Главная страница

Грациози А. Война и революция в Европе. Росспзн


Скачать 2,92 Mb.
НазваниеРосспзн
АнкорГрациози А. Война и революция в Европе.pdf
Дата23.06.2018
Размер2,92 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаGratsiozi_A_Voyna_i_revolyutsia_v_Evrope.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#21944
страница1 из 21
Каталогid145169347

С этим файлом связано 110 файл(ов). Среди них: и ещё 100 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

A n d r e a G r a z i o s i
Guerra
e rivoluzione
in Europa
1905-1956
Bologna
II Mulino
2001 Андре а Га ц и о з и Война и революция в Европе
1905-1956 Москва
РОССПЗН
2005

ББК 63.3(4)6-3 Г 78 Перевод с итальянского Л.Ю.Пантиной
Грациози А. Г 78 Война и революция в Европе 1905-1956 / Перс ит. - М Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005. —
288 с. В этой книге автор дает свою интерпретацию европейской истории XX в, рассматривая грандиозные сдвиги и катаклизмы эпохи 1905—1956 гг., особенно в Центральной и Восточной Европе. Полемизируя с положениями классической историографии, он рассматривает понятие тоталитаризма применительно к режимам, возникшим в Европе между двумя мировыми войнами, отмечает своеобразные черты советской истории, прослеживает корни общих проблем, стоявших перед различными режимами после первой мировой войны, подробно анализирует пятидесятилетие, которому дает общее название периода «войны-революции», почвы, взрастившей великие тирании, предыстории событий, разворачивающихся в Европе сегодня.
ISBN 5 - 8243 - 0626 - 5
© 2001 by Societa editrice II Mulino, Bologna
© Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН). Перевод, 2005 ПРЕДИСЛОВИЕ Я никогда не помышляли не планировал написать эту книгу. Она явилась на свет как бы сама собой, когда я решил набросать краткий очерк на английском языке с изложением некоторых выводов относительно тех проблем, которым в основном были посвящены мои исследования, и назвал его — отчасти шутливо, отчасти вызывающе Что произошло в Европе, а затем, переезжая в новый дом, несколько месяцев провел без своих бумаг, книги карточек. Однако над упомянутыми проблемами я бился не один год, подстегиваемый любопытством и политическими по сути вопросами, которые изучение советского опыта со временем помогло переформулировать, выделив те из них, что представляются мне краеугольными камнями, необходимыми для построения удовлетворительных ответов. Первые шаги в указанном направлении я сделал в работе 1991 г, где, пытаясь охарактеризовать основные проблемы, с которыми пришлось столкнуться на своем жизненном пути видному большевистскому руководителю Г.Л.Пятакову, вдруг осознал, что имею дело с частными ив силу их крайнего характера — особенно показательными случаями, раскрывающими некоторые великие общие темы сюжета исторической драмы, разыгрывавшейся практически на всем нашем континенте. Вскоре после этого я воспользовался предложением написать предисловие к итальянскому изданию необыкновенной книги Людвига фон Мизеса Государство, нация и экономика, чтобы отточить отдельные понятия и категории. Структура книги Мизеса послужила мне отправной точкой для того, чтобы впервые охватить взглядом всю европейскую историю, в которой история советского опыта, по- прежнему оставаясь фундаментальным явлением, все же становилась лишь частью более обширного целого, где на первый план выходили многонациональные территории Восточной Европы. Совсем недавно я попробовал сделать набросок интерпретации
истории этого региона в главе, написанной для учебника новейшей истории. Так что на протяжении определенного времени я занимался одними и теми же проблемами, и это объясняет, почему в данной книге, особенно во второй части, там и сям попадаются кусочки вещей, написанных мною в прошлом, которые я теперь использовал в качестве материала для построения новой конструкции, более масштабной и, надеюсь, более убедительной. Прошу за это прощения, но менять то, что я не считаю ошибкой, было бы бессмысленно меня интересовала новизна всей конструкции в целом, в основу которой на этот раз легла попытка с помощью выявленных проблем и выработанных категорий показать историю восточной части нашего континента как отправную точку для интерпретации всей европейской истории XIX и XX вв. в ее единстве. В 1997—1999 гг. мне выпало счастье обсуждать эти вопросы с аспирантами Йеля и Европейского университетского института, которым я благодарен за множество жарких дискуссий и перед которыми чувствую себя в долгу. Впоследствии я говорил на туже тему с друзьями и коллегами из Центра русских исследований
«Эколь дез От Этюд, Гарвардского института Украины и проекта
Intas Критическое издание источников для изучения советского государства и общества их поддержка помогла мне решиться опубликовать столь нетипичную, чуть лине подозрительную, на взгляд профессионального историка, книгу. Но больше всего я обязан всем тем, кто читал, комментировал, критиковал различные варианты текста. Это Бруна Соравиа, Марко Буттино, Джованна Чильяно, Джованни Федерико, Витто- рио Фоа, Карло Фумиан, Сальваторе Jlyno, Паоло Макри, Антонио Меннити, Рафаэле Романелли, Теодоро Тальяферри и Анто- нелло Вентури. Разумеется, все гипотезы, выдвинутые в работе, которую я писал с таким удовольствием, и все допущенные в ней ошибки остаются на моей совести.
