Главная страница

Георгий Акрополит - История (Византийская библи.. Целлер Эдуард - Очерк истории греческой философ.. Успенский Ф.И._История Визан. Ямпольский. Видимый мир. Очерки ранней кинематографии (1993). Приложение к журналу Киноведческие записки Серия Из истории киномысли


Скачать 1,15 Mb.
НазваниеПриложение к журналу Киноведческие записки Серия Из истории киномысли
АнкорГеоргий Акрополит - История (Византийская библи.. Целлер Эдуард - Очерк истории греческой философ.. Успенский Ф.И._История Визан
Дата20.11.2017
Размер1,15 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаЯмпольский. Видимый мир. Очерки ранней кинематографии (1993).doc
ТипДокументы
#48463
страница1 из 25
Каталогid177631944

С этим файлом связано 1 файл(ов). Среди них: Ямпольский. Видимый мир. Очерки ранней кинематографии (1993).doc, Iz_istorii_frantsuzskoy_kinomysli_Nemoe_kino.pdf.
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Приложение к журналу

"Киноведческие записки"

Серия

"Из истории киномысли"

Михаил ЯМПОЛЬСКИЙ

ВИДИМЫЙ МИР

Очерки

ранней

кинофеноменологии

Научно-исследовательский институт киноискусства,

Центральный музей кино,

Международная киношкола.

Москва, 1993.

ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора 3

ГЛАВА I

ЗАГОВОРИВШАЯ ПРИРОДА:

МЕХАНИЧЕСКАЯ РЕПРОДУКЦИЯ И ИСКУССТВО 8

ГЛАВА II

ФОТОГЕНИЯ 39

Луи Деллюк 40

Жан Эпштейн 65

глава III

ВИДИМЫЙ ЧЕЛОВЕК 86

Заключение 197

Примечания 201

© Михаил ЯМПОЛЬСКИЙ © "Киноведческие записки"

От автора

Книга, которую держит в руках читатель, требует нескольких предварительных пояснений. Она посвящена определенному направлению в ранней европейской кинотеории (Франция, Германия, Австрия), которое почти не известно в нашей стране и мало изучено в зарубежном киноведении. Вместе с тем данная книга не является сколько-нибудь полным и систематическим обзором ранней западно-европейской киномысли. При работе над книгой автор не исходил из стремления коротко рассказать обо всем. Напротив, им сознательно игнорировались отдельные авторы, а те киноведческие исследования, которые нашли отражение в очерках, также зачастую представлены далеко не во всей полноте.

Такая селективность и отрывочность объясняются задачей данного исследования. Хотелось выбрать из огромного массива кинематографической рефлексии только те работы и только те аспекты, которые представляются нам актуальными для сегодняшнего киноведения. Именно в силу этого те части описываемых работ, которые выглядят сегодня безнадежно устаревшими или неинтересными, попросту опускались при изложении. Конечно, такой подход несет в себе элементы произвола и неизбежно искажает объективную картину ранней киномысли. Такой метод, помимо прочего, делает данные очерки малонадежным источником для "историко-археологического" описания эволюции кинотеории.

Что же побудило нас, несмотря на очевидные недостатки выбранной перспективы, придерживаться ее на протяжении всего исследования? Внешней причиной послужила элементарная невозможность быть

3

исчерпывающим в рамках ограниченного объема. Но более существенным побудительным фактором был иной. Мы бы определили его как кризис сегодняшней киномысли. По нашему глубокому убеждению этот кризис связан с определенной исчерпанностью парадигмы семиотической кинотеории, которая в разнообразных формах доминировала в мире на протяжении последних двух с половиной десятилетий. Семиотическое киноведение явилось прямым наследником тех кинотеорий, которые поместили в центр своего интереса киноязык, проблему монтажа. Языковые, монтажные теории кино возникли в двадцатые годы (преимущественно в СССР) и достаточно быстро и эффективно вытеснили на периферию кинематографического сознания предшествующий этап кинорефлексии, в основном ориентированный на описание некой феноменологии киноизображения. Даже Андре Базен, много сделавший для реставрации феноменологического взгляда, развивал его, по преимуществу отталкиваясь от теории монтажа.

