Главная страница
qrcode

Самый грустный человек


НазваниеСамый грустный человек
АнкорПерч Зейтунцян - Самый грустный человек.pdf
Дата20.06.2019
Размер0,69 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаPerch_Zeytuntsyan_-_Samy_grustny_chelovek.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипРассказ
#2220
страница1 из 7
Каталогluram

С этим файлом связано 64 файл(ов). Среди них: Raffi.fb2, Sorok_dney_Musa-Daga.epub, Ruben_Akhverdyan_SSlova.docx, hachik-dashtents.fb2, Rany_Armenii_Khachatur_Abovyan.fb2, Derenik_Demirchyan_-_Vardanank.fb2, Movses_Khorenatsi-Istoria_Armenii.fb2, ognemet.gif, Gurgen_Maari.docx, stihotvoreniya_i_poemy.pdf и ещё 54 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7
Перч Зейтунцян САМЫЙ ГРУСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК
ОТ АВТОРА
Каждое столетие имеет своего самого человека — самого гениального, самого отчаянного, самого потешного, самого острослова, самого сорвиголову или же, к примеру, самого знаменитого своего долгожителя, словом — самого, самого, самого... Мне бы очень хотелось рассказать о человеке самом радостном, ведь все мы, как я заметил, предпочитаем радостные истории. Что вполне резонно.
Но мне так и не удалось определить, кто же самый радостный человек века, а искать попросту радостного — по-моему, это уже не так интересно. Вот почему я пока откладываю в сторону свое намерение. Вместо этого я расскажу вам о самом грустном человеке нашего столетия. Найти его, представьте, оказалось делом нетрудным. Среди читателей этой книги тоже, очевидно, найдется человек, самый печальный среди нас.
История наша документальная. Герой повествования Роберт Страуд — лицо реальное. Реальны и события, происходящие с ним. Поначалу автор оставался настолько верным фактам, что документальная эта история перестала внушать доверие и стала походить на сказку. И тогда автор решил сыграть в обратную — он написал современную сказку, взяв в основу факты.
Основной сюжет и герой остались прежними, но автор позволил себе многое обыграть, изменить, обратить в гротеск, а разные мелкие подробности отмести за ненадобностью. И только так, на наш взгляд, удалось создать вещь, более или менее документальную. Во всяком случае, автор надеется, что рассказ этот будет воспринят читателем серьезно и с достаточной верою, потому что автора и читателя намерение — идти по следам только и только истины, а не ее подобия. Вы увидите здесь знакомые лица. Так как «все мелкие всемирноисторические события и личности появляются дважды: в первый раз как трагедия, во второй — как фарс».
Действие происходит в стране Алькатраз. Не ищите ее на карте, вы там ее все равно не найдете. А даты вот указаны точные, что, впрочем, вовсе несущественно. И достоверен, безусловно, достоверен век. Что, конечно, весьма существенно.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Боб Страуд частенько заходил к Гее. Раза четыре, а то и пять на неделе. В остальные же дни он не шел туда не потому, что был занят, а просто боялся, что надоест и наскучит ей. Но как было занять пустые, невизитные дни? Это была
целая сложная и запутанная система чисел со своими законами и логикой, этакая длиннющая таблица, которая человеку непосвященному ничего бы не сказала, но для Страуда была мучительной и требовала огромной энергии и изворотливости. Необходимо было так рассчитать и расположить дни своих посещений, чтобы придать этим посещениям естественный нерассчитанный вид.
Он всего лишь год жил в этом городе. Родом он был из дальней провинции. До приезда в Алькатраз долго скитался по стране, подыскивая себе работу, но, кроме временных сезонных работ, ему ничего не подворачивалось. И вот наконец страна уменьшилась, конкретизировалась, обрела лицо определенного города и даже определенного дома. В Алькатразе его приняли на постоянную работу на фабрику, производящую женские чулки и трикотаж. Он всю жизнь потом не прощал себе, что именно там, а не где-нибудь еще довелось ему работать, до конца жизни все свои несчастья он связывал с этим унизительным фактом.