Андреа Грациози Рим, сентябрь 2001
1
Graziosi A. G.L.Pjatakov (1890-1937). A Mirror of Soviet History // Harvard
Ukrainian Studies. 1992. Vol. XVI (теперь также Graziosi A. Stato e industria in Unione sovietica. Napoli: Esi, 1993. P. 73-142); Idem. Alle radici del XX secolo europeo // Mi- ses L. von. Stato, nazione ed economia. Torino: Bollati Boringhieri, 1994 (итальянское издание книги Mises L. von. Nation, Staat und Wirtschaft. Wien: Manz, 1919); Idem. Dai
Balcani agli Urali. L'Europa orientale nella storia contemporanea. Roma: Donzelli, 1999. ВВЕДЕНИЕ Эта книга — не исторический труд и не задумывалась как таковой. Скорее, как сразу позволяло предположить ее первое, рабочее название (Что произошло в Европе, 1905—
1956»), - это некие размышления на тему европейской истории двадцатого столетия. Размышления, как мне представляется, сложились в стройное целое, являясь в тоже время частями удерживающей это целое логической цепи, скрепленными между собой теснейшими взаимосвязями. В результате получился текст, местами весьма плотный и насыщенный, но, полагаю, способный кое-что объяснить и касающийся великих тем истории Европы XX в. Надеюсь, он достаточно интересен, чтобы собеседники, с коими я пытался вести диалог в моей книге, — не только мои коллеги, но все мыслящие люди, увлеченные столь ужасными вместе стем грандиозным периодом в истории человечества, — простили некоторую тяжеловесность, которой порой грешат эти страницы. Стройность логического здания не следует путать с окончательностью и неизменностью. Намой взгляд, оно ценно как раз открытостью и незавершенностью, тем, что при наличии некоторых модификаций, несущественных для первоначальной конструкции, дает место новым фактами проблемам, тем более что, как мы увидим, список тех из них, которые я не смог или не сумел осветить, весьма длинен. Я даже готов скорректировать гипотезы, составляющие основное ядро моих рассуждений. Но надеюсь, что предложенные мной интерпретации, образующие каркас всей постройки, если и нуждаются в значительных изменениях, все же представляют собой достаточно прочное целое и могут помочь нам изменить угол зрения при рассмотрении соответствующих событий, открыть новые пути, поставить новые вопросы, а может быть, и заново разрешить старые. Якоб Буркхардт, Эли Алеви, Людвиг фон Мизес, Льюис Нэ- мири Герберт Спенсер снабдили меня монолитами, легшими в
фундамент моей постройки. Свою лепту в ее возведение внесли и труды других ученых, на чьи плечи я взбирался, пытаясь заглянуть подальше, и разработанные ими категории. Сих идеями это касается как первых, таки вторых — я обошелся достаточно вольно, но, если я и не исповедовал чисто филологический подход к ним, это не значит, что я меньше их уважаю. Фактически они стали для меня отправными точками в попытке понять тоже самое, что пытались понять их авторы, но немного по-другому. Начало всей цепи рассуждений положило изучение и осмысление советского опыта. Но, как многие до меняя вскоре был вынужден признать неоспоримый факт очевидного сходства советской системы с другими режимами, возникшими в Европе впервой половине XX в. Это сходство, пусть в разных формах, разными способами и с разной интенсивностью в каждом отдельном случае, проявлялось в самых различных сферах обще- ственно-политической жизни. Неоднократно составлявшийся список общих черт включает в себя наличие единой партии, связанной с государством, и лидера, нередко становящегося
1
Токвиль, Этьен Балаш, Отто Хинце, Питирим Сорокин и Макс Вебер также оказали влияние, хотя и не столь значительное, на конструирование предложенных интерпретаций. Отдельного упоминания заслуживает Маркс, от которого я уже очень далеко отошел, но который первым открыл мне обаяние размышлений и рассуждений о великих темах истории человечества.
2
Я многое почерпнул из следующих работ De Felice R. Le interpretazioni del fascismo. Ban: Laterza, 1971; Gleason A. Totalitarianism. New York: Oxford University
Press, 1995; Kershaw I. The Nazi Dictatorship. Problems and Perspectives of
Interpretation. London: Edward Arnold, 1989; Meyer H.C. Mitteleuropa in German
Thought and Action, 1815-1945. Haag: Martinus Nijhoff, 1955; Kann R.A. The
Multinational Empire. Nationalism and National Reform in the Habsburg Monarchy,
1848-1918. New York: Columbia University Press, 1950. К сожалению, о Советском Союзе и Турции не существует книг, сравнимых с книгами Де Феличе и Кершо об Италии и Германии. В первом случае мне пришлось опираться на собственные исследования. Во втором - я нашел прекрасный общий анализ Sugar Р.
Southeastern Europe under Ottoman Rule. Seattle: University of Washington Press,
1993; Zurcher E.-J. Turkey. A Modern History. London: I.B.Tauris, 1998; Dadrian V.
Histoire du genocide armenien. Conflits nationaux des Balkans au Caucase. Paris: Stock,
1995. Очень полезны оказались два опыта сравнительного анализа, к сожалению, ограничивающиеся германскими советским случаями Stalinism and Nazism.
