Главная страница

Сказка из новых времен Перевод с немецкого Вл. Соловьева Москва, Советская Россия


Скачать 0,62 Mb.
НазваниеСказка из новых времен Перевод с немецкого Вл. Соловьева Москва, Советская Россия
АнкорHoffman – Der Goldene Topf.doc
Дата19.12.2016
Размер0,62 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаHoffman__Der_Goldene_Topf.doc
ТипСказка
#13626
страница1 из 12
Каталогroditelewa

С этим файлом связано 40 файл(ов). Среди них: goethe_2007__B2.pdf, goethe_b2_2010.pdf, Arc_de_Triomphe_-_Remarque.fb2, Arc_de_Triomphe_-_Remarque.epub, vk_com_vorbereitung.djvu, Hoffman__Der_Goldene_Topf.doc, dutch_russisch_bewerkt.pdf, Deutsch_komplex_-_Biologie_1.pdf и ещё 30 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


Hoffman – Der Goldene Topf

Эрнст Теодор Амадей Гофман. Золотой горшок: сказка из новых времен




Перевод с немецкого Вл. Соловьева Москва, "Советская Россия", 1991 OCR: Michael Seregin


Erste Vigilie 2

Zweite Vigilie 9

Dritte Vigilie 19

Vierte Vigilie 26

Fünfte Vigilie 34

Sechste Vigilie 45

Siebente Vigilie 55

Achte Vigilie 63

Neunte Vigilie 74

Zehnte Vigilie 83

Eilfte Vigilie 91

Zwölfte Vigilie 98




Erste Vigilie

Die Unglücksfälle des Studenten Anselmus. - Des Konrektors Paulmann Sanitätsknaster und die goldgrünen Schlangen.