Когда исполнился ровно год с того дня, как он обосновался в этом городе, он почувствовал, что устал or страудовской своей арифметики, и подумал, что это, верно, хороший признак, мало-помалу он становится мужчиной. Вот тогда-то он и принял решение положить конец всем своим мучениям и очень быстро нашел выход из положения. И даже удивился, как это до сих пор он до этого не додумался. Он тут же направился к Гее, чтобы как можно скорее сообщить ей про свое открытие. Но прежде чем произнести первую и единственную фразу, он окинул взглядом Геину комнату, воображение его лихорадочно заработало, и он вдруг представил, почти что наяву увидел, как в комнату вошли одетые в смокинги двенадцать мужчин, у каждого в руках по стулу. Они расселись вдоль стен и образовали вокруг него и Геи некий квадрат. Он решил, что они так и останутся с ними до самого конца разговора. Бесшумно будут сидеть и мешать им не станут. Корректные и безучастные друг к другу.
— Я пришел предложить тебе, чтобы мы поженились. И тут он увидел, вернее, ему показалось, как одетые в смокинги двенадцать мужчин задвигали стульями и устремились к центру комнаты. Образовавшийся вокруг него и Геи квадрат стал немного меньше. И он решил, что именно так они будут себя вести после каждого поворотного слова его или Геи.
— Вот так, сразу? И что же я должна ответить?
Гея, красивая усталая женщина лет за тридцать, была все время в движении, переставляла что-то в комнате, следила за обедом, приводила в порядок прическу, потом словно машинально повторяла те же действия, в результате чего действия эти начисто лишались своего смысла.
— Я хочу... ну да, я уже сказал... ты согласна?..
— Я согласна, — ответила Гея, и в голосе ее не было никакого оттенка.
— Ты не веришь? Почему? Я буду хорошим мужем. Самым лучшим мужем на свете. — Страуд кружился по комнате вслед за Геей и от этого еще больше терялся. — Ты будешь меня любить. Если я буду самым лучшим мужем на свете, ты не сможешь не любить меня.
Он был так искренен и так верил своим словам, что ему показалось — отныне никаких неразрешенных вопросов нет и не может быть.
— А почему ты до сих пор ничего не говорил? Не слишком ли много времени прошло, чтобы играть в прятки? — Страуд обрадовался, что в голосе ее появился какой-то оттенок, пусть даже пренебрежительный. — А я уже было поверила, что мужчина и женщина могут быть братом и сестрой. Испортил, все испортил.
— О чем было говорить? — растерялся Страуд. — Ты что же, не понимала разве? Неужели обо всем надо говорить?
— За кого, за кого ты меня принимаешь? Я давно забыла понимать людей по взглядам. По мне — у всех подряд один и тот же взгляд, один и тот же голос, одни и те же мысли. Слова только разные. И я только словам и верю. Да и не то чтобы верю — понимаю. И не понимаю даже, слушаю... — и вдруг монотонно, но с внутренней тревогой начала нанизывать друг за дружкой слова. Страуд от испуга было замер на месте, потому что, произнося эту медленную и стройную лавину предложений, Гея по-прежнему что-то делала и безостановочно двигалась: — В пять часов... сегодня хорошая погода... вечером жди меня...
Сигарета есть? Дай...
— Я тебя научу, — взмолился Страуд. — Я сделаю так, что мы будем молчать и понимать друг друга. Я не обещаю тебе ни денег, ни богатства, мы всегда будем без денег. Всегда будем бедными. Но одно я тебе обещаю — молчать и понимать друг друга...
— Если мы будем бедными, мы не сможем молчать и понимать друг друга. Для этого деньги нужны. Если же будем богатыми, опять-таки не сможем, деньги не дадут. Так что выбрось это из головы. И ни с кем ты не сможешь молчать.
Залопочешь. Все будешь говорить, говорить, говорить...