Dictatorships in Comparison / Ed. by I.Kershaw, M.Lewin. Cambridge - New York:
Cambridge University Press, 1997; Stalinisme et nazisme. Histoire et memoire comparee /
Sous la dir. de H.Rousso. Bruxelles: Complexe, 1999. объектом культа - иногда официально насаждаемого, иногда, по крайней мере отчасти, складывающегося стихийно претензии на тотальный контроль над обществом и энергичные усилия ради достижения этой цели, означающие систематическое применение насилия и террора, в крайних случаях выливающееся в крупномасштабные операции по социальной и этнической чистке высокая степень вмешательства государства в экономику вкупе с автаркической политикой внутри страны и грабительской за ее пределами символы и методы пропаганды архитектурный стиль и т.д. Столь значительное сходство сразу побудило некоторых наблюдателей к сопоставлению новых реалий, открыв дорогу попыткам интерпретации, среди которых сравнение, как это часто бывает, было всего только первым шагом, и не более. Подобно имя тоже пришел к необходимости расширить поле анализа. А это, учитывая прогресс в наших знаниях, которому в советском случае особенно способствовали распад СССР в 1991 г. и частичное, но довольно широкое рассекречивание архивов, в результате привело к выявлению различий (тоже кардинальных) между системами, по всей видимости, все же принадлежащими к одному типу. Еще в е гг. кое-кто предлагал относить к ним не только импортированные модели, взращенные после 1945 г. в той части Европы, которая подчинилась советскому господству, но и режимы эндогенного характера, такие, как югославский или китайский, а также те, что постепенно утверждались во множестве новых государств, родившихся на обломках колониальных империй. Подобное расширение видовых границ, осуществленное на базе таких категорий, как модернизирующие диктатуры или массовые однопартийные авторитарные режимы, конечно, усложняет проблемы сравнения и интерпретации, но тем самым делает их интереснее. И прежде всего, как мне кажется, оно может помочь нам правильно поставить (а следовательно — и решить) проблему генезиса, природы и характеристик тех режимов, к семье которых принадлежит и советский режим, ибо это второе рас Первую попытку подвести итоги и оценить значение рассекречивания архивов см Assessing the New Soviet Archival Sources / Ed. by A.Graziosi, P.Bushkovitch //
Cahiers du monde russe. 1999. Vol. 1—2.
ширение аналитической области рассуждений прямо указывает нам на центральное значение проблемы государственного строительства в истории XX в. Признание решающего характера данного феномена, однако, заставляет наш анализ в третий, и последний, раз выйти за собственные границы, теперь уже в направлении европейского прошлого. Современный феномен образования и дальнейшего строительства государства — в сущности детище нашего континента, где, как заметил Норман Дэвис, среди суверенных государств, существовавших кг, четыре родились в шестнадцатом веке, четыре - в семнадцатом, два - в восемнадцатом, семь — в девятнадцатом и как минимум тридцать шесть — в двадцатом. Кульминационные точки этого процесса соответствуют различным фазам распада Османской империи, периодам возникновения Итальянского королевства и Германской империи, окончания первой и второй мировых война также распада советского блока в 1989—1991 гг. Вслед за событиями на нашем старом континенте, а затем и одновременно сними, начались попытки реформ, в том числе и радикальных, в древних азиатских государствах и части африканских попытки, нередко вызванные стремлением избавиться от европейского господства или европейских завоевателей. Как уже упоминалось, процесс этот достиг своей кульминации после второй мировой войны, вылившись в еще более мощную и многообразную волну государственного строительства в третьем мире водной только Африке на свет появились около новых государств, причем четырнадцать из них возникли водном и том жег. на месте французских экваториальных колоний
4
Не исключено, что данный процесс может продолжаться ив будущем например, индийский субконтинет, сейчас отчасти единый, невзирая на все существующие там противоречия, представляет собой потенциальную колыбель новых госу-
4
Davies N. Europe. A History. New York: Harper, 1998. P. 456; Davidson B. The
Black Man's Burden. Africa and the Curse of the Nation-State. New York: Times Books,
1992. P. 14, 159, 267 (эта книга носит на себе явный отпечаток теорий Тойнби относительно катастроф, порождаемых импортом модели нации-государства на многонациональные территории в различных уголках мира ср. ниже, с. 108, прим. 3); Owen R. State, Power and Politics in the Making of the Modern Middle East.
London: Routledge, 1992.
11 • 115
дарств
5
, да ив той же Африке государственное строительство отнюдь не завершено. Тем не менее, пик его, судя по всему, пришелся на наше время, о чем свидетельствует стремительная организация мира в систему более-менее национальных или хотя бы внешне представляющихся таковыми государств, которая вместе с некоторыми другими крупными явлениями, такими, как модернизация со всеми ее противоречиями, демографические изменения, изменения в структуре семьи, в отношениях между мужчиной и женщиной, составила суть переворота, наблюдаемого нами около двух столетий. Хотя большая часть этих государств действительно называла себя национальными, очевидная несостоятельность таких претензий, а главное — опыты государственного строительства, начиная с советского, затем югославского и индийского и кончая нынешней попыткой построения Европейского Союза (кстати, по крайней мере некоторые считают, что сюда следует включить и опыт Соединенных Штатов, входе которых на вооружение принимались и принимаются очень разные модели, зачастую формально прямо противоположные этнико-национальной, — свидетельствуют, что именно в государственном строительстве скорее, чем в национальном (пусть статистически национальное строительство гораздо чаще стояло на повестке дня как первоочередная задача, во всяком случаев течение двух последних веков, нужно искать общий элемент, позволяющий свести в единую картину феномены, которые часто анализировались отдельно друг от другая имею ввиду, к примеру, эволюцию и упадок таких идейных движений, как либерализм, национализм и социализм создание новых экономических пространств все более интенсивное интегрирование масс в жизнь государства великие миграции двух последних веков, как свободные, таки вынужденные трагические
5
Можно предположить, что процесс раздробления, сопровождающийся миграциями населения и массовой резней, столь характерными для таких же процессов в Европе, там уже начался достаточно вспомнить о том, что происходило в
1947 г. при отделении Пакистана от Индии, в 1971 г. при рождении Бангладеша также о сегодняшних конфликтах на Цейлоне ив Кашмире. Конечно, это не значит, что не могут проявить себя и прямо противоположные тенденции, однако пока, как мне кажется, они не слишком заметны. О событиях 1947 г. см, напр, прекрасную работу Брасса Brass P.R. Migrazione forzata nel Punjab: India, 1946—
47 // In fiiga. Guerre, carestie e migrazioni nel mondo contemporaneo / A cura di
M.Buttino. Napoli: L'Ancora di Mediterraneo, 2001. P. 107-144.