Am Himmelfahrtstage, nachmittags um drei Uhr, rannte ein junger Mensch in Dresden durchs Schwarze Tor, und geradezu in einen Korb mit Äpfeln und Kuchen hinein, die ein altes häßliches Weib feilbot, so daß alles, was der Quetschung glücklich entgangen, hinausgeschleudert wurde, und die Straßenjungen sich lustig in die Beute teilten, die ihnen der hastige Herr zugeworfen. Auf das Zetergeschrei, das die Alte erhob, verließen die Gevatterinnen ihre Kuchen- und Branntweintische, umringten den jungen Menschen und schimpften mit pöbelhaftem Ungestüm auf ihn hinein, so daß er, vor Ärger und Scham verstummend, nur seinen kleinen, nicht eben besonders gefüllten Geldbeutel hinhielt, den die Alte begierig ergriff und schnell einsteckte. Nun öffnete sich der festgeschlossene Kreis, aber indem der junge Mensch hinausschoß, rief ihm die Alte nach: »Ja renne - renne nur zu, Satanskind - ins Kristall bald dein Fall - ins Kristall!« - Die gellende, krächzende Stimme des Weibes hatte etwas Entsetzliches, so daß die Spaziergänger verwundert stillstanden, und das Lachen, das sich erst verbreitet, mit einemmal verstummte. - Der Student Anselmus (niemand anders war der junge Mensch) fühlte sich, unerachtet er des Weibes sonderbare Worte durchaus nicht verstand, von einem unwillkürlichen Grausen ergriffen, und er beflügelte noch mehr seine Schritte, um sich den auf ihn gerichteten Blicken der neugierigen Menge zu entziehen. Wie er sich nun durch das Gewühl geputzter Menschen durcharbeitete, hörte er überall murmeln: »Der arme junge Mann - Ei! - über das verdammte Weib!« - Auf ganz sonderbare Weise hatten die geheimnisvollen Worte der Alten dem lächerlichen Abenteuer eine gewisse tragische Wendung gegeben, so daß man dem vorhin ganz Unbemerkten jetzt teilnehmend nachsah. Die Frauenzimmer verziehen dem wohlgebildeten Gesichte, dessen Ausdruck die Glut des innern Grimms noch erhöhte, sowie dem kräftigen Wuchse des Jünglings alles Ungeschick sowie den ganz aus dem Gebiete aller Mode liegenden Anzug. Sein hechtgrauer Frack war nämlich so zugeschnitten, als habe der Schneider, der ihn gearbeitet, die moderne Form nur von Hörensagen gekannt, und das schwarzatlasne wohlgeschonte Unterkleid gab dem Ganzen einen gewissen magistermäßigen Stil, dem sich nun wieder Gang und Stellung durchaus nicht fügen wollte. - Als der Student schon beinahe das Ende der Allee erreicht, die nach dem Linkischen Bade führt, wollte ihm beinahe der Atem ausgehen. Er war genötigt, langsamer zu wandeln; aber kaum wagte er den Blick in die Höhe zu richten, denn noch immer sah er die Äpfel und Kuchen um sich tanzen, und jeder freundliche Blick dieses oder jenes Mädchens war ihm nur der Reflex des schadenfrohen Gelächters am Schwarzen Tor. So war er bis an den Eingang des Linkischen Bades gekommen; eine Reihe festlich gekleideter Menschen nach der andern zog herein. Musik von Blasinstrumenten ertönte von innen, und immer lauter und lauter wurde das Gewühl der lustigen Gäste. Die Tränen wären dem armen Studenten Anselmus beinahe in die Augen getreten, denn auch er hatte, da der Himmelfahrtstag immer ein besonderes Familienfest für ihn gewesen, an der Glückseligkeit des Linkischen Paradieses teilnehmen, ja er hatte es bis zu einer halben Portion Kaffee mit Rum und einer Bouteille Doppelbier treiben wollen und, um so recht schlampampen zu können, mehr Geld eingesteckt, als eigentlich erlaubt und tunlich war. Und nun hatte ihn der fatale Tritt in den Äpfelkorb um alles gebracht, was er bei sich getragen. An Kaffee, an Doppelbier, an Musik, an den Anblick der geputzten Mädchen - kurz! - an alle geträumten Genüsse war nicht zu denken; er schlich langsam vorbei und schlug endlich den Weg an der Elbe ein, der gerade ganz einsam war. Unter einem Holunderbaume, der aus der Mauer hervorgesprossen, fand er ein freundliches Rasenplätzchen; da setzte er sich hin und stopfte eine Pfeife von dem Sanitätsknaster, den ihm sein Freund, der Konrektor Paulmann, geschenkt. - Dicht vor ihm plätscherten und rauschten die goldgelben Wellen des schönen Elbstroms, hinter demselben streckte das herrliche Dresden kühn und stolz seine lichten Türme empor in den duftigen Himmelsgrund, der sich hinabsenkte auf die blumigen Wiesen und frisch grünenden Wälder, und aus tiefer Dämmerung gaben die zackichten Gebirge Kunde vom fernen Böhmerlande. Aber finster vor sich hinblickend, blies der Student Anselmus die Dampfwolken in die Luft, und sein Unmut wurde endlich laut, indem er sprach: »Wahr ist es doch, ich bin zu allem