— Знаешь, почему ты меня презираешь?.. Потому что я не такой, как остальные.
Они мужчины. Времени не теряют. А я каждый день прихожу, ухожу, каждый день решаю быть таким, как они, и не могу... — Он с ненавистью посмотрел на
Гею, помолчал минутку, потом вдруг спросил, понизив голос: — А деньги они дают?
— Какие деньги? — напряглась Гея и оторвалась от своих дел.
— Деньги, деньги! За то, что ложатся с тобой! Деньги дают?
— Конечно. — Гея старалась казаться спокойной, Страуд почувствовал это и мысленно усмехнулся. — Если кто очень нравится — не беру. Видишь, все как следует. И честность есть. И порядочность и непорядочность, чувствуешь? Все вымерено, все взвешено.
Страуд и сам не понял, почему задал такой вопрос, — чтобы обидеть ее или же действительно чтобы узнать:
— А... у меня возьмешь?
— Наверное, — еще больше напряглась Гея.
— Сколько? — шепотом спросил Страуд.
— А сколько у тебя есть?
— Нет, ты скажи, сколько...
Не разговор был, а прямо перепляс на острие ножа; тут были и ненависть, и желание унизить, и нервное любопытство, пожалуй. Гея стала накрывать стол скатертью, потому что неведомо отчего почувствовала потребность подчеркнуть решительную разницу между ними: хозяйкой дома и гостем.
— Вот сейчас ты мне нравишься, — улыбнулась Гея. — Я так и знала. Ночью останешься у меня, утром с удивлением посмотришь кругом, не поймешь, куда попал и кто рядом с тобой лежит. Быстренько кое-как оденешься, молча смоешься. И все будет как надо, шито-крыто.
— А по ночам тебе шепчут на ухо слова?.. — не отставал Страуд. — Что они говорят?..
— Не помню... не обращала внимания.
— Помнишь! Скажи! Я хочу знать!
— Что тебе от меня надо?.. — Гея разом сникла и поняла, что уже не может прогнать этого парня.
— Нет, ты скажи... Хочу выучить и те же слова говорить... А если вдруг родится мое слово, не скажу... Хочу как они, как все. Говори, чего они тебе шепчут по ночам...
— Видишь, ты все понял. Знаешь, что получится, если женишься на всех женщинах, с кем хочешь переспать, ха-ха!
— Я хочу жениться на тебе...
Слова Страуда неожиданным, странным образом опять прозвучали искренне.
Наверное, поэтому двенадцать мужчин вновь задвигали стульями, и квадрат вокруг Геи и Страуда стал еще теснее.
Гея вспомнила посещения Страуда. У нее почти всегда бывали гости, в основном мужчины. Гея в первый же вечер поняла, что девятнадцатилетний
Страуд уйдет первым. Обязательно уступит. И она терпеливо ждала, когда же он наконец проявит упорство и останется до конца. Для Геи это ожидание превратилось в своего рода азартную игру с самой собой. Словно она поставила на лошадь, которая приходит все время последней к финишу; ты видишь это, но верить в нее не перестаешь. А Страуд и не подозревал даже о скрытой и своеобразной верности Геи, он чинно сидел за столом, вежливо и старательно поддерживал общую беседу.
— Тебе ведь и не хотелось беседовать, просто ты был вежливым мальчиком, — вдруг взорвалась Гея. — Вежливым, красивеньким... вот таким вот бедным, но хорошо одетым... От тебя знаешь чем несло? Чистотой, честностью... У меня прямо дух спирало... Хотелось обнять тебя, баюкать... грудью кормить, сказки рассказывать со счастливым концом... А ты умные вещи говорил, гладкие, плавные... со своим трехклассным образованием... Мне было стыдно за каждое твое изречение... Я чувствовала себя оскорбленной... потому что это тоже было признаком того, что ты бедный... — О, Гея издали узнавала бедных. Очень хорошо она их знала. Неграмотных, но с природным умом. Умеющих держаться. Похожих на свою одежду. Бедную, но опрятную. Но до чего же все в этом мире неестественно. Лишено всякой логики. Гея еще больше вскипела, когда вспомнила, как он поднимался и искал какой-нибудь глупый повод, чтобы уйти. — И что ты делал, знаешь?.. Прощаясь, ты крепко пожимал им руки...
