Главная страница

Александер-Гарретт Л. - Андрей Тарковский собиратель снов. -2009. Собиратель


Скачать 2,75 Mb.
НазваниеСобиратель
АнкорАлександер-Гарретт Л. - Андрей Тарковский собиратель снов. -2009.pdf
Дата25.03.2018
Размер2,75 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаAlexander-Garrett_L_-_Andrey_Tarkovskiy_sobiratel_snov_-2009.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#7282
страница1 из 23
Каталогonphotos

С этим файлом связано 61 файл(ов). Среди них: Kapote_Trumen_Prekrasnoe_ditya.doc, Errera_Heiden_Frida_Kalo.djvu, Lapin_Fotografia_kak.pdf, Keno_Raymon_Uprazhnenia_v_stile.doc, Dex_Povsednevnaya_zhizn_syurrealistov_1917-193.fb2, Nyuton_Khelmut_Avtobiografia.pdf, Smit_Patti_Prosto_deti.fb2 и ещё 51 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23


Лейла
Александер -Гарретт
АНДРЕЙ
ТАРКОВСКИЙ:
СОБИРАТЕЛЬ
СНОВ
A
CT
А
СТРЕЛЬ
Москва

УДК 791.43
ББК 85.37 А Художник Андрей Рыбаков (оформление внесерийного
переплета)
Художественная редакция ACT (переплет в серии Актерская книга»)
Макет Елена Евлахович
Александер-Гарретг, Л А Андрей Тарковский: собиратель снов /
Лейла Алек- сандер-Гарретт. - М ACT : Астрель, 2009. —
509, [3] с.
ISBN 978-5-17-058378-2 (ACT) (С вне серии)
ISBN 978-5-271-23364-7 (Астрель)
ISBN 978-5-17-058459-8 (ACT) (С Актерская книга)
ISBN 978-5-271-23361-6 (Астрель) Жертвоприношение — последний шедевр Андрея
Тарковского (Он снимался в эмиграции и стал фильмом- завещанием, призывающим каждого человека к личной ответственности за всё, что происходит в мире. Эта книга написана Лейлой Александер-Гарретт, переводчицей Тарковского на съемках Жертвоприношения. День заднем она вела дневники он лег в основу книги. Великий режиссер здесь — живой, чувствующий человек страдающий, веселый, бесконечно добрый и подчас жесткий, терзаемый совестью и творческой неудовлетворенностью. И всегда - ищущий.
УДК 791.43
Посвящается Лене и Александру
За поддержку и вдохновение в создании книги бесконечная признательность Марине Тарков- ской, Александру Гордону, Людмиле Петру- шевской, Галине Бирчанской, Мартину Дью- херсту, Елене Шубиной, Нине Кобиашвили, Джону Александеру; маме и, особенно, дочери Лене — за понимание, заботу и терпение. Искренняя благодарность Андрею Тарковскому- младшему за разрешение использования отрывков из сценария Жертвоприношения, Шведскому киноинституту и лично Анне-Лене
Вибом и Ларсу-Олофу Летваллю — за предоставление фотографий со съемок фильма. Я также благодарю неизвестных мне авторов некоторых фотографий. И всех моих друзей.