Кризис семиотической парадигмы делает чрезвычайно актуальным обращение к альтернативным моделям кинематографа, в частности к тем, которые были разработаны в десятые - начале двадцатых годов. Такое обращение вспять к теоретической архаике на первый взгляд может показаться странным. Но только на первый взгляд и для человека, не знакомого с исключительным богатством ранней киномысли. Наше знакомство с десятками забытых ныне работ утвердило нас в убеждении, что домонтажная киномысль немого периода может явиться живым и плодотворнейшим источником для нашего нынешнего движения вперед, для сегодняшней кинорефлексии. Именно в качестве такого живого интеллектуального стимула и мыслил данные очерки их автор.

Принятая нами установка предопределила выбор тем и мотивов. Естественно, мы сосредоточились на тех аспектах, которые лично нам кажутся особенно важными сегодня. Осуществленный нами выбор лежит целиком на нашей ответственности и отражает наши представления об актуальных задачах киноведения. Работая не менее десяти лет в русле семиотического киноведения, автор все чаще сталкивался с определен-

4

ными трудностями, которые можно сформулировать следующим образом: изучение повествовательных структур, движения камеры, реверсии точек зрения и т. д., иначе говоря, всего того, что включается в традиционную проблематику киноязыка, не позволило сколько-нибудь адекватно описать функционирование самого кинематографического материала - той природы, тех людей, тех объектов, которые участвуют в фильме и несут в себе огромный эмоциональный и содержательный потенциал фильма. Возникало ощущение, что структуры киноязыка не позволяют "увидеть" фильм во всей его полноте. В конце концов фильмы отличаются друг от друга не столько длительностью и крупностью планов, сколько качеством своего материала. Между тем современное киноведение не давало эффективного инструментария для описания этого материала, в том числе и такого существенного, как тело и лицо человека на экране. Отсюда возникла мысль посмотреть, как подходили к описанию киноматериала, в частности телесности, ранние кинотеоретики.

Надеемся, что читатель, ознакомившись с "Очерками", разделит с автором его восхищение необыкновенной тонкостью анализа "феноменального поля кинематографа", осуществленного на заре киноискусства. Ранняя киномысль стимулирует к построению новой феноменологии кино, которая могла бы послужить важным дополнением к киносемиотике.

Сознательный акцент на кинофеноменологию побудил нас представить читателю три теоретических комплекса, не равных по объему и значительно различающихся по подробности изложения.

Первый раздел, написанный весьма суммарно, знакомит читателя с тем диапазоном проблем, что ставило кино в контекст эстетики XIX века и оказало существенное влияние на становление ранней киномысли. Этот раздел называется "Заговорившая природа: механическая репродукция и искусство". Он может считаться своего рода введением в последующее изложение.

Второй раздел посвящен теории фотогении, представленной кон-


5

цепциями двух ее наиболее крупных представителей: Луи Деллюка и Жана Эпштейна. Теория фотогении оказала большое воздействие на советскую киномысль 20-х годов и относительно знакома отечественным специалистам, хотя отчасти лишь понаслышке. Несмотря на это предварительное знакомство, она, как и сам термин "фотогения", сохраняет достаточную загадочность. Нам представилось важным проанализировать труды Деллюка и Эпштейна, в основном недоступные русскоязычному читателю, и прояснить некоторые постулаты этой самой известной у нас ранней теории кинематографического материала. Наша задача облегчалась тем, что на русском языке недавно была опубликована подготовленная нами антология французской киномысли немого периода ("Из истории французской киномысли. Немое кино. 1911-1933 гг. ", М., "Искусство", 1988), где были представлены работы иных авторов по вопросам фотогении, а также дан комментарий к ним. Наличие указанной книги позволило нам сосредоточиться на концепциях двух теоретиков и придать изложению весьма компактный характер.

Третий раздел - "Видимый человек", наиболее объемен и посвящен феноменологическим аспектам ранней немецкоязычной мысли. Изложение здесь имеет гораздо более систематический характер. Такая "диспропорция" объема и большая систематичность объясняются тем, что немецкая киномысль 10-20 годов практически совершенно неизвестна в нашей стране (и очень плохо изучена за рубежом). Мы убеждены, что большинство имен, с которыми встретится читатель в данном разделе, неизвестны даже понаслышке. Между тем, по нашему мнению, немецкоязычная киномысль данного периода - одна из самых богатых и потенциально важных. Именно ее представителями сделан наибольший вклад в изучение фундаментальной проблемы телесности на экране.