Почему ты это делал?.. Почему ты перед ними расшаркивался? Почему позволял, чтобы они с тобой на «ты» разговаривали, а сам им «выкал»? Вот тутто ты и потерпел поражение... во всем, во всем... Они тебя со света сживут... на кусочки разнесут, ты не выдержишь... Потому что на «вы» с ними разговаривал... И позволял, чтобы они «тыкали». Ты с первого же дня сдался, потерпел поражение, конечно, поздно уже...
Они знали, как им быть. Как унизить, сломить ее и этого слюнтяя, И почему он на следующий день бывал еще любезнее с нею, почему он сдавался при ней?
Вот это-то и было загадкой. А ведь я совсем как ты. Так, почему же мы, в свою очередь, должны унижать друг друга?
Что за бред... Нет, нет, Гея не любила невинных мальчиков. Подальше от них.
Они все усложняют. И всего от них можно ждать. И нежности и жестокости. И то и другое искренне. И то и другое одновременно. И добро могут творить и зло. Зла больше. Вот если бы вдруг им доверили, вдруг бы им дали править миром, ого, что бы тут было!.. Ей очень хотелось зашептать сейчас Страуду на
ухо: «Знаешь, скажу тебе по секрету, я тоже невинная... не удивляйся... господь, убереги нас от невинных...»
— Гея, я люблю тебя...
Одетые в смокинги мужчины зашевелили стульями. Квадрат еще сузился.
Страуд совсем не к месту заметил очень знакомую картину: противоположная стена от сырости пошла трещинами. У него часто бывало неудержимое, сумасшедшее желание протянуть руку, отодрать кусок штукатурки и с удовольствием увидеть, как обваливается вся стена.
— Я тоже люблю. Наверное, люблю. Во всяком случае, я благодарна тебе. Я все понимала по твоему взгляду. Не сразу, мало-помалу, постепенно начала понимать. Ты сумел научить меня этому. — Во время этого счастливого признания Гея чувствовала себя беспомощной и беззащитной. — Я тебя прошу... очень прошу... если вдруг родится твое слово... скажи его... обязательно скажи... пусть это будет самое обычное слово... но это будет самое лучшее из всего мною слышанного... самое незнакомое... хочешь... ты ведь хотел... помолчим секунду... может, и в самом деле все поймем...
И они секунду помолчали. Но так ничего и не поняли, да и что они могли понять? Напротив, все вконец запуталось. Десятки вопросов вспыхнули, хлынули сквозь дверные щели и заполнили этот одноэтажный, с низким потолком домик. Так ночью еще бывает в темноте, перед тем как заснуть.
— Мы уйдем, Гея. Куда глаза глядят. Если мы вместе... если два человека вместе... это уже сила... Но зачем нам куда-то уходить, Гея? Зачем бежать? У нас еще есть дела здесь. Со всеми, кто оскорбил нас. Мы не дадим им так легко от нас уйти.
— Да, Боб...
Гея чувствовала себя счастливой. Начинала привыкать к счастью. Она не знала еще, что и к счастью быстро привыкают. И сейчас, пожалуй, была, как никогда, беспомощна и беззащитна.
— Мы сами, своими руками выстроим свой дом... На высоком взгорке... на виду у всех... — взволнованно говорил Страуд. — Мы побелим его, чтобы и в темноте он был хорошо виден... Мы научим всех таких же, как мы, несчастных силой забирать свою долю счастья... мы заставим их вызубрить назубок наш урок... — Он говорил задыхаясь и с удивительной деловитостью, которая не вязалась с тем, что он говорил. — У нас будет много детей, мы научим их трудолюбию, честности, благородству... Мы не злом, а вот так ответим на всю горечь и мучения, перенесенные нами...