процессы этнической чистки и т.д. Между прочим, в первородстве и логическом превосходстве государства — в более широком смысле, чем национальное государство, — по сравнению с нацией был убежден и последний из отцов современного национализма — генерал де Голль, который, подчеркивая, что теперь государство отвечает за Нацию, защищает ее свободу и честь (и следовательно, неким образом служит ей, любил при этом добавлять, что исторически именно Государство постепенно создало Нацию»
6
Уже самого по себе возникновения многих десятков новых государств, сталкивавшихся с проблемами, отчасти сходными, в самых различных социальных, культурных, этнических и экономических условиях и контекстах, было достаточно для того, чтобы породить необычайное количество разных государственных и социально- экономических типов, моделей и форм, нередко в результате скре- щиваний и пересечений, которых первые исследователи эволюции человеческих обществ и представить себе не могли. Не следует, однако, преувеличивать непрочность упрощенных эволюционных схем прошлого (среди их авторов в действительности были Вебер в своем одиноком величии, а если они и ломаются, это вовсе не оставляет нас лицом к лицу с непознаваемым хаосом. Собственно, тот анализ различных режимов, из которого мы исходим, будучи проведен на упомянутом фоне, наоборот, позволяет нам приступить к его упорядочению, выделяя, как мы увидим, некоторые важные унифицирующие элементы среди столь сложных процессов. В частности, указанные режимы в этом плане роднит то, что они являются плодом ускорения и деформации строительства и реконструкции государства, вызванных великой войной-революцией XX в. в Европе, а также распространения данного процесса, хотя ив иной форме, на бывшие колонии. Раньше я называл эту войну-революцию Сорокалетней войной, расширяя временные рамки второй европейской Тридцатилетней войны, о которой Зигмунд Нойманн говорил уже в 1946 г. и которую Арно Майер вначале х гг. предлагал вниманию историков как ключ к интерпретации периода 1914—1945 гг.
7
. Со време-
6
Des collaborateurs du general temoignent. De Gaulle et le service de l'Etat. Paris:
Plon, 1977. P. 15. С этой точки зрения, Италия представляет собой исключение, поскольку здесь культурный элемент всегда превалировал над государственным.
7
Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне.
1917-1933. М РОССПЭН, 2001; Russia in the Age of Wars, 1914-1945 / Ed. by
S.Pons, A.Romano. Milano: Feltrinelli, 2000. P. XII.
13 • 115 нем, однако, я убедился, что для нащупывания основных нервных узлов той эпохи и понимания их развития недостаточно включать в рассмотрение только балканские войны и события, происходившие непосредственно после второй мировой войны. Как интуитивно догадывался Алеви и как мы яснее увидим в главе 5, для этого нужно вернуться назад, по меньшей мере до рус- ско-японской войны и революции 1905 г, и выявить двойственный военный и революционный — характер периода, открываемого указанными событиями. Многие соображения, если судить в паневропейском масштабе, заставляют ограничить охватываемый данной войной-револю- цией период серединой х гг., когда новый мир стал принимать определенные очертания в обеих частях континента. Я остановился, в частности, нам годе - в силу ознаменовавших его событий как на Востоке, таки на Западе. Формальное исчезновение важнейших примет прошлого, например, сталинского мифа и самостоятельного статуса Франции и Великобритании как великих держав, пущенного ко дну в Суэце, признаки зарождения новых систем, которому на Востоке положили начало доклад Хрущева на
XX съезде КПСС, польский бунт и восстание в Будапеште, а на Западе — дискуссии по поводу Римского договора, показались мне вполне достаточными резонами для того, чтобы сделать этот год эмблемой намечавшегося в то время в Европе поворота. Но это выбор чисто символический намой взгляд, понять значение происходивших перемен важнее, чем привязать их к тому или иному конкретному году. Естественно, остается проблема крушения режимов реального социализма и конфликтов, порожденных распадом СССР и, главное, Югославии. По причинам, которые, полагаю, в конце концов станут очевидны для читателей этих страниц, мы здесь имеем дело с проблемами, самым непосредственными тесным образом связанными с характерными для войны-революции первой половины двадцатого столетия вопросами и событиями, так или иначе из них вытекающими. Один из таких вопросов, например, — почему среди режимов, рожденных первой мировой войной, Советский Союз приобрел наибольший веси ушел со сцены последним. Мы еще вернемся к этому в Заключении, но сразу должен сказать, что, по моему мнению, невозможно уловить и осмыслить истинное своеобразие вышеназванного крушения, не принимая в расчет долгого мирного периода, наступившего после окончания войны
революции, которой посвящена данная книга. С этой точки зрения, события 1989—1991 гг. как бы переносят нас на несколько десятилетий назад впрочем, метафора возвращения, пусть хотя бы отчасти оправданная, может ввести в заблуждение не следует забывать, что после го года и до августа го история продолжала идти вперед. Итак, в данной работе я попытаюсь проверить справедливость гипотезы, объясняющей возникновение столь крайних и внешне нетипичных режимов, как сталинистский и нацистский, а также — не так прямо ив меньшей степени (очевидное и кардинальное исключение представляет маоистский Китай) — множества национальных социалистических систем, взращенных в третьем мире, общим процессом государственного строительства и тем влиянием, которое оказали на него сначала европейская война-револю- ция, а затем — столь тесно с ней связанная деколонизация. Для этого я попробую произвести концептуальную реконструкцию европейской истории и отыскать в зарождении названных режимов, в анализе