Главная страница

Садовник (история одного маньяка) Авторы Нина Бархат И. N. Сайт www nina-barhat in ua Цикл Темные истории Жанр мистика Корректор Наталья Ухабова Все права защищены.


Скачать 1,39 Mb.
НазваниеСадовник (история одного маньяка) Авторы Нина Бархат И. N. Сайт www nina-barhat in ua Цикл Темные истории Жанр мистика Корректор Наталья Ухабова Все права защищены.
Анкорsadovnik_istoria_odnogo_manyaka.doc
Дата22.12.2016
Размер1,39 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаsadovnik_istoria_odnogo_manyaka.doc
ТипДокументы
#13840
страница1 из 16
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16



Садовник
(история одного маньяка)

Авторы: Нина Бархат & И. N.
Сайт: www.nina-barhat.in.ua
Цикл: «Темные истории»
Жанр: мистика
Корректор: Наталья Ухабова
Все права защищены. Текст произведения предоставлен для ознакомления. Использование любой части текста в иных целях запрещено.

Аннотация
Когда горький запах поплывет над землей, когда ливни смоют тепло и улыбки… Осенью. Это случится. Он встретит ее — неповторимую, беззащитную…

И вновь не сможет устоять.

Казалось бы, что дальше? Его шизофреническая сказка кончена… Но судьба неслыханно щедра. И дарит шанс начать с нуля. Быть рядом. Преодолеть себя. Не стать убийцей… Снова.

«Пикнику» и всем,

кто не боялся отличаться,

посвящается.

Фиолетово-черный
Редкие прохожие с удивлением оглядывались — никто не верил, что переполненные мусорные баки у остановки были клумбами. Но остывающее сентябрьское солнце подсвечивало лепестки на серых стеблях, убеждая: да, в самом деле, сезон хризантем.

Свежая горечь просачивалась в каждый уголок этой провинциальной дыры. От уныло-стандартной школы плыли золотые волны и захлестывали пеной опавших лепестков тротуары у почты, рыжие костры пробивались в затоптанных палисадниках возле домов.

И от этого ранящего аромата было не скрыться!

Даже здесь.

Эд поморщился, точно от боли, и, рывком запрокинув голову, выплеснул содержимое стакана в рот.

Крепкий алкоголь прокатился по телу огнем, и Эд так ясно вспомнил, как два года назад он, словно обожженный, метался по незнакомому захудалому городку, лихорадочно разыскивая подходящее место, наматывая круг за кругом. Будто издеваясь над смертельной необходимостью, одинаковые пятиэтажные дома, чахлые деревья, ржавые коробки гаражей — одни и те же, зловещие подъезды — все на одно лицо и лавочки без сидений, и щиты объявлений, и остановки-близнецы почти довели его до головокружения…

Он уже почти отчаялся найти желаемое, как вдруг наткнулся на этот «оплот культурной жизни»: кричащая неоновая вывеска «Белая лошадь», непременные завсегдатаи — от сопливо-неприкаянных шестнадцатилетних до поношенных сороковников, курившие у распахнутых дверей, из которых тараном по ушам била музыка… Дом.

Эд учуял его тогда за квартал, как изголодавшийся пес, и нога без его участия вдавила газ до упора, превращая «Волгу» в болид, размазывая уличные фонари по черному бархату ночи… Он резко тормознул у входа, выскочил из машины, споткнувшись по пути, вызвав взрыв хриплого гогота (на фиг! сейчас на фиг всех!), и спустя миг ввалился в бар.

Прямо перед ним на стойке глупо и неудобно торчало чучело лошадиной головы, вынуждая посетителей заглядывать то справа, то слева, чтобы заказать выпивку.

Скользнув равнодушным взглядом по этому чуду дизайна, призванному сражать наповал любого, кто посещал заведение впервые, Эд уверенно, точно бывал здесь каждый вечер, бросил бармену:

— Один «Джек»! И стакан горячего молока.

Губы сами скривились в усмешке, стоило вспомнить лицо бармена после того первого заказа… Да, теперь он уже не вздрагивает при этих словах — сколько раз он их слышал, сколько заказов принял… Сколько времени утекло, черт возьми! Сколько его потрачено, разбазарено зря!.. Все зря.

Усмешка потухла.

А ведь сегодня день необычный — маленький праздник.

Нет, Эд не гордился им, но отмечал обязательно. Самый пристальный наблюдатель не нашел бы разницы между этим вечером его жизни и многими другими: все тот же бар и тот же виски, все та же пепельница с месивом окурков и тот же одинокий мужчина за столом.

Но для Эда это был особый вечер, наполненный болезненно-сладостными воспоминаниями. И горечью стыда. И холодом потери.

Год назад в этот день он напился вдрызг, поражая воображение «коллег» армией стаканов — обычных и седых от молока на липкой поверхности клеенки перед ним. И все, что дальше сохранила его память, это руки случайной и дешевой женщины, поспешно расстегивавшие его ширинку…

А больше ничего.

Можно было бы подумать, что он мечтает потерять в пьяном угаре свое прошлое... Но истина состояла в том, что Эдуард Савин, тридцати четырех лет от роду, до ужаса боялся забыть причину этого праздника (тайного, запретного, принадлежавшего лишь одному ему!). Боялся забыть, что именно он отмечает вот уже второй год подряд в рок-баре с идиотским названием и головой мертвого животного над стойкой.