möglichen Kreuz und Elend geboren! - Daß ich niemals Bohnenkönig geworden, daß ich im Paar oder Unpaar immer falsch geraten, daß mein Butterbrot immer auf die fette Seite gefallen, von allem diesen Jammer will ich gar nicht reden; aber ist es nicht ein schreckliches Verhängnis, daß ich, als ich denn doch nun dem Satan zum Trotz Student geworden war, ein Kümmeltürke sein und bleiben mußte? - Ziehe ich wohl je einen neuen Rock an, ohne gleich das erstemal einen Talgfleck hineinzubringen oder mir an einem übel eingeschlagenen Nagel ein verwünschtes Loch hineinzureißen? Grüße ich wohl je einen Herrn Hofrat oder eine Dame, ohne den Hut weit von mir zu schleudern oder gar auf dem glatten Boden auszugleiten und schändlich umzustülpen? Hatte ich nicht schon in Halle jeden Markttag eine bestimmte Ausgabe von drei bis vier Groschen für zertretene Töpfe, weil mir der Teufel in den Kopf setzt, meinen Gang geradeaus zu nehmen wie die Laminge? Bin ich denn ein einziges Mal ins Kollegium oder wo man mich sonst hinbeschieden, zu rechter Zeit gekommen? Was half es, daß ich eine halbe Stunde vorher ausging und mich vor die Tür hinstellte, den Drücker in der Hand, denn sowie ich mit dem Glockenschlage aufdrücken wollte, goß mir der Satan ein Waschbecken über den Kopf oder ließ mich mit einem Heraustretenden zusammenrennen, daß ich in tausend Händel verwickelt wurde und darüber alles versäumte. - Ach! ach! wo seid ihr hin, ihr seligen Träume künftigen Glücks, wie ich stolz wähnte, ich könne es wohl hier noch bis zum Geheimen Sekretär bringen! Aber hat mir mein Unstern nicht die besten Gönner verfeindet? - Ich weiß, daß der Geheime Rat, an den ich empfohlen bin, verschnittenes Haar nicht leiden mag; mit Mühe befestigt der Friseur einen kleinen Zopf an meinem Hinterhaupt, aber bei der ersten Verbeugung springt die unglückselige Schnur, und ein munterer Mops, der mich umschnüffelt, apportiert im Jubel das Zöpfchen dem Geheimen Rate. Ich springe erschrocken nach und stürze über den Tisch, an dem er frühstückend gearbeitet hat, so daß Tassen, Teller, Tintenfaß - Sandbüchse klirrend herabstürzen, und der Strom von Schokolade und Tinte sich über die eben geschriebene Relation ergießt. ›Herr, sind Sie des Teufels!‹ brüllt der erzürnte Geheime Rat und schiebt mich zur Tür hinaus. - Was hilft es, daß mir der Konrektor Paulmann Hoffnung zu einem Schreiberdienste gemacht hat, wird es denn mein Unstern zulassen, der mich überall verfolgt! - Nur noch heute! - Ich wollte den lieben Himmelfahrtstag recht in der Gemütlichkeit feiern, ich wollte ordentlich was daraufgehen lassen. Ich hätte ebensogut wie jeder andere Gast in Linkes Bade stolz rufen können: ›Markör - eine Flasche Doppelbier - aber vom besten bitte ich!‹ - Ich hätte bis spät abends sitzen können und noch dazu ganz nahe bei dieser oder jener Gesellschaft herrlich geputzter schöner Mädchen. Ich weiß es schon, der Mut wäre mir gekommen, ich wäre ein ganz anderer Mensch geworden; ja, ich hätte es so weit gebracht, daß wenn diese oder jene gefragt: ›Wie spät mag es wohl jetzt sein?‹ oder: ›Was ist denn das, was sie spielen?‹ da wäre ich mit leichtem Anstande aufgesprungen, ohne mein Glas umzuwerfen oder über die Bank zu stolpern; mich in gebeugter Stellung anderthalb Schritte vorwärtsbewegend, hätte ich gesagt: ›Erlauben Sie, Mademoiselle, Ihnen zu dienen, es ist die Ouvertüre aus dem Donauweibchen‹ oder: ›Es wird gleich sechs Uhr schlagen.‹ - Hätte mir das ein Mensch in der Welt übel deuten können? - Nein! sage ich, die Mädchen hätten sich so schalkhaft lächelnd angesehen, wie es wohl zu geschehen pflegt, wenn ich mich ermutige, zu zeigen, daß ich mich auch wohl auf den leichten Weltton verstehe und mit Damen umzugehen weiß. Aber da führt mich der Satan in den verwünschten Äpfelkorb, und nun muß ich in der Einsamkeit meinen Sanitätsknaster -« Hier wurde der Student Anselmus in seinem Selbstgespräche durch ein sonderbares Rieseln und Rascheln unterbrochen, das sich dicht neben ihm im Grase erhob, bald aber in die Zweige und Blätter des Holunderbaums hinaufglitt, der sich über seinem Haupte wölbte. Bald war es, als schüttle der Abendwind die Blätter, bald, als kosten Vögelein in den Zweigen, die kleinen Fittige im mutwilligen Hin- und Herflattern rührend. - Da fing es an zu flüstern und zu lispeln, und es war, als ertönten die Blüten wie aufgehangene Kristallglöckchen. Anselmus horchte und horchte. Da wurde, er wußte selbst nicht wie, das Gelispel und Geflüster und Geklingel zu leisen halbverwehten Worten:

»Zwischendurch - zwischenein - zwischen Zweigen, zwischen schwellenden Blüten, schwingen, schlängeln, schlingen wir uns - Schwesterlein - Schwesterlein, schwinge dich im Schimmer - schnell, schnell herauf - herab - Abendsonne schießt Strahlen, zischelt der Abendwind - raschelt der Tau - Blüten singen - rühren wir Zünglein, singen wir mit Blüten und Zweigen - Sterne bald glänzen - müssen herab zwischendurch, zwischenein schlängeln, schlingen, schwingen wir uns Schwesterlein.« -

So ging es fort in Sinne verwirrender Rede. Der Student Anselmus dachte: »Das ist denn doch nur der Abendwind, der heute mit ordentlich verständlichen Worten flüstert.« - Aber in dem Augenblick ertönte es über seinem Haupte wie ein Dreiklang heller Kristallglocken; er schaute hinauf und erblickte drei in grünem Gold erglänzende Schlänglein, die sich um die Zweige gewickelt hatten und die Köpfchen der Abendsonne entgegenstreckten. Da flüsterte und lispelte es von neuem in jenen Worten, und die Schlänglein schlüpften und kosten auf und nieder durch die Blätter und Zweige, und wie sie sich so schnell rührten, da war es, als streue der Holunderbusch tausend funkelnde Smaragde durch seine dunklen Blätter. »Das ist die Abendsonne, die so in dem Holunderbusch spielt«, dachte der Student Anselmus, aber da ertönten die Glocken wieder, und Anselmus sah, wie eine Schlange ihr Köpfchen nach ihm herabstreckte. Durch alle Glieder fuhr es ihm wie ein elektrischer Schlag, er erbebte im Innersten - er starrte hinauf, und ein Paar herrliche dunkelblaue Augen blickten ihn an mit unaussprechlicher Sehnsucht, so daß ein nie gekanntes Gefühl der höchsten Seligkeit und des tiefsten Schmerzes seine Brust zersprengen wollte. Und wie er voll heißen Verlangens immer in die holdseligen Augen schaute, da ertönten stärker in lieblichen Akkorden die Kristallglocken, und die funkelnden Smaragde fielen auf ihn herab und umspannen ihn, in tausend Flämmchen um ihn herflackernd und spielend mit schimmernden Goldfaden. Der Holunderbusch rührte sich und sprach: »Du lagst in meinem Schatten, mein Duft umfloß dich, aber du verstandest mich nicht. Der Duft ist meine Sprache, wenn ihn die Liebe entzündet.« Der Abendwind strich vorüber und sprach: »Ich umspielte deine Schläfe, aber du verstandest mich nicht, der Hauch ist meine Sprache, wenn ihn die Liebe entzündet.« Die Sonnenstrahlen brachen durch das Gewölk, und der Schein brannte wie in Worten: »Ich umgoß dich mit glühendem Gold, aber du verstandest mich nicht; Glut ist meine Sprache, wenn sie die Liebe entzündet.«

Und immer inniger und inniger versunken in den Blick des herrlichen Augenpaars, wurde heißer die Sehnsucht, glühender das Verlangen. Da regte und bewegte sich alles, wie zum frohen Leben erwacht. Blumen und Blüten dufteten um ihn her, und ihr Duft war wie herrlicher Gesang von tausend Flötenstimmen, und was sie gesungen, trugen im Widerhall die goldenen vorüberfliehenden Abendwolken in ferne Lande. Aber als der letzte Strahl der Sonne schnell hinter den Bergen verschwand, und nun die Dämmerung ihren Flor über die Gegend warf, da rief, wie aus weiter Ferne, eine rauhe tiefe Stimme:

»Hei, hei, was ist das für ein Gemunkel und Geflüster da drüben? - Hei, hei, wer sucht mir doch den Strahl hinter den Bergen! - genug gesonnt, genug gesungen - Hei, hei, durch Busch und Gras - durch Gras und Strom! - Hei, - hei - Her u - u - u nter - Her u - u - u nter!« -

So verschwand die Stimme wie im Murmeln eines fernen Donners, aber die Kristallglocken zerbrachen im schneidenden Mißton. Alles war verstummt, und Anselmus sah, wie die drei Schlangen schimmernd und blinkend durch das Gras nach dem Strome schlüpften; rischelnd und raschelnd stürzten sie sich in die Elbe, und über den Wogen, wo sie verschwunden, knisterte ein grünes Feuer empor, das in schiefer Richtung nach der Stadt zu leuchtend verdampfte.