их характерных признаков ключик пониманию более общих и менее явно выраженных феноменов. В этих же целях моя книга, несмотря на то что в основе ее лежит сравнение, будет носить больше интерпретативный, нежели компаративный характер. В ней будет очень мало сравнительного анализа в классическом смысле слова, и не только потому, что такой анализ требует много места, тем более в случае, подобном нашему, когда его можно расширять практически до бесконечности, выходя далеко за пределы сферы моих знаний. На самом деле я убежден, что сравнение как таковое очень быстро рискует превратиться в бесплодные экзерсисы. Яне говорю об individualizing comparisons (индивидуализирующих сравнениях, призванных углубить постижение объекта исследований путем сопоставления его с другими схожими историческими явлениями и тем отчетливее выделить его отличительные черты, — это существенная составляющая повседневного труда любого историка. Моше Левин любил формулировать ее простои четко Тот, кто знает одну- единственную вещь (историю, страну, культуру) и не в состоянии сопоставить ее ни с чем другим, — в действительности ничего не
8
Tilly С. Big Structures, Large Processes, Huge Comparisons. New York: Russell
Sage Foundation, 1984; La storia comparata. Approcci e prospettive / A cura di P.Rossi.
Milano: II Saggiatore, 1990.
15 • 115 знает и об этой единственной вещи. Я имею ввиду сравнение систематическое, широкомасштабное, которое можно проводить в разумных пределах, но которое имеет тенденцию сбиваться на пустые упражнения, своего рода историко-социологическую таксономию, в результате чего вы начинаете заниматься исключительно внешней стороной исторических явлений, при всем своем сходстве сохраняющих, тем не менее, внутреннее своеобразие и оригинальность. Эта ограниченность сравнительного анализа, являющаяся, по- моему, одной из причин, почему, несмотря на множество дискуссий, сравнительная история мало продвинулась впереди к настоящему сравнению прибегают не слишком часто, становится
• особенно заметна при сопоставлении нацизма и сталинизма.
I Стремясь преодолеть ее, Йен Кершо и Моше Левин предложили вместо составления сводных таблиц общих черти различий исследовать общий фон. Направление выбрано верно, но нужно двигаться дальше, правда, усвоив сначала, что признание существования сравнимых феноменов (пусть даже, как может оказаться, основанное на ошибочных предпосылках) есть непременное условие любого последующего шага. Конечной целью должно бы стать некое генетико-проблемати- ческое сравнение, помогающее увидеть как единую картину определенный исторический период, отмеченный явлениями вполне своеобразными, которые, однако, сближают и связывают друг с другом возникающие между ними отношения, а также поиск ответов на общие вопросы, сходство основополагающих событий в нашем случае, например, это демографический бум, модернизация, государственное строительство в условиях экономической отсталости и резкой лингвистической или религиозной неоднородности, первая мировая война
10
В попытке приблизиться к этой цели мой очерк делится натри части. Первая, озаглавленная Что требуется объяснить и как это сделать, начинается с обзора интерпретаций, предлагавшихся до настоящего времени с целью дать представление о поразительных
9
Stalinism and Nazism.
10
Такой тип сравнительного анализа близок к тому, который Марк Блок называл наиболее плодотворным в научном плане в своей работе К сравнительной истории европейских обществ (1928). См Bloch М. Melanges historiques. Vol. I.
Paris: Editions de l'Ehess, 1963. P. 16-40.
режимах, появившихся в первую фазу великой европейской вой- ны-революции и сразу после нее. За указанным обзором, где, кроме всего прочего, вводятся в оборот некоторые категории, к которым я потом буду неоднократно прибегать, следует глава, посвященная вопросу о пользе и теоретической продуктивности понятия тоталитаризма на фоне той картины советской истории, которую можно нарисовать сегодня (в том числе в свете новых архивных свидетельств. Отрицательный вердикт заставляет вновь поднять тему происхождения, развития и природы соответствующих режимов, ив следующих разделах книги я пытаюсь дать ответы на эти вопросы. Историческому фону войны-революции посвящена вторая часть. В двух составляющих ее главах я больше, чем где-либо еще, обращаюсь к своим предыдущим работам. В них идет речь соответственно о великих политических, демографических и со- циально-экономических переменах, имевших место в XIX в, и об их последствиях для ситуации, которая сложилась в Восточной Европе, представлявшей собой пеструю мозаику из множества различных народов и вероисповеданий, существовавших бок о бок на одной территории (сюда включаются также империи и государства, господствовавшие над ней или хотя бы тяготевшие к этому. Я стремился избегать всякого финализма и смотреть на девятнадцатый век просто как на прелюдию к двадцатому, но сама роль, какую эта часть играет во всей книге реконструкция фона, способствует некоторому финалист- скому уклону. Дело усугубляется еще и тем, что в ней идет речь лишь о тех элементах, которые необходимы для построения механизма, поддерживающего мою интерпретацию. Поэтому читатель должен воспринимать данные главы cum grano salis" и видеть в них только то, что есть наброски, в нескольких штрихах, некоторых проблем, имеющих существенное значение для понимания новейшей, как мы ее до сих пор называем, истории, сделанные с сознанием того, что это реконструкция задним числом, на которую накладывается наше знание последующих событий, уравновешивающимся, как я надеюсь, убежденностью, что человеческая история есть история открытая и свободная, состоящая - чтобы кто ни говорил - из если и но. В конце-то концов, я воспользовался (надеюсь, не злоупотреб-
11
С долей скепсиса (лат. - Прим. пер.