СОБИРАТЕЛЬ СНОВ
Бог сохраняет все, особенно — слова
прошенья и любви, как собственный свой голос. Иосиф Бродский

учительный, опустошающий сон снился мне гнетущая тишина, мрачный небосклон, дымящиеся сопки. Нет воздуха — его всасывает безмолвная мгла. У подножия смердящего вулкана копошатся люди. Зачем они здесь — согнутые, испуганные, взбудораженные, озлобленные, нервно сплевывающие в черную рыхлую землю сырой табак, чего-то ждущие Грузная, самовлюбленная дама авторитетно усаживается на складном шатком стульчике, жалобно скуля Ну, когда же начнем Когда. Когда Слезные вопли проносятся мимо, не затрагивая утомленных людей. С равнодушным любопытством они наблюдают плавное погружение дебелого тела в серую, свинцовую глину. Тело беспомощно барахтается, выкрикивает ругательства, но голос ее едва слышен — его глушит жадно чавкающая жижа. Оголенные ноги проделывают в мертвом воздухе мертвые петли. Беспомощность вызывает приступ смеха. Раздраженные лица с укоризной смотрят на меня, и я отступаю. Почему С упоением она топчет достоинство каждого из нас, но все молчат — добровольное, молчаливое согласие. Я презираю ее черствость и тоже молчу. Начинает моросить, небо — как перевернутая вверх дном смердящая хлябь. Неизбеж-
М
ный грязный дождь. От сырости земля, одежда и сами люди разбухают, ежатся, словно под шквальным ветром. Издалека слышится команда снимать десятки беспокойных глаз ищут человека, способного запустить машину сновидений вход. Юная помощница неуверенно теребит дрожащими пальцами съехавшую на затылок синюю горнолыжную шапочку с помпоном, торопливо выгребая из брезентовой сумки стопку фотографий — пейзажи, ландшафты. Она роется в карманах — чего-то недостает на испуганном лице появляются мутные ручейки. Я бросаюсь к ней — на нее Кричу, чтобы скорее спрятала фотографии, а она все роется в своей бездонной брезентовой сумке и не слышит меня. Не может слышать Опоздала. Фотографии выскальзывают у нее из рук, дождь прибивает их к земле. От растерянности она начинает сердито втаптывать их в зловонное, вязкое нутро, сладострастно поглощающее долгожданную добычу. Страх ослепляет разум, оставляя на лице животный оскал инстинкта самосохранения скорее затоптать, спрятать, чтоб не схватили за руку, как в детстве, когда нечаянно разбилась (разбила) любимая мамина чашечка. Главное — замести следы Кроме бесформенных осколков, свидетелей нет. Первое невинное преступление. Потом будут второе и третье, но это уже нестрашно. Я пытаюсь выхватить у нее сумку, но она вырывается и бежит. Вдруг, как током, меня пронизывает — она не оставляет за собой следов Столпившиеся вокруг нас люди отступают, я кричу ей вслед Ведьма Она оборачивается и улыбается, как те, кого почему-то называют душевнобольными, но, если не болит душа, тыне человек. Я бегу за ней и с ужасом замечаю, что и самане оставляю следов. Сердце замирает, а мысль пульсирует все громче этого не может быть, это мне снится, я — другая, просто идет дождь. Но это не дождь, здесь
нет воды. Я кидаюсь на землю, лихорадочно скольжу по гладко затоптанной глине. Она сочится между пальцами, липнет. Нащупываю один за другим на глазах чахнущие снимки. Их трудно разглядеть. Их нужно отмыть. Лицо, руки, нервы - тоже. Грусть и одиночество обволакивают мир. Слезы согревают замерзшее лицо, стекают на фотографии и смывают грязь. Вот спасение- слезы Слезы вместо дождя - тогда все будет спасено. Вокруг собирается толпа. Радостно тычу грязным пальцем на спасенные снимки. Люди возбужденно галдят, пристально вглядываясь в меня. Я впервые вижу их глаза, ив эту минуту я их всех люблю. Плакать больше не хочется. Синяя Шапочка радостно кричит, что съемки переносятся, и люди бегут назад. Странные, все время куда-то спешащие люди. А ведь у Бога, спеши не спеши, времени не выпросишь. Думать некогда, сохранить снимки — вот единственная цель. Остаюсь одна у ядовитой лужи. Рассматриваю спасенные, никому ненужные фотографии. Предательские пейзажи. Все не то Не то И вдруг вместо тревожных ландшафтов выступает контур твоего лица. Я знаю, что это ты — задумчивый, настороженный, ранимый, обреченный даже в минуты счастья. Изумленный, как у птицы, взгляд. Сопки дымятся, это они пожирают звуки. Неслышно даже падающих слез. Проклятая, воющая тишина. Слезы высыхают, но надо плакать. Надо идти, а я задыхаюсь. Ты смотришь, дышишь теплом моих слез, щуришься, и от уголков глаз вовсе стороны разбегаются знакомые стрелки. Как в тот июльский ливень, когда мы неслись мимо продрогших можжевеловых кустов, стряхивая с них тяжелые капли. По нашим лицам хлестал дождь, а мы бежали и хохотали. Ты держал мою мокрую руку и перекрикивал шум, льющийся с небес
Нежнее нежного Лицо твое, Белее белого Твоя рука, От мира целого Ты далека, И все твое — от неизбежного. Ветер жизни, несущий радость и страдания, проносился над нами, оставляя нас бездыханными Твоя рукав моей руке — какое счастье

ВСТРЕЧИ
...я увидел, как в зеркале, мири себя, И другое, другое, другое.