Он пил уже час, размеренно и методично надираясь.

Но, казалось, деньги были выброшены на ветер — его рука все так же твердо подносила к тонкой линии рта то стакан с виски, то чашку с теплым молоком, до смешного домашнюю — в крупный красный горошек. И с каждым окурком, остававшимся от крепчайших «Капитан Блэк», плечи Эда сникали все больше, лицо мрачнело, а темные стекла квадратных очков становились чернее. И чернее.

Ненадежное осеннее солнце давно потухло, и теперь от входа, что был неподалеку, тянуло холодом. Стоило кому-то скрипнуть дверью, и ледяные пальцы ветерка с игривым интересом ныряли под одежду Эда… Но он только равнодушно поглядывал на покидавших бар (или напротив — входивших в его душное нутро). Даже ради спасения собственной жизни Эд не двинулся бы сегодня с места, где его окружали видения. Снаружи, вне сигаретной пелены, слабо различимо (как сквозь вату) мигал в зале свет, а известный певец терзал голос... Эд кивнул себе: да, музыка, пожалуй, единственное, что еще имело значение, что опиумом притупляло боль.

Долгий гитарный рифф тут же прервался (будто в издевку!), раздалась ругань, что-то угрожающе покатилось по стойке, свалилось на пол с оглушительным звоном, кассетник хищно щелкнул пастью и…
Видно, дьявол тебя целовал

В красный рот, тихо плавясь от зноя,

И лица беспокойный овал

Гладил бархатной черной рукою...
Эд не успел удивиться. Он даже не успел вдохнуть.

Его голова поворачивалась невероятно медленно, и уже было ясно, что этот ослепительный момент не удержать, что кончик реальности проскользнул в дурной сон о жизни и теперь не получится притвориться, не получится сделать вид, что ты жил… Раньше.

Эд услышал ее смех. Смех и звук открывшейся двери. И порыв адски горячего воздуха в сторону его столика!

Голова наконец завершила свой поворот (он отчетливо услышал скрип позвонков), и тут она почти навалилась на него — пьяная, смеющаяся, в сказочном плаще из золотых волос, а на излете движения его лицо вдруг хлестнул ворох влажных лепестков, переливавшихся оттенками заката.

Эд сидел не в силах шевельнуться, оглушенный горечью цветов. И ее близостью.

— Ты что?! Осторожней! Убьешь же человека! — откуда-то издалека доносились голоса ее подруг. Все как одна навеселе, неловко и рассеянно они уводили ее от столика, а она продолжала извиняться — неразборчиво, впопыхах, догоняя девчонок взглядом…

Эд все не мог сказать хоть что-нибудь. Рылся в памяти в поисках подходящих слов, но там было пусто как никогда, и только тонкий звон начинался где-то глубоко внутри и тянулся к ней наружу…

Наконец он выдавил нелепое:

— Спасибо…

Кому спасибо? И за что?

Но она уже была у стойки, а он все сидел и пытался …вдохнуть? …запомнить? …осознать?

Вдруг необходимость закурить свела все тело. Эд схватил, комкая, полупустую пачку, но долго, очень долго не мог выудить из нее двадцать шестую за сегодня сигарету — так бешено тряслись его пальцы! Ну вот… затяжка, еще, еще одна…

И взгляд. Искоса. Мельком. Так, чтобы только убедиться — просто показалось. Почудилось!

Это — лишь глупые игры подсознания… Или жестокие — сознания? Нет, ерунда! На самом деле все совсем не так!..

Но через два столика именно она сидела к нему вполоборота. Не близко, но каждое ее движение откликалось в нем. Эд мог бы вовсе не смотреть и видеть тем не менее предельно ясно и резкий взмах руки, и блеск на ровных ослепительных зубах. А ее волосы, собрав весь свет до капли, сияли. Она сама сияла — тепло и трепетно, как живой огонь. Молода, нет, юна! Насколько же его моложе? Лет на десять? Больше?

Она была невозможно, невообразимо, нестерпимо прекрасна! На нее было больно смотреть.

Эд выдохнул, дрожа.

Время двигалось рывками.

То он слышал каждый звук, слетавший с ее губ, и теплый ветерок дыхания, казалось, дотягивался до его щеки. Но почему-то эти отчетливые звуки нельзя было собрать в слова, найти в них смысл. И он просто наслаждался мелодией ее голоса…

А то обрушивалась тишина, и тогда, забыв про осторожность, Эд встревоженно оглядывался — здесь ли она? Или уже исчезла? А найдя, удивлялся: почему люди вокруг не смотрят на нее, почему делают вид, что в мире все как обычно? Ведь вот она сидит — через два столика и вполоборота!

Неожиданно в происходящем обнаружилась странная логика: алкоголь начал действовать. Море, влитое внутрь, в конце концов собралось с силами и оттеснило мир, преломляя его в своей толще по-новому. Так бывает во сне, когда абсурд вдруг становится кристально ясен, но секунду спустя смысл ускользает, оставляя тебя ни с чем. Как сейчас.