17
ляя им) тем задним умом, который является одной из великих привилегий моего ремесла. Наконец, в третьей части я попытался рассмотреть как единое целое великую войну-революцию, начало которой, как мы теперь знаем, лучше всего датировать м годом, а конец — второй половиной х гг. Пятая глава посвящена истокам, характеру и последствиям первого акта этой войны-революции, кульминация которого пришлась на 1914—1918 гг., но который начинали и завершали два блока событий, значимых сами по себе й год, турецкая революция, балканские войны, с одной стороны, гражданская война в России, беспорядки в Центральной Европе, фашизм и греко-турецкий конфликт - с другой. В шестой главе показаны динамика первых послевоенных лети скачок началах гг., ознаменованного революцией сверху в СССР, кризисом 1929 г. и приходом к власти Гитлера в Германии. В седьмой речь идет уже о второй мировой войне — последнем акте все того же конфликта, многими своими кардинальными аспектами отличающемся, впрочем, оттого, что ему предшествовало, — а также о ее последствиях для двух частей, на которые разделилась тогда Европа. Заключение, суммирующее основные моменты интерпретации, начинается и заканчивается некоторыми размышлениями по поводу эволюции тоталитарных, как мы их теперь называем, режимов в мирное время и, следовательно, вновь по поводу их природы. Работа такого типа не может не страдать известной ограниченностью и быть свободна от разного рода проблем. По крайней мере некоторые из них я осознал сразу. Среди них те, что я уже упоминал в связи со второй частью книги, причем в третьей главе дело усугубляет тот факт, что я по образова-
12
Кавычки здесь необходимы, ибо термин гражданская война в России, даже если мы будем продолжать пользоваться им ради удобства, с научной точки зрения по меньшей мере неточен. Разумеется, гражданская война в России была. Проблему представляет использование этого выражения для обозначения всего комплекса конфликтов, вспыхнувших на территории бывшей Российской империи. Впрочем, даже исход настоящей русской гражданской войны трудно понять, не учитывая ее нерусских и негражданских факторов — те. национальных, этнических, религиозных, а также связанных с проблемой сохранения, пусть в новых, менее империалистических формах, всего пространства, подвластного прежде царю.
• 115
нию — историк XX века и специалист по Восточной Европе, и мне труднее ориентироваться в истории земель к западу от Рейна в XIX в. То, что прежде всего и главным образом я изучал советский опыт, несомненно, повело к дальнейшим перекосам, заставляя меня придавать одним явлениям больше значения, а другим — меньше, одни вещи видеть лучше, другие — хуже. Надеюсь, однако, что советская история не сделала меня абсолютно слепым ко всему остальному и мое невежество не помешало мне внести свою лепту в осмысление феноменов более широкого значения, чем те, от анализа которых я отталкивался. Похожая, но более общая проблема, на которую мне не раз указывали, крылась в самом первоначальном названии книги. Оно содержало обещание - рассказать обо всем, что произошло в Европе которое не могло быть выполнено, ввиду того что и Скандинавский, и Иберийский полуострова, невзирая на их роль в европейской истории, оставались — и остаются — вне рассмотрения, да и о Великобритании говорилось мало. Яне претендую на то, что полностью снял эту проблему, изменив название, нов тоже время не думаю, что тем самым всего лишь замаскировал ее. Хотя выбор затрагиваемых тем несомненно был обусловлен моими знаниями (точнее, пробелами в них, в центре внимания в моей книге, как сильнее подчеркивает новое заглавие, стоит одно событие — война-революция
1905—1956 гг., определившая судьбы Европы, ноне во всех частях континента разразившаяся с одинаковой силой. Несмотря на гражданскую войну в Испании и тяжелое идеологическое заражение, Иберийский полуостров остался на обочине событий, тоже можно сказать и о Скандинавии, за исключением Финляндии. Иное дело — Великобритания, которая не только стала колыбелью модернизации в результате своей промышленной революции, но и участвовала в обеих мировых войнах, и столкнулась в Ирландии с почти таким же национальным вопросом, как тот, что будоражил Восточную Европу. Нов Великобритании война, хоть и вызвала или ускорила гигантские перемены, все жене превратилась в войну-революцию; поэтому я, конечно, мог бы отвести для английского опыта побольше места, однако не думаю, что неупоминание о нем (и то относительное, ибо хотя бы косвенно он всегда присутствует на этих страницах) так уж пагубно для моих рассуждений.