ВИГИЛИЯ ПЕРВАЯ

Злоключения студента Ансельма... - Пользительный табак конректора Паульмана и золотисто-зеленые змейки.
В день вознесения, часов около трех пополудни, чрез Черные ворота вДрездене стремительно шел молодой человек и как раз попал в корзину с яблоками и пирожками, которыми торговала старая, безобразная женщина, - и попал столь удачно, что часть содержимого корзины была раздавлена, а все то, что благополучно избегло этой участи, разлетелось во все стороны, и уличные мальчишки радостно бросились на добычу, которую доставил им ловкий юноша! На крики старухи товарки ее оставили свои столы, за которыми торговали пирожками и водкой, окружили молодого человека и стали ругать его столь грубо и неистово, что он, онемев от досады и стыда, мог только вынуть свой маленький и не особенно полный кошелек, который старуха жадно схватила и быстро спрятала. Тогда расступился тесный кружок торговок; но когда молодой человек из него выскочил, старуха закричала ему вслед: "Убегай, чертов сын, чтоб тебя разнесло; попадешь под стекло, под стекло!.." В резком, пронзительном голосе этой бабы было что-то страшное, так что гуляющие с удивлением останавливались, и раздавшийся было сначала смех разом замолк. Студент Ансельм (молодой человек был именно он) хотя и вовсе не понял странных слов старухи, но почувствовал невольное содрогание и еще более ускорил свои шаги, чтобы избегнуть направленных на него взоров любопытной толпы. Теперь, пробиваясь сквозь поток нарядных горожан, он слышал повсюду говор: "Ах, бедный молодой человек! Ах, она проклятая баба!" Странным образом таинственные слова старухи дали смешному приключению некоторый трагический оборот, так что все смотрели с участием на человека, которого прежде совсем не замечали. Особы женского пола ввиду высокого роста юноши и его благообразного лица, выразительность которого усиливалась затаенным гневом, охотно извиняли его неловкость, а равно и его костюм, весьма далекий от всякой моды, а именно: его щучье-серый фрак был скроен таким образом, как будто портной, его работавший, только понаслышке знал о современных фасонах, а черные атласные, хорошо сохранившиеся брюки придавали всей фигуре какой-то магистерский стиль, которому совершенно не соответствовали походка и осанка. Когда студент подошел к концу аллеи, ведущей к Линковым купальням, он почти задыхался. Он должен был замедлить шаг; он едва смел поднять глаза, потому что ему все еще представлялись яблоки и пирожки, танцующие вокруг него, и всякий дружелюбный взгляд проходящей девушки был для него лишь отражением злорадного смеха у Черных ворот. Так дошел он до входа в Линковы купальни; ряд празднично одетых людей непрерывно входил туда. Духовая музыка неслась изнутри, и все громче и громче становился шум веселых гостей. Бедный студент Ансельм чуть не заплакал, потому что и отхотел в день вознесения, который был для него всегда особенным праздником - и он хотел принять участие в блаженствах линковского рая: да, он хотел даже довести дело до полпорции кофе с ромом и до бутылки двойного пива и, чтобы попировать настоящим манером, взял денег даже больше, чем следовало.И вот роковое столкновение с корзиной яблок лишило его всего, что при нембыло. О кофе, о двойном пиве, о музыке, о созерцании нарядных девушек -словом, обо всех грезившихся ему наслаждениях нечего было и думать; онмедленно прошел мимо и вступил на совершенно уединенную дорогу вдольЭльбы. Он отыскал приятное местечко на траве под бузиною, выросшей изразрушенной стены, и, сев там, набил себе трубку пользительным табаком,подаренным ему его другом, конректором Паульманом. Около него плескались ишумели золотистые волны прекрасной Эльбы; за нею смело и гордо поднималславный Дрезден свои белые башни к прозрачному своду, который опускался нацветущие луга и свежие зеленые рощи; а за ними, в глубоком