Эд видел, как она пила пиво из горлышка и неловко курила (неудобное положение сигареты в пальцах подсказывало: она делает это редко). Эд слушал, как звенят бокалы за их столом, как громогласно смеются ее подруги, а иногда надолго затихают, перешептываясь о чем-то, как все дочери человеческие…

И не мог ни черта понять!

Но тут его взгляд споткнулся о дальний столик — за ним низкими рокочущими голосами галдела обыкновенная попойка. Парни — около двадцати пяти, стрижки ежиком, джинсы и кожаные куртки. Ничего особенного. Если бы не один из них — чуть ниже остальных, в стильном пальто. Его выделяла какая-то неопределенная женственность. Нет, мысли о нетрадиционной ориентации не возникали при взгляде на него. Скорее о том, что он косит под Дориана Грея: холодное самовлюбленное лицо и вьющиеся волосы почти до плеч. И отталкивающе-светлые глаза, которые смотрели жестко и прямо.

Прямо на нее.

На недолгое время ситуация зависла в ледяной неподвижности: Эд смотрел на мальчишку, мальчишка — на нее, а она ничего не замечала — болтала, рассыпаясь серебристым колокольчиком. Пока наконец подруги не обратили ее внимание на пристальный взгляд «красавчика» (и что находят женщины в таких хлыщах?!). Она помедлила секунду, а затем со всем кокетством юности и с притягательностью невинности бросила через плечо один-единственный взгляд. В нем были и вопрос, и призыв, и предостережение... Но тут же отвернулась к подругам, рассмеялась и всколыхнула волосы, брызнув искрами на соседние столики.

Через пару секунд мальчишка был рядом с ней. Он склонился слишком близко (наглец!) и зашептал на ухо что-то, заставившее ее покраснеть (паршивец!). Эду стоило нечеловеческих усилий просто усидеть на месте, когда так хотелось сломать этому гаденышу хребет о край стола!

…Но только еще одна сигарета скрипнула в пепельнице, и зло блеснули черные стекла очков.

А в зале уже переставляли стулья, сдвигали столы — не теряя времени, дам ринулись обхаживать друзья «красавчика». Сам он сел рядом с ней — где же еще? Все они пили, курили, смеялись, что-то яростно обсуждали, а «Дориан Грей», жестикулируя, размахивал пивом так, что едва не облил ее (вот урод!). Взгляд Эда прикипел к спинке стула девушки — там расслабленно покоилась рука соседа. И время от времени слегка (будто невзначай) касалась обнаженной спины в глубоком вырезе блузки. Эд чувствовал собственной кожей каждое мерзкое прикосновение, и желание раздавить этого червяка усиливалось: он видел себя огромным призрачным филином, кружащим над девушкой и над расклеванным трупом у ее ног…

И вдруг вечер закончился. Оглянувшись вокруг, Эд понял: кроме него самого и ее компании во всем баре осталось только трое. Бармен многозначительно поглядывал на часы — до закрытия оставалось минут двадцать. Сейчас он прокашляется и напомнит об этом посетителям — он всегда делал именно так. Было самое время расплатиться и спокойно уйти самому. Не привлекая внимания.

Эд поднялся и направился к стойке. Хорошо, что никто не видел, как дрожат его руки, отсчитывая купюры… Хотя какая разница? Дурак бармен наверняка подумал, что он пьян, как и большинство покидающих заведение в эту пору. Вот и все.

Эд прошел мимо ее столика, специально пошатываясь. И даже ни разу на нее не взглянул (вот как он умеет держать себя в руках!)… А потом вывалился в холодную фиолетово-черную осеннюю ночь, прислонился к стене, упоенно и глубоко дыша, и подумал: если в мире есть хоть капля справедливости, ему не придется ждать долго.

Машина была холодной, и он пережил несколько тревожных минут: а что, если не заведется? Но его любимица, его гордость — недавно отреставрированная «Волга» («полночь» снаружи, «топленое молоко» внутри) — не испортила игры: взревела на первом же повороте ключа.

Эд отъехал от бара совсем недалеко — до огромной ивы, росшей за квартал, и погрузился в тень. Он закурил, не смея включать музыку, игнорируя зов природы, думая только о том, что его цель близка. Что вот это еще мгновение, и вот это еще — и она появится…

Дверь приоткрылась (Эд перестал дышать), и, натягивая кепку, вышел пацан. За ним — коротко стриженый крепкий мужик средних лет в длинном пальто и почему-то с тростью (нашел место франтить!). Потом полилась толпа: одна ее подруга, другая, третья, парни… Дверь закрылась.

Все же почудилось. Так нелепо! С другой стороны, а чего ждать после всего выпитого? От своей и так не самой здоровой головы. Да еще в эту ночь! Придется тормознуть у первого попавшегося ларька, купить еще бутылку чего-нибудь покрепче и поехать в парк…

Неожиданная вспышка в темноте — дверь распахнулась, и яркий свет ударил по глазам. Эд ослеп на миг, а потом разглядел разноцветный шарф вокруг шеи, покачивающуюся походку нетрезвой и стремительной молодой женщины. Она споткнулась и едва не упала, но удержалась за фонарь, выронив букет. На это ее подруги отозвались хохотом и долго комментировали ее неуклюжесть. А ему в этот момент больше всего хотелось уничтожить их, ощутить запах их ужаса — да как они (курицы ощипанные!) смеют разевать свои поганые рты! Потешаться над ней! Но она подхватила цветы и засмеялась вместе с ними, беззаботно и радостно — без малейшей нотки обиды. И душная волна гнева отступила.

