формой. У исторической памяти существует много пластов, и у каждого из них свои ритмы и механизмы развития. Ведь в пределе коллективная память тождественна культуре, которую иногда определяют как ненаследственную память коллектива. Нам предстоит соотнести политические оценки прошлого с эволюцией социальной (или культурной) памяти

ВВЕДЕНИЕ
Встраивание российской памяти и исторической политики в общемировой контекст не сводится, однако, к сравнению. Российские образы себя испокон веку складывались в рамках диалога взаимных представлений с другими странами. Такие диалоги — неотъемлемая черта истории идей. Историческое сознание той или иной общности нередко строится по противопоставлению или уподоблению Другому. При этом реальное или воображаемое отношение Другого к нам оказывается важной частью нашего представления о себе. Для российского исторического сознания роль Другого играли играет Запад. Но и Россия является Другим — как для Запада в целом, таки в особенности для тех стран, чьи исторические судьбы были тесно с ней связаны. Исторически сложившиеся образы Другого являются важной частью картины мира, свойственной той или иной культуре, ее исторической памяти. Они передаются из поколения в поколение, ив их свете осмысляется новый исторический опыт. Поэтому и кажется, что он подтверждает их. Системы взаимных представлений отличаются удивительной устойчивостью, хотя сдвиги в них, конечно, происходят. И, как любые коллективные представления, они в разной степени разделяются разными индивидами и группами.
Современная российская политика памяти в значительной мере является внешней политикой. Она влияет на политику соседей ив свою очередь, испытывает ее влияние. А историческая наука, при всем различии национальных школ, немыслима без диалога между ними. Поэтому российскую историографию, коллективную память и историческую политику мы будем рассматривать не только в сравнении, но и во взаимодействии с аналогичными явлениями в других странах.
В центре нашего внимания будет историческое сознание современных россиян, начиная с перестройки и до сегодняшнего дня. Нонам придется выходить за эти рамки, поскольку сегодняшние проблемы непонятны вне длительной протяженности истории памяти. Оценивая степень разрыва и преемственности постсоветского и советского исторического

ВВЕДЕНИЕ
сознания, мы обнаружим удивительную живучесть ряда мифов сталинской эпохи.
Книга имеет двойственную задачу — общественную и академическую. Это неизбежное сочетание, когда речь идет о современной истории. Историческое знание не в последнюю очередь нужно для принятия практических решений, в том числе и по вопросам исторической политики. И историку нет причин отказываться от участия в их обсуждении.
Основная гипотеза
Нынешние битвы запрошлое следует рассматривать в контексте отношения современного человека к истории. Но по вопросу о том, в чем состоят особенности этого отношения, среди исследователей нет согласия. Одни провозглашают конец истории или распад больших нарративов» (что одно и тоже. Причем такой диагноз ставят как неолибералы, таки постмодернисты. Более умеренную теорию — кризиса истории — разделяют сегодня многие историки. Другие же наблюдатели диагностируют экспансию исторической культуры, подъем памяти или даже исторический поворот в современной мысли. Но можно ли говорить об историческом повороте после конца истории, или это — абсурд?
Думается, именно это сочетание характерно для сегодняшнего исторического сознания. Именно оно объясняет подъем памяти и остроту мемориальных конфликтов.
Об историческом повороте вот уже на протяжении двух десятилетий говорят применительно к социальными гуманитарным наукам, в которых структуралистские модели уступают место историческому подходу и вниманию к контекстам. Так, Терренс МакДональд пишет,-
Одной из наиболее характерных черт современной интеллектуальной жизни является поворот к истории. (...)
13