В заключение следует сделать несколько неизбежных в наших условиях оговорок. Написание подобной книги, конечно, требует длительных разысканий в библиотеках различных стран, так как отечественные книгохранилища не обладают нужным объемом материала по данной теме. Автор был лишен возможности подолгу работать в зару-

бежных библиотеках. Некоторые материалы были обнаружены им во время краткосрочных командировок в Венгрию, Францию и США. Но эти материалы, конечно, не были в состоянии заполнить многих существенных лакун. Неоценимую помощь в работе, например, над немецкоязычным материалом, ему оказали две превосходные антологии ранней немецкой киномысли, изданные Антоном Кэсом (1978) и Фритцем Гюттингером (1984). Единственным оправданием в данном случае может послужить то обстоятельство, что автор не стремился к исчерпывающей полноте материала. В конце концов, главной целью этих фрагментарных очерков, как уже было сказано, являлось стремление поделиться с читателями теми ценностями, которые открылись самому автору в процессе работы, стремление стимулировать новые теоретические исследования в тех областях киноведения, которые представляются нам сегодня наиболее перспективными.


6
7

Глава 1

ЗАГОВОРИВШАЯ ПРИРОДА: МЕХАНИЧЕСКАЯ РЕПРОДУКЦИЯ И ИСКУССТВО

В эстетическом отношении кинематограф является детищем XIX века, кульминацией тех тенденций в художественной жизни, которые оформились на рубеже XVIII и XIX веков. Признанию за кинематографом эстетических достоинств в значительной мере способствовали романтическая "революция" и открытия художниками самоценной значимости внешнего мира. Для того, чтобы кинематограф мог быть возведен в ранг искусства, важно было признать художественную ценность объективной фиксации внешнего мира, переосмыслить старое понятие "мимесиса" в контексте оптико-химической фиксации реальности, лежащей в основе фотографии и кино.

Открытие самоценной значимости внешнего мира в европейском искусстве тесно связано с изменением отношения к природе. Превращение природы в самостоятельный объект искусства происходило, в частности, через переоценку роли пейзажа в изобразительном искусстве. XVIII век знает два четко разграниченных типа пейзажа - т. н. пейзажную живопись (landscape painting) и топографическую живопись (topographical painting). Первая пользовалась относительно высоким престижем и восходила в своей поэтике к творчеству Клода Лорена. Она ориентировалась на создание воображаемых исторических или мифологических ландшафтов, служивших местом действия для аллегорических, мифологических или исторических сцен. В XIX веке из традиционной пейзажной живописи возникла школа театральных живописцев (Д. Маклайз, К. Стенфилд, Ж. -Ф. Лутербур и др. ). осмысливавших природу именно как место театрального действия.

Топографические пейзажи занимали последнее место в реестре живописных жанров. Они восходили к фламандскому пейзажу XVI и

8

голландскому пейзажу XVII веков и были тесно связаны с изобретением камеры-обскура Альберти. Это буржуазное по своему характеру искусство не претендовало на высокую духовную значимость и ограничивалось скрупулезной фиксацией видов городов, архитектурных сооружений и т. д. Характерна реакция Микеланджело, убежденного неоплатоника, на фламандский топографический пейзаж: "Во Фландрии они рисуют только для того, чтобы обмануть внешнее зрение, рисуют вещи, которые нравятся и о которых плохо не скажешь. Их полотна состоят из камней, кирпичей и строительного раствора, полевой травы, теней от деревьев, мостов и рек, которые они называют пейзажами, а также из маленьких человеческих фигурок, разбросанных тут и там. И все это, хотя и может понравиться кое-кому, в действительности сделано без смысла, без симметрии и пропорций, без тщательного выбора и отбора" 1.