Эд долго смотрел, как они шли от фонаря к фонарю, и ее волосы вспыхивали золотом через равные промежутки. За плечи ее, пьяную и веселую, вальяжно обнимал все тот же хлыщ. Наконец они отдалились достаточно — стали почти не видны. Эд затушил сигарету, хлопнул дверцей и поспешил за компанией.

Следовать за ними было несложно — навеселе они громко разговаривали, хохотали, шутливо толкались, то и дело отхлебывали из бутылки, передавая ее из рук в руки. И не оглядывались.

Эд скользил взглядом по спинам и не видел их — растворяясь в ритме ее походки, он ловил себя на мысли, что, наверное, мог бы предугадать каждый следующий шаг, а возможно — даже понять, где она живет.

Ему казался смутно знакомым этот район, через который они шли — компания расслабленно и все так же впереди, а Эд — позади, в тени деревьев, притянутый к ней струной в двадцать шагов длиной. Так может быть знакомо место, где ты когда-то с кем-то пил. Но узнаешь ли ты его в трезвом состоянии? Вопрос.

Освещенные широкие улицы постепенно уступали место тихим окраинным — городок был небольшим. От компании отделилась одна девушка, потом — новоиспеченная пара, сопровождаемая улюлюканьем, а остальные продолжили свое ночное путешествие. Как вдруг та, к которой был пристегнут его незримый поводок, начала прощаться. Эд замер, сливаясь с кустами.

О, ее хотели проводить! Конечно же. «Красавчик» убеждал, отчаянно жестикулировал и даже шел за ней, не отпуская руку (скотина!). Но она, решительно освободившись от его хватки, покачала головой и показала — тут, мол, совсем недалеко. И направилась по дорожке в сторону густых зарослей, за которыми высилась громада многоэтажного дома.

Прямо к Эду.

Сердце рухнуло в желудок — не заметив темной фигуры всего в метре от себя, она прошла, вернее, пронеслась, напевая под нос и стягивая куртку, захлестнув его своим запахом и горечью хризантем. Прибавила скорость и почти побежала, огибая небольшой прудик с ивами, к многоэтажке на другой его стороне.

Эд выдохнул и стремительно двинулся по полукружью пруда ей навстречу, думая (нет, надеясь!): она заметит его, спросит о чем-нибудь значительном или скажет что-то, и тогда…

Но светлые волосы мелькнули, завернув за ближайшие кусты у кромки воды, и Эд понял, почему она не пошла по более прямой дороге в сторону дома, почему спешила, почему так быстро и решительно распрощалась со всеми. Понял, что лишний бокал пива вот сейчас — именно в эту минуту! — толкнет ее к нему.

И он побежал навстречу той, которую убил два года назад.


Каждый раз, возвращаясь в тот день, он не был уверен, что помнит правильно. Или что это — вообще его воспоминания.

Но при всей своей эксцентричности Эд никогда не жаловался на трезвость мышления, а значит, приходилось верить, что два года назад в такой же осенний вечер — в этот же день! — он встретил потрясающую девушку. И убил ее.

Каждая деталь врезалась намертво. Вот музыка, гасившая его мозг до этого мгновения, обрывается. Распахивается дверь от толчка и беззвучно бьется о стенку. Она входит. Выпитое им в тот вечер мгновенно улетучивается, и все, что он видит, — ее светлые с рыжинкой волосы, гордая линия подбородка и темный маникюр на коротких ногтях… Она садится за барную стойку, и музыка, наконец, продолжает свой ход. Уже с другой песни, ставшей ее неотделимой тенью — бархатной и с душком тления…
Да, сегодня позволено все,

Что крушишь себя так увлеченно?

Видишь, я над тобою кружу,

Это я, фиолетово-черный…
Эд был уверен, что она так и просидит до конца вечера, не тронутая грязью, окружавшей ее в этом месте весьма определенной репутации. Что через несколько драгоценных минут, которые нужны, чтобы успокоить руки (дрожат, заразы!.. но почему?), он подсядет к ней, предложит выпить горячего молока, и она, конечно же, не откажется. А что будет потом?.. Эд как-то не думал.

Природа одарила его притягательной (для любительниц этого типа) внешностью — с оттенком фатализма и суровой мужественностью. Его любовь к молчанию и квадратные очки дополнились с годами скорбной складкой у губ, завершая образ рок-музыканта, таящего темные тайны усталой души… Всегда находилось в избытке желающих эти тайны разведать. А то и проще — «полечить» таинственного мачо.

Вся эта бабская возня волновала Эда в последнюю очередь — секс есть, и хорошо. Нет — он зарабатывал достаточно для «поддержания» нескольких профессионалок одновременно. А вот лезть к нему в душу и занимать его время сопливым романтизмом… Увольте — ерунды в жизни и так хватает!

Но сейчас при одном только взгляде на эту юную девчушку его руки затряслись, мысли рассыпались, а в голове наступила гулкая пустота… оттененная дикой бурей под ложечкой!