сумраке,зубчатые горы давали знать о далекой Богемии. Но, мрачно взирая передсобою, студент Ансельм пускал в воздух дымные облака, и его досада наконец выразилась громко в следующих словах: "А ведь это верно, что я родился на свет для всевозможных испытаний и бедствий! Я уже не говорю о том, что я никогда не попадал в бобовые короли, что я ни разу по угадал верно в чет инечет, что мои бутерброды всегда падают не землю намасленной стороной, -обо всех этих злополучиях я не стану и говорить; но не ужасная ли этосудьба, что я, сделавшись наконец студентом назло всем чертям, долженвсе-таки быть и оставаться чучелом гороховым? Случалось ли мне надеватьновый сюртук без того, чтобы сейчас же не сделать на нем скверного жирногопятна или не разорвать его о какой-нибудь проклятый, не к месту вбитыйгвоздь? Кланялся ли я хоть раз какой-нибудь даме или какому-нибудьгосподину советнику без того, чтобы моя шляпа не летела черт знает кудаили я сам не спотыкался на гладком полу и постыдно не шлепался? Неприходилось ли мне уже и в Галле каждый базарный день уплачивать на рынкеопределенную подать от трех до четырех грошей за разбитые горшки, потомучто черт несет меня прямо на них, словно я полевая мышь? Приходил ли яхоть раз вовремя в университет или в какое-нибудь другое место? Напрасновыхожу я на полчаса раньше; только что стану я около дверей и соберусьвзяться за звонок, как какой-нибудь дьявол выльет мне на голову умывальныйтаз, или я толкну изо всей силы какого-нибудь выходящего господина ивследствие этого не только опоздаю, но и ввяжусь в толпу неприятностей.Боже мой! Боже мой! Где вы, блаженные грезы о будущем счастье, когда ягордо мечтал достигнуть до звания коллежского секретаря. Ах, моянесчастная звезда возбудила против меня моих лучших покровителей. Я знаю,что тайный советник, которому меня рекомендовали, терпеть не может подстриженных волос; с великим трудом прикрепляет парикмахер косицу кмоему затылку, но при первом поклоне несчастный снурок лопается, и веселыймопс, который меня обнюхивал, с торжеством подносит тайному советнику моюкосичку. Я в ужасе устремляюсь за нею и падаю на стол, за которым онзавтракал за работою; чашки, тарелки, чернильница, песочница летят созвоном, и поток шоколада и чернил изливается на только что оконченноедонесение. "Вы, сударь, взбесились!" - рычит разгневанный тайный советники выталкивает меня за дверь. Что пользы, что конректор Паульман обещал мнеместо писца? До этого не допустит моя несчастная звезда, которая всюдуменя преследует. Ну, вот хоть сегодня. Хотел я отпраздновать светлый деньвознесения как следует, в веселии сердца. Мог бы я, как и всякий другойгость в Линковых купальнях, восклицать с гордостью: "Человек, бутылкудвойного пива, да лучшего, пожалуйста!" Я мог бы сидеть до позднеговечера, и притом вблизи какой-нибудь компании великолепно разряженных,прекрасных девушек. Я уж знаю, как бы я расхрабрился; я сделался бы совсемдругим человеком, я даже дошел бы до того, что когда одна из них спросилабы: "Который теперь может быть час?" или: "Что это такое играют?" - явскочил бы легко и прилично, не опрокинув своего стакана и не споткнувшисьо лавку, в наклонном положении подвинулся бы шага на полтора вперед исказал бы: "С вашего позволения, mademoiselle, это играют увертюру из"Девы Дуная", или: "Теперь, сейчас пробьет шесть часов". И мог бы хотьодин человек на свете истолковать это в дурную сторону? Нет, говорю я,девушки переглянулись бы между собою с лукавою улыбкою, как этообыкновенно бывает каждый раз, как я решусь показать, что я тоже смыслюкой-что в легком светском тоне и умею обращаться с дамами. И вот чертпонес меня на эту проклятую корзину с яблоками, и я теперь должен вуединении раскуривать свой пользительный..." Тут монолог студента Ансельмабыл прерван странным шелестом и шуршаньем, которые поднялись совсем околонего в траве, но скоро переползли на ветви и листья бузины, раскинувшейсянад его головою. То казалось, что это вечерний ветер шевелит листами; то -что это порхают туда и сюда птички в ветвях, задевая их своими крылышками.