— Да, Боб, да... Так...

Дальше все происходило с головокружительной быстротой.
На следующий день Страуд расплатился с домохозяином, взял свой чемодан и пошел к Гее. Его биография бродяги-путешественника была видна даже по тому, что чемодан был самой значительной частью всего его имущества.
Пересекая расстояние между двумя домами, Страуд попытался во что бы то ни стало определить нынешнее свое состояние и дать название пестрой лавине чувств, столь внезапно нахлынувшей на него. Так какое же название дать всему этому? А вот какое — он только теперь впервые в жизни почувствовал, что он житель Алькатраза, его гражданин. Более точного определения нельзя было найти.
Как только Страуд вошел в свой новый дом, он с удивлением обнаружил, что
Гея лежит на кровати, спрятав лицо в подушку, и громко и потерянно плачет.
Она подняла лицо, и он увидел на этом лице синяки, а шея вся была в глубоких царапинах. Медальона, с которым Гея никогда не расставалась, на шее не было.
Взгляд Страуда с сомнением покрутился по комнате и остановился на шкафу, дверцы которого были распахнуты и все содержимое вывалено на пол.
Двенадцать мужчин, вызванные воображением Страуда, смущенно зашевелили стульями, квадрат стал совсем узким.
— Опять был он? — угрюмо спросил Страуд. — Все деньги твои унес? И медальон отобрал?
Гея, воспрявшая от его присутствия, прерывисто всхлипывала и все кивала головой, словно отвечала на множество других вопросов, которые Страуд попросту не успел еще задать.
— Сейчас вернусь... сейчас... одна минута, и я здесь... — Страуд был всклокочен. Он, который всю жизнь искал опору и защиту, сейчас обязан был защитить другого. Он не успел подумать о своей новой роли. — Сегодня дождь был, — пробормотал он, — на улицах слякоть... Я быстро...
И, побледнев, выбежал из дому.
Житель Алькатраза пробежал по запутанной сети переулков и без всяких расспросов сам нашел нужный ему дом. Он взбежал на второй этаж и увидел, что дверь в комнату приоткрыта. Возможно, ее специально оставили раскрытой, наверное, уверены были, что он придет. Накопившееся в нем возмущение диктовало — ударь по этой двери каблуком и войди. Но, как назло, в эту минуту по краешку его сознания прошлось, мелькнуло воспоминание о его рабочем месте — о фабрике, на которой производили женские чулки и трикотаж. Он протиснулся сквозь дверную щель и очутился в полутемной комнате, в которой великан мужчина, одетый и в носках, возлежал на кровати. Страуд заметил, что мужчина не умещался на кровати, — ноги его вылезали за прутья. Но другая
подробность мгновенно успокоила Страуда: носки на великане были заштопаны, и довольно грубо, кажется, даже нитками другого цвета...
— Отдай Геины деньги. И медальон тоже.
Собственный голос показался Страуду до боли знакомым.
— Значит, это ты Геин муж, — не поднимаясь с места, процедил мужчина. —
Очень приятно. Будем знакомы.
— Нет, пока еще не муж, но мы должны пожениться. Что мне еще сказать, чтоб ты понял меня? У меня нет другого выхода. Я должен взять ее деньги и медальон тоже. Я не могу вернуться с пустыми руками.
— Что ж, ты прав. И я бы на твоем месте точно так же поступил, — безмятежно сказал мужчина. — Не стал бы ведь я молча смотреть, как мою будущую жену избивают, отбирают деньги и медальон. Ты правильно поступаешь.
— Видишь, как спокойно я с тобой разговариваю. Как вежливо себя веду. Это тебе ни о чем не говорит?