19 • 115 Вообще мне кажется, что вытеснение из поля зрения иберийских и скандинавских событий, а также сравнительную скупость в освещении действий Англии и США, невзирая на решающую роль, сыгранную ими, можно в некотором роде оправдать их относительной отчужденностью от континентального опыта. Кроме того, должен повторить уже сказанное вначале настоящего Введения о добротности построенной в данной работе схемы, возможно, будет свидетельствовать и ее способность без радикальных изменений в ее архитектуре давать место для опыта, событий и проблем, которых сегодня я касался лишь мимоходом и которые необязательно характерны для определенных географических регионов. Я имею ввиду, например, роль и эволюцию религиозного чувства и церкви или отношения между мужчиной и женщиной — я неоднократно говорю о важности этого вопроса, но по-настоящему ни разу его не затрагиваю. Другие проблемы и недочеты были замечены моими читателями и участниками семинаров, где я представлял отдельные части книги. Здесь, разумеется, невозможно ответить на все критические замечания, многие из которых я, кстати, принял к сведению, местами внеся изменения в рукопись. Тем не менее я хотел бы кое-что сказать по крайней мере по двум вопросам. На первое критическое замечание ответить одновременно и легко, и сложно. Некоторые мои друзья, оценив по достоинству усилия, предпринятые мной, дабы осветить различные интерпре- тативные системы, великие и не очень, сочли, что в реалистическом плане книга не столь богата и не слишком щедра на примеры, иначе говоря - что ей в основном чужда процедура эмпирического типа. Поэтому мне советовали отказаться от очерковой формы и сжатой, логичной, местами безапелляционной манеры изложения, дать себе больше простора, смилостивиться над ними и над читателем и представить им побольше доказательств и иллюстраций, дать слово главным героям, короче — написать историческую книгу. Задача благородная, но вовсе не та, которую ставил себе я. Как я уже говорил, эта книга не историческая и не должна быть таковой, однако критику нельзя назвать необоснованной. Поэтому я попытался, насколько возможно, избегать безапелляционного тона, стремясь оставить место сомнениям, как собственным, таки читателя (у последнего,
полагаю, их не меньше, чему меня. Кроме того, я добавил примечания, которые сначала небыли предусмотрены, разве что в самом минимальном количестве. Это не такие примечания, какие должны быть в традиционной монографии, в них я постарался отметить не только авторов и работы, которые оказали на меня наибольшее влияние и которые я считаю наиболее богатым источником для мыслей, развиваемых на этих страницах, но и некоторые лучшие последние работы на темы, менее привычные для итальянской культуры заинтересованный читатель легко сможет воспользоваться поистине бесконечными библиография- ми уже в этих работах. Второй вопрос, как я знаю, мне таки не удалось удовлетворительно разрешить, сколько я ни бился. Расширение власти государства за счет личности ив ущерб ей, спровоцированное первой мировой войной, многими стало рассматриваться как один из основных источников последовавшего за этим конфликтом регресса в жизни Европы, и я по большей части разделяю данное мнение. Нов самом ли деле речь шла о государстве в целом или, скорее, о разрастании части государства Разумеется, той части, которая тождественна первоначальному ядру любого государственного образования силовой (правда, нельзя забывать, что и нацизм и фашизм создали свое welfare (благосостояние, но ионов первую очередь вело к укреплению и наращиванию силы, также как в СССР в е гг. и затем вновь после 1953 г. Правомерно ли сводить государство исключительно к силе Ответ может быть только отрицательным, как свидетельствует существование только что упомянутого тоталитарного благосостояния и как напоминают нам размышления Буркхардта о том, что государство, даже самое жестокое, обречено на развитие в нечто, превышающее силу в чистом виде в Заключении я воспользовался этой мыслью как отправной точкой для некоторых соображений по поводу причини форм эволюции, а затем — распада Советского Союза. По той же причине во введении к книге Мизеса я говорил об административной системе и рассматривал неоправданное
13
В годы зрелого сталинизма социальное законодательство действительно не только было коренным образом переработано, но и по большей части не выполнялось. См. мою работу Эволюция "социальных прав" в СССР, 1917-1956», доклад на ежегодном заседании Итальянского общества по изучению новейшей истории, Падуя, 1999, готовящуюся к публикации в сборнике Общества, посвященном работе заседания. расширение сферы администрирования, всегда, хотя бы вскрытом виде, основанное на власти, а значит — на силе, как наиболее очевидное последствие первой мировой войны (правда, сегодня я бы добавил, что такое расширение, пусть в различных масштабах и формах, являлось неотъемлемой чертой попыток строительства и реконструкции государства, начатых еще дог. Но по сути своей эта административная система являлась государством, для которого администрирование — основной способ функционирования (прототипом его служит армия. В конце концов я перестал проводить разграничение, но таки не решил породившую его проблему, к которой не раз буду возвращаться на этих страницах, например, когда речь зайдет об отношениях между явлениями, практически всегда связанными с расширением власти государства, такими, как рузвельтовский Новый курс или другие, даже более передовые, типы социального государства, и группой режимов, появившихся в Европе после первой мировой войны. Я предлагаю кое-какие гипотезы, требующие признания их отчасти общих корней и общих механизмов экономического функционирования, но при этом — различения механизмов экспансии, частей, подвергающихся