Он смотрел на нее и видел почему-то весенний луг, полный распускающихся соцветий… И легкий ветерок (непременно с гор!), колышущий высокие густые травы в такт ее дыханию… И силу, туманом разлитую в воздухе (какой луг? откуда цветы дурацкие? что это вообще, на фиг, такое?)…

Это была чертовски странная девушка! И впечатление на Эда она производила странное…

Начать с того, что она притащилась в эту помойку, залитую блевотиной и кишащую грехом. Накрашенная ярко, почти вызывающе: глаза будто очерчены углем и ртутно-блестящие тени. Обычно так неумело мажутся школьницы перед походом на первую дискотеку. А платье! Как с чужого тела — поношенное, неоново-фиолетовое, не достает и до середины бедра (о чем только думала?). Босоножки из одних ремешков на низком ходу обнимали голые ступни и еще больше выпячивали ее беззащитность. Тонкая бретелька то и дело сползала с плеча — такого белого, совсем как молоко, которым Эд собрался ее угостить…

Вся пьянь в баре застыла посредине вдоха и движения, обратилась в глаза, щупая ее с животным интересом, и Эда невыносимо потянуло зарычать на эту свору, чтобы до самого последнего дальнобойщика дошло: не трогать!

В этот миг она оглянулась, заметила его пристальный взгляд и (о чудо!) улыбнулась. Несмело, совсем по-детски.

У Эда сбилось дыхание. Он никак не мог поверить, что эта сказочная золотая птица сама садится к нему на руку. Но девушка встала, подошла и с той же застенчивой улыбкой спросила:

— Вы позволите к вам присоединиться?

На мгновение Эд растерялся как мальчишка. Вместо ответа принялся в открытую глазеть на ее маленькую упругую грудь, едва прикрытую фиолетовой тканью, — такую нежную…

Но, спохватившись, оценил изящность формулировки (здесь? откуда?) и, указывая на стул, протянул:

— Разумеется.

За долгие и насыщенные годы общения с женщинами Эд усвоил: иногда небрежность приносит больше, чем самые тщательные ухаживания. Так диктовал опыт. И нужно было задумчиво смотреть вдаль…

Но глаза сами возвращались к ее глазам, огромным и влажным — почти на грани слез. К аккуратному носику с едва заметной горбинкой. К обкусанным пухлым губам (потерялась, малышка?)…

Он вдруг понял: к нему обращаются.

— Что такой симпатичный мужчина делает здесь в одиночестве?

Эд едва не скривился. Все было так хорошо!

Этот вопрос не имел с ней ничего общего — он был из той жизни, где полупьяные женщины среднего возраста ищут себе мужчину на ночь. Из его жизни. Возможно, именно поэтому привычный ответ вырвался сам:

— Отдыхает. — Вольготный жест рукой по залу.

Получилось двусмысленно — за дальним столиком уже вовсю тискали местных любительниц легких денег, а наблюдавшие поддерживали процесс взрывами пьяного смеха.

В раздражении от самого себя Эд перевел взгляд на девушку и застыл — так она на него смотрела. Проникновенно. Будто намекая на что-то…

Он выпалил:

— Я ждал тебя.

И, наверное, сказал правду.

Что же еще он делал здесь, в этом незнакомом баре? С его мерзкой атмосферой, паршивой музыкой, отвратительным виски и громогласными посетителями.

Девушка кивнула, будто его слова ответили на какой-то непрозвучавший вопрос, оглянулась на бармена и потянулась к Эду через стол. Это кошачье движение было бы очень эротичным — с ее вырезом, не будь оно таким стремительным. Она зашептала ему на ухо, обдавая горячим горьким запахом смутно знакомых цветов:

— Тогда, может, выйдем прогуляться?

И подмигнула.

Он уставился на нее. Потом кивнул — просто потому, что ничего другого не мог сделать. А дальше как во сне — она взяла его за руку и повела. Сама. Через весь зал, ставший вдруг бескрайним. Сквозь ряды потных взглядов… Свиные рыла в салате, липкие плюшевые платья на телесах, мужик в длинном пальто у барной стойки и покачивающаяся на поручне элегантная трость (забудет ведь! точно забудет!)…

Все это вдруг напомнило Эду полубезумный фарс.

И еще почему-то поднялось терпкое чувство вины, но быстро ушло на дно, стоило распахнуться двери в душную ночь.

Было тепло, но, едва они вышли на улицу, девушка попросила куртку, сказав, что ей холодно. Эд с радостью ее отдал (он бы и мороза сейчас не ощутил — так жгло внутри!).

Никто не спешил начинать разговор. Эд даже дышал шепотом. Думал: она сомневается. Боялся: стоит спросить что-то не то, и она испугается собственной смелости.

Они долго брели по опавшим листьям вдоль длинной аллеи, незаметно вливавшейся в парк, и ночь шуршала над головой темным плащом вампира. Эд осторожно поглядывал на свое молчаливое счастье, понимая, что не видел менады притягательнее, не встречал весталки целомудреннее… Ее поступь была легкой, дыхание — неслышным, молчание — священным…

И тогда она сказала:

— Если хочешь, можем поехать к тебе, но это дороже. Я предпочитаю на природе — тут рядом есть одно местечко. А если не хочешь, то вон в том доме в подъезде бывает тихо... И мне было бы спокойней, если б ты дал деньги вперед. Скажем, двести. Тебя устроит?..