— Говорит, отчего же нет. Ты очень хочешь быть счастливым. Это желание так и прет из тебя. Не думай, что глаза у меня закрыты и я ничего не вижу. От тебя разит счастьем. Но это смотря на чей вкус. Я, например, терпеть не могу этот запах. Дешевый одеколон напоминает. Ты ведь извинишь, что я не поднимаюсь.
Здесь таилась какая-то опасность. Страуду стало не по себе: тональность разговора диктовал не он, а лежавший на кровати мужчина. А должно было быть наоборот. И он почувствовал, что уже поздно, что он с самого начала потерпел поражение. Он глянул исподтишка в глубь комнаты и призвал на помощь свои смокинги — двенадцать мужчин молча заняли свои места.
Оставалось смиренно ждать, куда поведет, как все повернет лежавший на кровати мужчина. Но Страуд не выдержал и снова заговорил:
— Я тебя знаю. Я и в твоем баре бывал. Ты-то меня наверняка не помнишь. В день столько народу приходит, всех разве запомнишь. Я замечал, ты всегда хвалился своей силой.
— Только хвалился? — оскорбился мужчина. — А не показывал?
— Да, да, конечно. Я видел, как ты однажды сразу трех-четырех парней избил.
— И ты не восхитился, не пришел в восторг, не позавидовал? Если скажешь, что восхитился, я отдам тебе Геины деньги. А если скажешь, что и позавидовал, получишь и медальон.
— Восхитился, — умирая от стыда, сказал Страуд. — Позавидовал.
— Послушай, парень, до чего ж сильно ты хочешь быть счастливым!
— Я прошу тебя, забудь на минуту, что ты силач и можешь измордовать меня.
На минуту забудь. И отдай деньги. Прошу тебя.
— Допустим, отдал. Ну, а побои, ведь я избил ее? — Человек этот испытывал высшее удовольствие от собственных рассуждений. — Ты слышишь, я избил
Гею. А она должна стать твоей женой. Как же быть? Возникает необходимость принести извинения, не так ли?
Он был доволен, что сделал правильный ход на шахматной доске. Шахматы были его слабостью. Остальные игры он не принимал, потому что они не имели ничего общего с умом.
— Я прошу тебя... не надо... Не губи меня... все равно, я эти деньги должен взять... — Страуд не забыл прибавить: — И медальон тоже... У меня нет другого выхода. Хочешь, я потом верну тебе их... Вдвойне отдам... буду даром работать на тебя, наколю дров на зиму... Но сейчас ты мне их отдай... медальон тоже...
— Не унижайся. Человек не должен унижаться. Не имеет права. — Мужчина расставлял ловушку Страуду. Он был доволен Страудом. И даже, если хотите, уважал его. Потому что его противники обычно бывали грубы и неотесанны и не умели принять уровень игры. — Потом сам будешь презирать себя.
Пожалеешь о сказанном. Как бы ты ни был слаб в сравнении со мной, все равно ты не должен бояться. В конце концов не силой ведь все решается, есть еще чтото выше силы. Вот на это ты и должен рассчитывать.
— Встань... встань, когда с тобой разговаривают, — заорал Страуд и попал в ловушку. Разъяренный, он подскочил к мужчине и дернул его за ворот. — Ведь я просил тебя!.. Очень просил!.. Просил ведь, не так ли?.. Почему ты меня губишь? Ведь знаешь, что не уйду... знаешь, что я должен победить... У меня нет другого выхода... И знаешь, что это невозможно... Почему ты не слушаешь меня... почему, почему?..
Громадное тело мужчины приподнялось с постели, в секунду великан отвел руки Страуда от своего ворота, подмял его под себя и начал душить. Это он тоже проделывал с большим удовольствием. С еще большим даже. После тонких шагов грубость и сила приобретают особый смысл. Страуд делал безнадежные попытки высвободиться из великаньих клещей, лицо его посинело, глаза были широко раскрыты, и взгляд прикован к потолку, на котором колебалась слабая тень от абажура. Сейчас в этой тени уместилась вся его жизнь. Он с трудом выпростал руку, потянулся к карману, вытащил револьвер, поднес к виску мужчины и выстрелил. И только после второго выстрела почувствовал, что клещи расслабились. Он закрыл глаза, и тень от абажура исчезла. Сам он не слышал звука выстрела. Ему показалось, что просто-напросто двенадцать мужчин пошевелили стульями и получилась имитация этого звука: бум... бум...