ВВЕДЕНИЕ
Признаки существенных трансформаций (...) заметны, в частности, в появлении нового историзма в литературоведении ив изучении права в усилении интереса к роли истории для понимания философии в исторически ориентированном новом институционализме и других исторических подходах в политической науке и экономике в «эт- ноистории» в антропологии в исторической социологии в социологии ив особенности в методологических дебатах об историзме в самой истории, характеризующихся усиленной рефлексией (этой дисциплины. — Н Ко своей идентичности11.
Это вполне обоснованное утверждение. Естественно, однако, задаться вопросом, не связан ли исторический поворот с подъемом памяти в современном мире.
Конечно, между ними есть очевидные различия. Политика памяти нередко исходит не из исторической относительности идентичностей, но из понимания их как вечных сущностей. Напротив, исторический поворот как научное течение стремится, изучая социальные явления в историческом контексте, уйти от предвзятых идеологических схем. Иначе говоря, мы здесь имеем дело с контрастом продуктивного использования истории и злоупотребления ею.
Но и то и другое является частью процесса историзации современного мышления. Его текущий этап начался приблизительно в 1970— х годах одновременно с замедлением темпов экономического роста, распадом веры в прогресс, кризисом будущего и возникновением нового режима историчности (то есть нового восприятия исторического времени. Именно тогда на смену вере в будущее, тот или иной проект которого (либеральный, коммунистический, социалистический) служил объяснением прошлому и настоящему, пришел так называемый презентизм12. Время вечного настоящего, неопределенного будущего и распавшегося на кусочки прошлого. В этих условиях историзация сознания способ

ВВЕДЕНИЕ
ствует развитию таких логических форм, которые традиционный историзм удерживал в относительном балансе с другими, неисторическими, формами мышления. Но здесь необходимо остановиться на том, чем был традиционный историзм.
По этому поводу тоже идут споры. Термин историзм значит сразу очень многое — от исторического метода до немецкой исторической школы XIX века. Мы будем понимать его в наиболее общем значении — как идею, что история есть форма бытия мира. В этом смысле историзм укоренен в научной революции XVII и XVIII веков, которая привела к распаду модели аристотелевского космоса, лежавшей в основе научного воображения предшествующих эпох. Аристотелевский космос — это замкнутый мир статичных идеальных сущнос­
тей, построенный в соответствии с аристотелевской логикой предусматривавшей определение понятий через ближайший роди видовые отличия, которые формулировались как необходимые и достаточные условия членства в категории. В результате его распада индивидуальные вещи высвободились из- под власти категорий (или слов, как позже скажет Мишель Фуко — и образовали множества. Научное воображение XVII и XVIII веков было зачаровано идеей множества. И природа, и общество представлялись множествами — атомов и инди­
видов15.
Однако, освобожденные из-под власти статичных сущнос­
тей, которые им логически предшествовали, вещи, отождествленные с субстанцией, должны были быть как-то упорядочены. Множества надо было структурировать. Причем эмпирически, а не умозрительно. Гигантская работа по упорядочению мира стала, пожалуй, главным делом науки эпохи энциклопедий — второй половины XVIII — первой половины XIX века. Но что, кроме идеальной сущности, могло служить принципом единства категории Идея истории как формы бытия мира была изобретена в XVIII веке для решения именно этой проблемы. В бесконечной и гомогенной вселенной, возникшей на обломках замкнутого иерархичного мира, вещи группировались в