Она говорила быстро — сбиваясь, захлебываясь собственными словами, как горьким питьем…

А на Эда упала стена.

Он вдруг увидел все заново: короткое платье, яркий макияж, красные ногти… И кричащую юность, и заостренные черты лица, и глаза, как в лихорадке, — большие испуганные глаза ребенка…

Он схватил ее за руки. Инстинктивно. Желая то ли удержаться за нее и не упасть самому, то ли удержать ее от чего-то еще, что, будучи сказанным, окончательно разрушит его чудо, уже почти случившееся... Эд сжимал ее руки и смотрел на нежную кожу в локтевых сгибах, покрытую шрамами старых и точками новых уколов, — на грязные руки маленькой наркоманки, предлагавшей себя (впервые? нет? без разницы!) взрослому дяде за деньги, которых как раз хватит на новую дозу…

И чувствовал, как огромная и беспощадная волна поднимается выше, захлестывает его и тащит куда-то вниз. Глубже и глубже…

Если бы он ничего не запомнил! Если бы милостивая память унесла за край сознания все, размытое как в бреду!..

Но случившееся въелось в него навечно. Как собственное имя. Как запах молока. Как цвет ее волос.

Он понял, что все еще держит ее. Но не там и не так. Его руки хотели быть совсем в другом месте. И Эд позволил им скользнуть на горло девушки.

Ее глаза стали просто огромными, но ужаса в них не было (почему? ведь должен быть!). Пальцы сжимались и сжимались. Это могло быть детской игрой или любовной забавой — вот сейчас он отпустит ее, и она будет долго смеяться, растирая затекшее горло, и они наконец поцелуются...

Но время шло, мгновение за мгновением, и ничего не менялось — удавка сжималась, а Эд смотрел, дрожа от натяжения… И боялся порваться…

Вдруг в ее глазах промелькнуло странное выражение (благодарности?)… и они начали наливаться кровью. Больше. Больше! Пока не превратились в багровые выкаченные шары, оплетенные венами (откуда столько крови? и почему в глазах?). Это было до того страшно, что он рухнул с ней на землю, не в силах расцепить судорожно сведенные пальцы. Тело дернулось, как игрушка, у которой кончился завод, и замерло. Запах подсказал — она обмочилась. И не только.

Эд отчаянно рванулся и сумел-таки освободиться от ее горла. Оскальзываясь, он отползал все дальше, пока жухлая трава не заслонила ее. И сразу же почему-то почувствовал острую необходимость увидеть ее опять — убедиться, что весь этот бред не случился в ночном кошмаре. Он привстал. Сквозь частокол сухих колосков в ярком свете луны проступило черно-фиолетовое платье и светлые волосы… На белом горле отпечатались его пальцы. Ее потемневшее и слегка распухшее лицо смотрело прямо на него своими жуткими глазами…

А после он тащил ее, неожиданно потяжелевшую, как она тащила свою сумочку… Поспешно, за ближайшие кусты, словно надеясь, что если он хорошо ее спрячет, то можно считать, что ничего и не было…

Возвращение из парка он почти не помнил, а от дальнейшего остались обрывки.

Он вернулся в бар, расплатился с барменом. Руки уже не дрожали (почему теперь — не дрожали?!)… Он цеплялся за знакомые лица и пытался с кем-то заговорить. Но горло не слушалось, даже болело, будто он душил не ее, а себя… Ни мужика за стойкой, ни его трости не было, и это страшно расстраивало — внушало подозрение, что раз в мире что-то изменилось, то и все остальное случилось на самом деле…

Эд был уверен, что утром за ним придут.

Как ни странно, ожидание возмездия совершенно не помешало ему выспаться и привычно взяться за работу. Продираясь сквозь массивы кода, он с холодной отстраненностью удивлялся, как у него получается это — выстраивать логику, замыкать циклы, отслеживать ошибки… Позже он отправился за сигаретами, и во дворе его остановил сосед — хотел поделиться бутылкой. Эд отмахнулся. После сигарет он купил молока и хлеба. Прогулялся в толпе. И везде, глядя в людские лица, никак не мог понять: как они все не замечают, что вчера он стал убийцей!..

Но минула неделя. И еще одна. И еще. И, наконец, пришлось признать: юную наркоманку просто никто не будет искать. А если и будет, то не слишком упорно. Даже обнаружение тела не грозило ему чем-то серьезным. Да, была здесь вчера такая. Часто у нас ошивалась. Ушла с кем-то. С кем? Незнакомая морда, да и разглядывать некогда было — работа… И все.

Он остался невидим, и никто никогда не узнает, что сломал этот нерасцветший цветок именно он…

Но все-таки Эд решил уехать из города. Не столько из страха (мысль, что его найдут, как-то быстро перестала тревожить) — просто было невыносимо бродить по улицам и думать: здесь она могла жить, на этой скамейке — болтать со школьными подругами, а на этой площади танцевать тогда, в мае, на большом рок-концерте… Или еще хуже — они даже стояли перед сценой в шаге друг от друга.

Удивительно — чувство вины совсем не тяготило его.

Поначалу Эд боялся, что увидит цвет ее волос на другой, и это вызовет приступ паники. Ничего подобного!

Главным воспоминанием оставался горький цветочный запах. И лишь иногда всплывало фиолетовое платье и руки со следами уколов.