Владимир Набоков прошлом я была птичкой, — безапелляционно заявила моя семилетняя дочь. — Ты была совой, а я совушкой». — А что такое прошлое — Прошлое, — смутилась она от непонимания простых истин, — это как мешок с подарками у Деда Мороза. В нем всего много, а мешок большой-большой, и чем больше берешь, тем больше остается...»
Когда вышла картина Иваново детство, мне было примерно столько же. Судя по взволнованным вздохам взрослых, понятно было, что фильм не для детей, а мне почему-то казалось, что это сказка про некоего Иванушку и его волшебное детство, в котором обитали злые драконы, полоненные царевны и их спасители. Как и моя дочь, в этом возрасте я еще верила в Деда Мороза. В школе, как полагается, нам время от времени устраивали коллективные культурные мероприятия. Весь педагогический состав активно боролся с нашим невежеством и всеобщей любовью к «фантомасам», «фан- фан-тюльпанам» и прочим декольтированным зарубеж-
В
ным «лоллобриджидам». В противовес западной дребедени нам решили показать отечественную патриотическую картину с целью обсудить ее на последующих уроках истории. Ввалившись в кинозал, одуревшие от свободы школьники долго усаживались и галдели. Двоечники орали Ура, киношка!», троечники дружно топали ногами, а лишние люди — хорошисты и отличники в задних рядах высокомерно выдавливали из себя Надоело про войну Учителя отмахивались от нас, как от назойливых мух Успокойтесь, оболтусы Фильмов про войну выходило много — правдивых и фальшивых были и картины про детей на войне, с подчеркнутой снисходительностью и сентиментальностью, качествами чуждыми и непонятными детям.
В зале погас свет. В темноте закуковала кукушка, на экране появилось лицо мальчика, ослепленное ярким солнечным светом оно смотрело на нас через сотканные лучи паутины, словно прислушивалось к таинственным звукам леса. Высунулась мордочка козы, пролетела бабочка над цветущим благоухающим полем подобно ей, мальчик воспарил над землей, касаясь веток деревьев и кустов, мимо оврага, колодца, над белой пыльной дорогой, по которой шла его мама в светлом сарафане и несла в руках тяжелое ведро. Мальчик наклонился и прямо из ведра хлебнул студеной воды, ему не терпелось поскорее рассказать маме про кукушку, про подземные корни, про бабочку, целующуюся с цветками, про все, что окружает и волнует его, про все, что он любит, чем живет. Мама его понимает, с ней можно всем поделиться. Лето будет длиться долго-долго, и мамина теплая улыбка будет с ним всегда. Простое беззаботное детское счастье. и вдруг — внезапный выстрел Крик Мама Смерть. По сирым полям, в черном дыму войны бредет обездоленный мальчик с недетскими глазами, прячется в разрушенных домах, крадется мимо заброшенной мельницы, хоронится в мертвой воде. Детская радость жизни подменена ненавистью и местью, противоестественностью существования. Чувство беды, парализующего страха, беспомощности выразить словами невозможно. Ведь сказать — значит найти определение, постигнуть чудовищную жестокость, абсолютное зло войны, которое обрекло ребенка на страдание и ги- бель.