Он выстрелил не только из инстинкта самосохранения, но и потому, что его заставили унизиться. Его, который всю жизнь унижался, но унижался бессознательно, как-то буднично, сам того не ведая. И он понял, что если б даже его не пытались задушить, он бы все равно выстрелил, потому что на этот раз его унизили вопиюще, напоказ, у себя же на виду.
Страуд с трудом выбрался из-под тела и оцепенело уставился на труп. Он с ужасом заметил, что мужчина сейчас свободно помещался на кровати. И только теперь до его сознания дошло, до какой же степени тот мертв. Потом Страуд посмотрел на его заштопанные носки и еле слышно прошептал:
— Говорил же я... другого выхода у меня не было. Кровь струилась из виска неподвижно лежавшего мужчины, она залила половину его лица, остальные поллица почему-то оставались чистыми, нетронутыми. Потом кровь пролилась на простыню и грубо очертила свои границы. И может, оттого, что простыня была грязной, показалось, что это просто красная краска пролилась откуда-то.
Одна капля повисла на краю простыни. Единственно реальной и жуткой была эта капля. Взгляд Страуда тупо приковался к ней. Он не мог выбежать из этой комнаты, потому что эта капля набухала-набухала и никак не могла оторваться и упасть на землю. Двенадцать мужчин загрохотали стульями, квадрат разом сузился, сжал Страуда. Страуд поднял руку. Но почему они в смокингах, ведь ни он сам, ни кто-либо из его окружения никогда не носили смокинга... Даже и не мечтали... Лишь бы на потолок не посмотреть, лишь бы тень от абажура не увидеть...
— Гея, Гея, я с ним разговарил на «ты»... Знаешь...
ФАКТОГРАФИЯ*
Страуда одели в серую одежду узника и ознакомили с тюремным уставом, состоявшим из 95 пунктов. В тюрьме господствовал дух молчания. Во время обеда, так же как и во время изнурительных работ, арестантам было запрещено переговариваться. За обедом нельзя было даже оглядываться. Остатки еды и крошки приказано было оставлять на тарелке только с левой стороны. Тюрьма кишела вшами и прочими паразитами. При появлении тюремной администрации и стражи узник обязан был вскочить и обнажить голову.
Нарушившего правила избивали и привязывали к дверям камеры, подвешивали за указательный палец или же на несколько месяцев заковывали в кандалы, а на кандалы навешивали двадцатипятифунтовую металлическую гирю. Этот вид наказания узники называли «тащить ребенка», или, что вернее, «водить за собой ребенка». В этой тюрьме был придуман уникальный способ надзора, который назывался «система сигналов». Особо выученные две громадные собаки всегда бежали впереди надзирателя. Входные ворота — их было несколько — были металлические, двойные и открывались посредством электрического механизма.
В случае надобности через ворота можно было пустить ток высокого напряжения. Электрический механизм был настроен так, что, когда открывалась
одна дверь, другая оставалась закрытой. Внутренние двери отпирались ключами, но у надзирателя никогда не бывало полной связки этих ключей.
Имевшимися у него ключами он мог отпереть только несколько дверей, после чего он передавал ключи другому надзирателю и взамен получал новую связку.
Тюрьма была обнесена гигантским забором. По приказу начальника тюрьмы стража стреляла по всем, кто приближался к забору ближе чем на двадцать шагов. Вот почему у узников был хорошо наметанный глаз.
________________________
* Документальные главы здесь и далее взяты из документальной работы Т.
Джаддиса «Узник Алькатраза» (Примеч. автора).
______________________
  1   2   3   4   5   6   7

перейти в каталог файлов


связь с админом