Аргументы Микеланджело против точной, "механической" фиксации природы сохраняют свою значимость вплоть до XIX века, постепенно приобретая стройность эстетической концепции. В 1823 г. в Париже Антуан Катремер де Квинси напечатал трактат "Эссе о природе, цели и средствах подражания в изящных искусствах", где установка на идеализацию природы получила развернутую аргументацию: "Все, что существует, несомненно существует в природе, которая есть целое; но для подражания природа не существует в каждом из своих объектов, как не может существовать целое в части. <... > Следовательно, для нас индивидуальности должны быть лишь средствами для изучения вида, и через вид мы должны научиться исправлять индивидуум. Что будет с художником, который ограничится подражанием индивиду? Он найдет в нем что-то от природы, но вовсе не саму природу" 2.

Акцентирование значения вида по отношению к индивидууму есть лишь переформулировка в квазинаучных понятиях XIX века старых представлений об идеале как основе всякого искусства. В конце концов, для эстетиков типа Катремера де Квинси подражание великим шедеврам старых мастеров важнее подражания самой природе, не существующей в своих частных проявлениях.

9

Одним из важнейших изменений в художественном сознании романтизма была как раз "спиритуализация" частного проявления природы - феномена.

В 1808 году немецкий художник Каспар Давид Фридрих выставил своеобразный алтарный образ "Крест на вершине скалы" (т. н. "Tetschener Altar"), где распятие было изображено на вершине скалы, поросшей елями, в необычном для такого рода живописи реалистическом пейзаже. Вокруг алтаря разгорелась полемика. Главный интерпретатор и защитник картины Ф. В. Б. Рамдор провозгласил картину новым типом аллегории, построенной на "видимом аспекте вещей", и так мотивировал помещение креста в природу: "Священная природа господа -его прекраснейший храм!" 3. Сам Фридрих однозначно высказался за представление частных аспектов мира в живописи: "Природа не дает кому-то одному целое, но каждому нечто. В каждом отдельном предмете таится бесконечное множество смыслов и многогранность представлений" 4. Но смысловая бесконечность - есть атрибут бога, а потому природа в ее конкретном бытии представляется наивысшим выражением бога, абсолютным вместилищем смыслов. Микеланджеловское "без смысла" заменяется "бесконечным множеством смыслов".

Новалис просто уравнивает природу и поэзию: "Всякая поэтическая природа есть природа в обычном смысле. Все свойства, присущие обыкновенной природе, подобают поэзии. <... > Символична сама природа. Либо природа должна нести в себе идею, либо душа должна нести в себе природу" 5.

Представление о том, что высшая истина скрыта за природными акциденциями, сближает искусство с наукой. В одном из первых манифестов английского романтизма - Предисловии к "Лирическим балладам" У. Вордсворта (1800), в частности, говорится: "Поэзия является духом и квинтэссенцией познания. Она выражает страсть, вдохновляющую ученого" 6. Таким образом, точнейшая, научная фиксация внешнего облика природы выступает в качестве одной из задач художественного творчества. В начале XIX века намечается резкое изменение пре-

стижа топографического пейзажа. Друг Вордсворта и один из реформаторов пейзажной живописи Джон Констебль практически снимает различие между идеальным и топографическим ландшафтами. Искать совершенства, согласно Констеблю, следует "у его первичных истоков, в природе" 7. И этот поиск имеет научный характер: "Живопись - это наука, - заявляет он, - и должна пониматься как исследование законов природы. Почему же в таком случае нельзя рассматривать пейзаж как часть философии природы, для которой картины могут служить экспериментами?" 8. В пейзажной живописи появляется новый существенный подвид - этюд, как мгновенный набросок с природы, фиксирующий ее состояние.

Такого рода тенденции в художественном сознании эпохи с наибольшей полнотой выразились в романтической натурфилософии, разработавшей своеобразную концепцию природного языка, непосредственно восходящую к Якобу Беме, а также к античному и средневековому неоплатонизму 9. Согласно этой концепции, "внешний аспект мира есть проявление божественной мысли" 10, которая может прочитываться в непосредственном художественном озарении сквозь видимость феноменов. Природа как бы постоянно что-то говорит человеку, и нужно лишь научиться понимать ее голос. В этом смысле совет К. Д. Фридриха своим ученикам - "Внимательно прислушивайтесь к голосу природы в себе"11 - не следует понимать лишь как красивую поэтическую метафору. Чрезвычайно полно это ощущение говорящей природы было выражено в эстетике американского трансцендентализма, особенно у Эмерсона и Торо. В знаменитом эссе Р. -У. Эмерсона "Природа" (1836) говорится: "Не одни лишь слова символичны; сами вещи символичны. Любое явление в природе есть символ какого-нибудь явления духовной жизни" 12. Поскольку язык видимых феноменов, согласно Эмерсону, является высшим языком, на котором говорит сквозь бытие бог, то живописный язык резко поднимается им по шкале культурных ценностей, ведь он позволяет постигать высшую истину. Эмерсон считает, что со временем взор человека очистится и ему станет "доступен созданный природой текст.