гипертрофии, характера и динамики эволюции, которые мне представляются убедительными. Тем не менее до полного решения проблемы еще далеко. Закончить это Введение я хотел бы тремя замечаниями, и первое из них касается представления об истории и историческом исследовании, легшего в основу настоящей книги. Хотя я уверен, что само написанное достаточно ясно свидетельствует о моих предпочтениях, однако перед лицом радикального релятивизма, который сегодня, кажется, к счастью, переживает спад, но который нанес столько вреда в последние годы, мне доставляет удовольствие лишний раз засвидетельствовать свою верность модернизированной в разумных пределах (иначе говоря, релятивизиро- ванной в разумных пределах) версии ранкианского идеала и подтвердить необходимость для любого историка, желающего быть таковым, стремления реконструировать, насколько это в человеческих силах, прошлое таким, каким оно действительно было. Мне кажется, между прочим, что борьба за достижение этой столь расплывчатой цели уже в силу связанных с ней огромных трудностей больше воодушевляет и интеллектуально стимулирует, чем комфорт и легкость абсолютного релятивизма, этой ночи, в которой если не все кошки, то все историки и все истории серы
14
А.Момильяно указывал, что вышеназванную борьбу можно вести двумя способами либо открывая новые факты, либо компонуя из уже известных новые формы, иными словами — на базе либо новых, либо известных идей и фактов. Следовательно, историков и их труды можно оценивать по двум различным критериям. К этой книге приложим в основном второй из них, хотя в той ее части, которая посвящена СССР, сыграли свою роль и факты первого типа. Последние два замечания касаются вопросов, возникших входе написания книги я видели вижу, что они имеют важное значение, но освещать их подробно не в состоянии. Первый из них — о последствиях войны-революции, которой посвящена львиная доля данной работы. Мне кажется, что как Тридцатилетняя война и вооруженные конфликты между государствами и конфессиями в
XVII в, лишив былой роли папский престол и решительно развеяв иллюзию единства respublica Christiana,
уже подорванного религиозными войнами предшествующего столетия, открыли дорогу формированию культурного и интеллектуального понятия Европы, бывшего тогда, правда, достоянием одних лишь благородных, таки наша война-революция, дискредитировавшая, хотя бы на время, национализм и культ государства, расчистила в восточной части континента площадку для попытки построения Европы политической, коей мы сейчас являемся свидетелями. Таким образом, ища удовлеторительное объяснение возникновению феноменов, которые мы рассматриваем, и тому факту, что именно они определяют некоторые из генеральных линий развития самой недавней нашей истории, мы не можем не исследовать предысторию разворачивающегося ныне строительства Европы, то есть — как я уже упоминал — энную по счету, и весьма своеобразную, попытку государственного строительства.
14
Graziosi A. The new Soviet archival sources. Hypotheses for a critical assessment //
Assesing the New Soviet Archival Sources. P. 19-21.
15
См, напр, его прекрасные работы Momigliano A. Sui fondamenti delta storia antica. Torino: Einaudi, 1984; Idem. Tra storia e storicismo. Pisa: Nistri-Lischi, 1985.
16
Крупные специалисты по европейской истории, от Февра (L'Europe. Genese d'une civilisation. Paris: Perrin, 1999) и Шабо (Storia dell'idea d'Europa. Bari: Laterza,
1961) до уже упоминавшегося Нормана Дэвиса, практически единогласно, хоть и с различными нюансами, считают реакцию на войны XVII в. источником современной идеи Европы.
22 Выбор термина предыстория неслучаен я пишу эти строки, будучи убежден, что десять-двадцать лет, последовавшие за событиями г, которыми завершается данный очерк, составляют, по крайней мере для нашего континента, некий исторический водораздел. В известном смысле можно сказать, что в этот период заканчивается история, которую мы по инерции продолжаем называть новейшей чей ход определялся великими катаклизмами и великими столкновениями, рассматриваемыми в данной книге с которой связаны многие до сих пор использующиеся интерпрета- тивные, исторические, культурные и политические категории (отсюда медленная, но верная утрата ими смысла, кроме как в самом общем, морально-дидактическом плане. Разумеется, не все ушло безвозвратно — в истории человечества постоянства больше даже, чем преемственности, не говоря уже о разрывах, — но многие великие проблемы, одушевлявшие и объединявшие, по крайней мере в Европе, историю двух столетий, с середины XVIII до середины XX в, исчерпали себя как устаревшие либо частично разрешенные. Повторюсь конечно, существенное исключение представляют собой великие интеллектуальные и особенно нравственные вопросы, поставленные в Европе XX веком, которые, как всегда бывает с подобными вопросами, обрели независимость от породивших их конкретных исторических условий и потому до сих пор живы и таковыми останутся. Но достаточно одного взгляда на демографическую эволюцию и нынешнее состояние населения нашего континента, чтобы понять, какая четкая трещина пролегла между двумя эпохами и насколько сегодняшние проблемы отличаются от ситуации, имевшей место всего пару десятилетий назад
17
Разговор легко можно было бы продолжить, обратившись к темам образа жизни и отношений между полами, эволюции структуры семьи, менталитета и чувства также условий и типа труда и т.д. Иными словами, как мне кажется, в период между кризисом 1956 г. и финансовым, нефтяным, промышленным кризисами началах гг. Европа — поначалу почти не отдавая себе в том отчета и зачастую по-прежнему мысля категориями,
17
Очень полезные книги Histoire des populations de ГЕигоре /
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

перейти в каталог файлов
связь с админом