По-настоящему, до боли, его мучило только одно — то, как все случилось: залитые кровью глаза, обезображенные черты и дергающееся в последней судороге тело, такое неожиданно некрасивое… Именно это заставляло Эда с криком просыпаться по ночам.

И тогда его посетила мысль, что лучшее средство от этой паранойи — уехать…

Как выяснилось теперь — два года спустя, мысль была крайне неудачной.


Эд замер. Часто беззвучно дыша, фиксируя свою цель — как зверь на охоте.

Девушка стояла к нему спиной, с букетом и курткой под мышкой, застегивая джинсы. Ее светлые волосы падали на лицо, и нежный серебристый пушок очерчивал шею. Какую-то секунду она не замечала чужого присутствия, и Эд наслаждался этим тихим безраздельным обладанием… А потом она обернулась, все сломав.

Эд был потрясен. Настолько, что не мог пошевелиться. И снова смотрел в ее глаза — чистые, без крови… Это она! Его страсть. Его предназначение. И, черт возьми, она была так же молода, так же прекрасна!..

Ее рот распахнулся для крика, но выпустил лишь дыхание. Странный мужчина, подглядывавший за ней, просто молчал. Может, он не опасен?.. Кричать казалось стыдным. И она решила проскользнуть мимо, не замечая его совершенно безумного взгляда и того, что слева и сзади — кусты, справа — вода. А прямо — он.

Она только слегка коснулась его плечом, но этого было достаточно. Бледный свет луны выхватил лицо, повернувшееся вслед за ней… И девушка застыла в середине шага, сияя от внезапного восторженного узнавания.

Эд ощутил ее знакомый запах, мягкость волос на своем запястье и нарастающую тяжесть внизу живота… А в следующий момент его тело заняло в пространстве единственно верное положение: легкий удар под колени, одна рука в ее волосах, и вторая мягко удерживает драгоценную ношу…

Через миг девушка лежала лицом в воде.

Она даже не вырывалась всерьез, как будто ей тоже хотелось этого… но она стеснялась попросить. И все, что оставалось Эду, — это придержать ее так пару минут.

Она слабо билась под его руками, а он вновь ощущал себя нитью между ней и богом — отчаянно натянутой, звенящей… И главное было — не двинуться раньше срока, не порвать это стремительное мгновение единства с ней… Единства, доступного ему.

Наконец она затихла.

Эд отпустил тело, оставив лежать в тинистом пруду, и обессиленно уселся тут же, у кромки воды. Он дышал все спокойнее и глубже, бешеное напряжение последних минут затихало в нем… Вытащил сигарету, закурил и лишь потом понял, что делает. Безумие! Он курил над трупом только что убитой им девчонки, у ее дома, на берегу мелкого загаженного прудика. Но что в этот вечер не было безумием?

«А ведь пальцы больше не дрожат», — отметил он и тихонько хмыкнул.

Отбросил окурок и потянулся к телу. Перевернул его.

И тут впервые в жизни им овладело желание завыть. Так, чтобы стекла посыпались из ближайших окон! Чтобы испуганные жители домов выбежали и линчевали его на месте (к чему долгие прелюдии?)!..

Он это заслужил! Он снова облажался.

Ее чудесные сияющие волосы превратились в склизкое месиво болотного цвета. Лицо распухло, а правая щека была исполосована порезами и сочилась кровью. Изо рта выплескивалась грязная вода — без конца, будто и там, внутри, таился пруд… Что-то черное шевельнулось между распухших губ, и, извиваясь, пиявка поплыла по горлу вниз… Бездонные зрачки затянуло мутью, она темными слезами стекала из углов…

Все было еще хуже, чем в прошлый раз!

А ее руки…

Не веря собственным глазам, Эд провел пальцами по локтевым сгибам, отодвигая ткань… И заплакал. И стал гладить ее руки, все еще мягкие, нежные и уже безнадежно холодные… Неправдоподобно чистые руки!

Ни одного следа от инъекций. Ни старого. Ни свежего. А ведь эти следы не исчезают так просто! Их не свести. Это тавро — на всю жизнь!

Он поворачивал их к скудному свету, но тщетно — руки ее не были руками юной наркоманки. Никогда не были.

Вдруг, врезав под дых, обрушилось одиночество… Что же он наделал!!!

Эд вскочил, уронив ее холодную руку. И в ужасе попятился от тела, так обличительно темневшего в серебряной траве на берегу.

С остекленевшим взглядом, будто в трансе, он отступал и отступал — бесконечно, наугад. Пока не споткнулся обо что-то каменное и не упал, больно ударившись коленом и потеряв наконец-то из вида грязно-рыжие волосы…

От этого мгновения ему предстояло бежать — долго и отчаянно! На грани сил! До самой стоянки у бара. А после — мчаться через весь город по пустынным ночным улицам…

И все равно, добравшись до дивана и до бутылки любимого виски, который он пил большими, жадными глотками даже не морщась… Добравшись до, казалось бы, привычного домашнего покоя, Эд с мучительной ясностью осознавал, что ему больше никогда не видать настоящего покоя в этой жизни.

А скорее всего — и не только в этой.


Прошло больше недели с тех пор, как Эд бежал от осеннего пруда и от трупа на его берегу.