10

11

Мало-помалу мы можем узнать самый первичный смысл постоянных явлений природы, и тогда мир станет для нас открытой книгой, и любая форма преисполнится скрытой жизни и конечного назначения" 13. Мотив мира, природы как книги становится весьма популярным. Он возникает, например, в "Прелюдии" (1805) Вордсворта, где говорится о природе, в категориях "букв", "литер" и "символов" вечности 14. Этот мотив становится клише в поэзии английского трактарианства. В манифесте этого направления - книге Джона Кебла "Христианский год" (1827), о природе неоднократно говорится как о книге, чьи "страницы" могут быть прочтены чистой душой 15 и т. д.

Американские исследователи Ч. Розен и Г. Цернер считают такой подход к природе универсальным для романтизма и так суммируют его смысл: "Романтики считали, что простейшие формы природы могут непосредственно говорить с ними, могут выражать чувства и идеи без вторжения культуры; они мечтали о создании на основе пейзажной живописи искусства одновременно и личного и объективного, непосредственного, неконвенционального и универсально понятного средства выражения, языка, который был бы не дискурсивен, но суггестивен" 16. Чрезвычайно существенен в интересующем нас аспекте этот отказ от посредничества культуры и словесной, дискурсивной формы выражения. Речь идет о постижении языка, который выражает нечто не формулируемое. Великий голос природы превращается в некий сверхсмысловой лепет, который надо постигать на уровне экзистенциального переживания, интуиции, а не через логический анализ. Характерна в этой связи апология непонятного текста у Г. Д. Торо: "Дайте мне такую фразу, которую не может постичь ни один разум. В ней должна быть особая жизнь и трепет, под ее словами должна вечно циркулировать особая кровь" 17.

Фотография проникает в культуру в самый разгар ожесточенных дискуссий о правде, идеале и статусе природы в художественном творчестве. По мнению Ч. Розена и Г. Цернера, "фотография возникла для того, чтобы осуществить романтическую мечту о непосредственном пре-

образовании реальности в искусство без вторжения интерпретатора, кода и традиции" 18. Документы по истории ранней фотографии подтверждают это суждение. Создатель фотографии Н. Ниепс первоначально осмысливал свои изыскания именно в контексте живописной проблематики: "Я поставил себе задачу, представляющую важность для искусства рисования и гравирования" 19, - пишет он в Записке о результатах своих работ, направленной в Лондонское Королевское общество. Первые фотографические отпечатки Ниепса на металле должны были затем превращаться в клише для изготовления гравюр, но сделанных (лишь при чисто механическом участии гравера) силой самого солнечного света (отсюда первоначальное название фотографии - гелиография). Сотрудничавший с Ниепсом гравер Ф. Леметр полностью разделяет пафос изобретателя. Он пишет в письме к Ниепсу (12 окт. 1829): "Ваш снимок с натуры <... > доставил мне огромное удовольствие; в особенности если подумать, что это - воспроизведение с натуры, без какого-либо другого вмешательства рук, кроме как на заготовку всего, что нужно для его получения... " 20. Подключившийся к работам Ниепса известный парижский художник диорам и изобретатель Ж. М. Дагерр уже ставит перед собой цель избавиться от всякого участия гравера, от любого человеческого и следовательно культурного посредничества: "... помощь резца, - пишет он в письме к Ниепсу (15 ноября 1829), - станет необходима только в том случае, если окажется невозможным достигнуть успеха иным способом; в самом деле, как только окажется неизбежным привлекать искусство гравера, изобретение потеряет весь свой интерес. У
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

перейти в каталог файлов
связь с админом