Ожидаемого бурного обсуждения фильма на уроке истории не последовало, его заменила одна фраза Ненавижу фашистов!»
Потрясение от первой картины Тарковского осталось навсегда — с меня будто содрали кожу. По ночам перед глазами возникали жуткие сцены, воображение дорисовывало то, чего не было на экране в углу холодной камеры, как затравленный зверек, сидел Иван, слышались скрип покачивающихся крюков, лязг ключей, грохот отворяемых дверей и глаза мальчика, увидевшего своих палачей. Мне не давали покоя мысли почему в последнюю минуту не ворвались наши солдаты и не спасли Ивана, почему из-за безумства и жестокости взрослых гибнут дети Почему режиссер не защитил его Как чеховский Ванька, я садилась писать письмо на деревню "Мосфильм"» создателю картины с просьбой изменить судьбу мальчика, хоть я и понимала, что в общей многомиллионной чудовищной трагедии войны жертва Ивана не единичный случай. Постепенно чувство отчаяния сменилось уверенностью в его спасении. Откуда взялась вера в существование иного, справедливого мира, в котором Ивану и всем другим убиенным детям воздастся за их земные страдания, не знаю — выросла я в обыкновенной советской атеистической семье, где о Боге либо умалчивалось, либо упоминалось в негативном контексте. Библии дома не было, хотя бабушки праздновали Рождество и на Пасху освящали куличи, но спорить с мнением своих отпрысков о том, что Бог есть миф нецивилизованных древних народов, не смели ив лишние разговоры не вступали. Однако оба поколения сошлись на мысли, что Иваново детство неблаго- творно влияет на психику детей.
«Какая грустная и несчастная мысль — писал Достоевский От детей ничего не надо утаивать под предлогом, что они маленькие и что им рано знать. Могла ли я тогда представить, что буду идти с создателем Ива- нова детства по замерзшему стокгольмскому Звериному парку и признаваться в своих наивных неотправлен- ных письмах с мольбою воскресить Ивана, а он будет, внимательно на меня поглядывая, корить меня за нере- шительность.
В Питере на Васильевском острове был замечательный кинотеатр — Дворец культуры имени Кирова. Вовремя дневных сеансов там крутили трофейные фильмы про вампиров, мумий и несчастную любовь. Вместе с вампирами и мумиями там обитали подпольная богема и чрезвычайно модные тогда оккультисты, буддисты, ясновидящие. Я жила неподалеку от гостиницы Прибалтийская и часто посещала ДК с друзьями из Академии художеств. Мы давно уже восхищались Андреем Рублевым, бредили «Солярисом», носили зашнурованные платья и тяжелые вязаные шали, как у неземной Хари. В отношениях между двумя полами присутствовала возвышенная обреченность, как у героев картины. Имя
Тарковского окружал ореол таинственности, каждому хотелось, хотя бы косвенно, приобщиться к его творчеству, его мировоззрению. Парапсихологи уверяли, что вдохновение режиссер черпал из «астрала»; теософы —
что непосредственно от мадам Блаватской, рериховцы были убеждены, что Тарковскому покровительствует
Шамбала; живописцы кричали, что, не будь Леонардо да Винчи, Босха, Брейгеля, да и Пауля Клее, вообще бы не существовало никакого Тарковского! Ну а литераторам давно все было ясно Достоевский, Толстой, Булга- ков — вот те вершины, к которым стремится каждый уважающий себя человек искусства, недаром же Тар- ковский собирается поставить Идиота и Мастера и
Маргариту».