Вдруг раздался какой-то шепот и лепет, и цветы как будто зазвенели, точнохрустальные колокольчики. Ансельм слушал и слушал. И вот - он сам не знал,как этот шелест, и шепот, и звон превратились в тихие, едва слышные слова: "Здесь и там, меж ветвей, по цветам, мы вьемся, сплетаемся, кружимся,качаемся. Сестрица, сестрица! Качайся в сиянии! Скорее, скорее, и вверх ивниз, - солнце вечернее стреляет лучами, шуршит ветерок, шевелит листами,спадает роса, цветочки поют, шевелим язычками, поем мы с цветами, светвями, звездочки скоро заблещут, пора нам спускаться сюда и туда, мывьемся, сплетаемся, кружимся, качаемся; сестрицы, скорей!" И дальше текла дурманящая речь. Студент Ансельм думал: "Конечно, это нечто иное, как вечерний ветер, но только он сегодня что-то изъясняется вочень понятных выражениях". Но в это мгновение раздался над его головойкак будто трезвон ясных хрустальных колокольчиков; он посмотрел наверх иувидел трех блестящих зеленым золотом змеек, которые обвились вокругветвей и вытянули свои головки к заходящему солнцу. И снова послышалисьшепот, и лепет, и те же слова, и змейки скользили и вились кверху и книзусквозь листья и ветви; и, когда они так быстро двигались, казалось, чтокуст сыплет тысячи изумрудных искр чрез свои темные листья. "Это заходящеесолнце так играет в кусте", - подумал студент Ансельм; но вот сновазазвенели колокольчики, и Ансельм увидел, что одна змейка протянула своюголовку прямо к нему. Как будто электрический удар прошел по всем егочленам, он затрепетал в глубине души, неподвижно вперил взоры вверх, и двачудных темно-голубых глаза смотрели на него с невыразимым влечением, иневедомое доселе чувство высочайшего блаженства и глубочайшей скорби какбы силилось разорвать его грудь. И когда он, полный горячего желания, всесмотрел в эти чудные глаза, сильнее зазвучали в грациозных аккордаххрустальные колокольчики, а искрящиеся изумруды посыпались на него иобвили его сверкающими золотыми нитями, порхая и играя вокруг неготысячами огоньков. Куст зашевелился и сказал: "Ты лежал в моей тени, мойаромат обвевал тебя, но ты не понимал меня. Аромат - это моя речь, когдалюбовь воспламеняет меня". Вечерний ветерок пролетел мимо и шепнул: "Явеял около головы твоей, но ты не понимал меня; веяние есть моя речь,когда любовь воспламеняет меня". Солнечные лучи пробились сквозь облака, исияние их будто горело в словах: "Я обливаю тебя горящим золотом, но ты непонимал меня; жар - моя речь, когда любовь меня воспламеняет". И, все более и более утопая во взоре дивных глаз, жарче становилосьвлечение, пламенней желание. И вот зашевелилось и задвигалось все, какбудто проснувшись к радостной жизни. Кругом благоухали цветы, и их ароматбыл точно чудное пение тысячи флейт, и золотые вечерние облака, проходя,уносили с собою отголоски этого пения в далекие страны. Но когда последнийлуч солнца быстро исчез за горами и сумерки набросили на землю свойпокров, издалека раздался грубый густой голос: "Эй, эй, что там за толки,что там за шепот? Эй, эй, кто там ищет луча за горами? Довольно погрелись,довольно напелись! Эй, эй, сквозь кусты и траву, по траве, по воде вниз!Эй, эй, до-мо-о-о-й, до-мо-о-о-й!" И голос исчез как будто в отголосках далекого грома; но хрустальныеколокольчики оборвались резким диссонансом. Все замолкло, и Ансельм видел,как три змейки, сверкая и отсвечивая, проскользнули по траве к потоку;шурша и шелестя, бросились они в Эльбу, и над волнами, где они исчезли, стреском поднялся зеленый огонек, сделал дугу по направлению к городу иразлетелся.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

перейти в каталог файлов
связь с админом