Он работал, ел, двигался механически, как заводная игрушка, была у него такая в детстве, — зайчик, бивший в литавры, пока хватало духа у маленькой стальной пружинки… Так и он — мчался по привычному ежедневному кругу мелочей, боясь даже на миг остановиться — задуматься, осознать хоть краешком ума произошедшее безумие…

А его мысли — бестолковая свора — рвались к ней. К мутным побелевшим глазам, из которых катились пресные слезы, к чудесным чистым рукам… Но в последнее мгновение, уже почти опоздав, в холодном поту Эд одергивал себя и старательно думал о работе. Или о том, что он будет делать вечером. И с кем.

Он изо всех сил избегал одиночества: замечал каждую, даже не стоящую его внимания юбку, перебирал телефоны. Все что угодно! Лишь бы не оказаться лицом к лицу с собой.

Но случайный секс, временные женщины и их назойливые телефонные звонки совершенно не отвлекали его от главного — ночей, полных страсти, сожаления и ужаса… Ночей, когда во сне он видел ее глаза — то живые, то мертвые и светлые с рыжинкой волосы… Ночей, когда спальню пропитывал неуловимо знакомый запах увядающих цветов... Он просыпался в бреду, в холодном больном поту, но лишь закрывал глаза — вновь…

Каждую свободную минуту Эд тратил на монотонную езду по городу. Иногда обстоятельства не позволяли этого, и тогда, злой до невозможности, он был готов всадить каждому в сердце осиновый кол. Много курил и пил, не чувствуя ни дыма, ни спиртного…

Все в жизни стало одинаковым: серым, тихим, безвкусным.

Пару раз проезжал он и мимо «Белой лошади», однажды даже дошел до дверей и взялся за серебристую ручку… но открыть так и не сумел.

И все это сумасшедшее время Эд не мог отделаться от ощущения, что за ним наблюдают — чей-то неприязненный взгляд болезненно буравил спину. Где бы он ни находился и что бы ни делал, пристальное внимание было слишком явным, а однажды вечером наконец достигло апогея.

Тогда он плюнул на все, забросил под заднее стекло «Волги» диск со срочным заказом и помчался развеяться в город.

Дорога с привычной неизбежностью привела его к «Белой лошади». Эд даже не удивился, обнаружив себя на пороге этого неряшливого провинциального Рима. Он долго топтался у входа — делал вид, что прикуривает… Хотя на самом деле воровато оглядывался по сторонам — нет ли поблизости сидевших в баре в тот вечер? А потом вдруг, разозлившись на себя (да какого черта я боюсь?!), решительно ухватил ручку двери.

И она тут же открылась. Сама.

Перед ним в полушаге замерла девушка со светлыми волосами. И на короткое (совсем как жизнь!) мгновение Эда оглушило абсурдное узнавание — она! Но запах девушки оказался дешевым и мыльным, а смех — совершенно чужим…

Судьба злорадно ощерилась его наивности: ты что, и правда подумал, что это может быть она? Снова?!

Почти не ощущая тела, Эд отодвинулся с дороги, давая фальшивке пройти. И медленно поплелся к машине. А после — домой.

Он ехал, курил в открытое окно, смотрел на ночь, пролетавшую мимо… И думал только об одном: он никогда не услышит ее смех. Что бы он еще ни совершил, что бы ни натворил дальше в своей больной жизни, непоправимее этого он сделать уже ничего не сможет...

Пробиваясь сквозь звук мотора и шурша заезженной пленкой, магнитофон обещал: «…Если жизнь твоя порвется, тебе новую сошьют...»

Издевался, наверное.

В очередной раз в окно ворвался ветер, обдал теплом щеку, мазнул жаром шею, приобнял за плечи раскаленной рукой… Магнитофон захлебнулся, и стало тихо.

Оглушительно тихо.

На заднем сиденье кто-то насмешливо хмыкнул.

От неожиданности Эд выронил сигарету, неуклюже дернул руль и весь сжался, в долю секунды осознав: вокруг мчащиеся размытые силуэты машин, и столкновение неминуемо. В надежде на чудо он глянул мельком в зеркало заднего вида: а вдруг никого сзади не окажется?..

Но в ответ полыхнуло огнем из двух бездонных багровых зрачков.

«Волга» сделала отчаянный кульбит, вылетела на обочину и заглохла.

Эд сидел в темной и молчаливой железной коробке, такой неожиданно чужой. И не смел взглянуть еще раз. Сердце било в грудь снова и снова. А Эд не дышал и все больше съеживался от ужасных предчувствий… Воображение рисовало монстров одного за другим — начиная с тех, кто пугал его еще в детских сказках, и заканчивая последними спецэффектными тварями: крылья, когти, клыки…

Эд отчаянно дернулся… и оглянулся!

Никого. Как и следовало ожидать. Только диск под задним стеклом опять отразил огни какой-то далекой машины.

Отчертыхавшись и успокоившись, Эд стал заводить. Получилось не сразу. Медленно, пробуя дорогу колесами, как воду пальцами ног, он двинулся домой, но в звуке мотора то и дело слышалось невнятное бормотание, а в фарах каждой обгоняющей его машины чудился все тот же адский огонь…

До самого дома он то и дело оборачивался, чтобы убедиться — сзади пусто.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
связь с админом