ВВЕДЕНИЕ
кластеры, происхождение которых можно было объяснить, только изучив индивидуальные процессы их формирования. История, понятая как всемогущая сила, несущая в самой себе причину своего движения, заняла в мире объектов то место, которое принадлежало Богу в мире идеальных сущностей. Идея развития была логически неизбежным следствием идеи множества17.
Именно тогда, во второй половине XVIII и начале XIX века в переломное время — Sattelzeit, как его называл Райнхарт
Козеллек), сформировалась современная система основных исторических понятий, таких как экономика, общество, государство, политика, культура, искусство, цивилизация, история, прогресс, эволюция, революция, феодализм, капитализм, промышленность, классы, буржуазия, пролетариат, демократия и тд. Даже если некоторые из этих слов существовали раньше, в эпоху Просвещения они стали историческими понятиями, выражавшими концепцию всеобщей истории, рассмотренной сточки зрения теории прогресса.
Согласно Козеллеку, грамматически эти понятия выражались в основном индивидуальными собирательными именами или коллектив-сингулярами). Так, слово общество является коллектив-сингуляром для конкретного множества индивидов, а слово история — для всех историй, когда-либо происшедших с человечеством. Эти понятия характеризовались напряжением между горизонтом ожиданий (или проектом будущего) и пространством опыта, причем в эпоху Просвещения решительно возобладал горизонт ожиданий. Понятия как бы устремились в будущее, направляя движение истории18.
Напряжение между горизонтом ожиданий и областью опыта имело и логическую составляющую — противоречие между абстрактными универсальными значениями и отсылкой к конкретным социальным явлениям. Переориентация исторических понятий на горизонт ожиданий сопровождалась усилением универсального компонента их значения. Ведь будущее еще не настало, а обоснованием его проектов служили универ­
16

ВВЕДЕНИЕ
сальные ценности и природа человека. Но понятия не перестали отсылать и к конкретному историческому опыту. Так, слово цивилизация (в смысле процесса) означало одновременно и конкретную совокупность прогрессивных изменений становление Западной цивилизации, и универсальное явление постепенного и повсеместного возникновения цивилизации (в смысле состояния, понимаемой как гуманное общество свободных людей. Можно, по-видимому, сказать, что базовые исторические понятия описывали конкретные исторические явления, придавая им универсальное значение. Как и многие понятия нашего языка, коллектив-сингуляры являются отчасти индивидуальными, а отчасти нарицательными собирательными именами. Или «полусобсгвенными именами, каких назвал Жан-Клод Пассерон20.
Именно поэтому в их семантическую структуру заложен конфликт двух логик — логики имен нарицательных и логики имен собственных. Первая, исходя из анализа значений нарицательных имен, порождает аристотелевские категории. Ведь нарицательное имя выражает лишь некоторые свойства вещей, к которым относится. Вторая отражает опыт эмпирического упорядочивания синтетически воспринятых объектов и производит так называемые прототипические категории. Последние формируются вокруг прототипов или хороших примеров, к которым на основе размытого семейного сходства (и без учета требования необходимых и достаточных условий) присоединяются менее хорошие и вовсе периферийные члены категории. Но наличный словарь нарицательных имен нередко не располагает адекватными названиями для таких эмпирических категорий. Ведь они создаются без учета аналитических значений слов. Логическим пределом классификации имен собственных (или семантических пустот — синтетически воспринятых объектов, неподводимых под нарицательные имена) выступают категории, для обозначения которых нужны коллективные собственные имена — семантические пустоты высшего порядка

ВВЕДЕНИЕ
Две эти логики равно свойственны разуму. Однако их сравнительная роль зависит от конкретных исторических условий. Так, в античности и средневековье, когда мир представлялся иерархией идеальных сущностей, в мышлении преобладала логика нарицательных имен (метафорически соотносимых с конкретными, локальными коллективами, из которых складывалось общество партикуляристского типа. Напротив, формирование атомистической картины миры на заре нового времени создало новый логический баланс, сравнительно более благоприятный для логики имен собственных.
Этот баланс я называю логикой демократии. Речь идет о картине мира, в рамках которой демократия является самым логичным ответом на вопрос о естественной форме общества. Номы имеем дело именно с балансом, для которого обе логики равно необходимы. Либеральная демократия с ее идеей абсолютного индивида немыслима вне атомистической картины мира. Но эта картина мира благоприятствует логике имен собственных, которая исключает обоснование общественного порядка с помощью универсальных ценностей. А без них либеральная демократия также немыслима. Логика имен собственных постулирует общности, возникшие в результате индивидуальных процессов развития. Поэтому она в состоянии легитимировать партикуляристские идеологии, национализм и
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

перейти в каталог файлов
связь с админом