В споры о явлении Тарковского» включались физики и лирики, психологии парапсихологи. Кого-то фильмы вдохновляли, спасали душу и тело, в ком-то вызывали негодование. Называлось это просто — мы не понимаем Тарковского и по праву большинства выносим вердикт, что фильмы плохие, асам режиссер в творческом кризисе. Не понимаем — значит, плохо, не понимаем значит, имеем право травить. Привычный советский расклад, главное, убедительный.
Летом семьдесят пятого по Питеру прокатилась молва, что в кинотеатре Гигант будет показана последняя сенсация — фильм Тарковского Зеркало. Мгновенно перед кинотеатром растянулась длиннющая очередь. У приверженцев меньшинства было одно заветное желание- поскорее остаться один на один с фильмом, когда остановится время и ты перенесешься в мир, отличный оттого, в котором однообразно протекает твоя жизнь, где ты ощутишь, что сущность твоя лучше, чище, значительней и глубже. Откровение, что есть человек, чувствующий, думающий, как ты, вселяло надежду, окрыляло, призывало к жизни без боязни, к творчеству без оглядки. Каждая картина Тарковского — это не пассивное созерцание, а действенное сопереживание, ощущение себя в пространстве мировой культуры. Тарковский,
словно по волшебству, вызывал любое из столетий и создавал свой собственный мир.
Несмотря на относительную свободу советских времен, как часто приходилось осторожничать, недоговаривать, замалчивать. Полуправда, паллиативный образ существования преподносились как нормальное, непреложное состояние социалистического общества. И вдруг с экрана юноша-заика громко и четко произносит Я могу говорить Эта фраза воспринималась как целительная инъекция, дарующая душе веру в себя. Она — укор всему нашему заикающемуся поколению.
После картины я возвращалась домой в лихорадочной эйфории с другом из Академии художеств. В полупустом вагоне метро мы взахлеб пересказывали друг другу эпизоды из Зеркала. Очарование от только что просмотренного фильма не проходило и не пройдет никогда. Напротив, возникала потребность смотреть его еще и еще, как хорошую книгу, которую хочется перечитывать, каждый раз находя в ней что-то новое. Неожиданно у меня вырвалось Мне кажется, я давно знаю
Тарковского и непременно встречу его На что мой спутник не без иронии предложил А ты пошли свою мысль в космос, может, они ответит. И тут же добавил Впрочем, говорят, Тарковский никого к себе не подпускает, особенно женщин...»
Об этой странной фразе через десять летя тоже расскажу Тарковскому. Что ж, значит, космос ответил улыбнулся он. Как гласит восточная мудрость, посеешь мысль — пожнешь чувства, посеешь чувство — пожнешь слово, посеешь слово — пожнешь поступок, посеешь поступок — пожнешь судьбу.
После съемок Жертвоприношения я переехала в Англию. В лондонском соборе Успения Божьей Материи Всех Святых мне посчастливилось встретиться с митрополитом Антонием Сурожским. Водном из интервью
Тарковский говорил, что важнейшим событием, которое его глубоко поразило, была встреча в Лондоне с владыкой Антонием Блюмом. Долгие годы, по четвергам, я посещала лекции митрополита Антония, вернее, его беседы. Однажды меня попросили договориться о встрече с ним, нов последнюю минуту просьбу отменили. Но ведь в церкви его будет ждать владыка — подумала я и помчалась в церковь. Владыка Антоний сам открыл боковую дверь и, выслушав меня, радушно сказал Так давайте с вами поговорим, у меня есть час свободного времени. В церкви было полутемно. Мы сели на скамью, стоящую вдоль стены, ион стал расспрашивать меня о жизни в Лондоне, чем занимаюсь, чем живу. Заметив, что я волнуюсь, он живо принялся рассказывать о своем детстве, как, приехав из Персии в Париж — лет шести, он впервые увидел автобус и очень испугался. Он схватил бабушку за руку и изо всех сил закричал Осторожно Самопер! Он нас задавит Напряжение тут же исчезло. Владыка Антоний заразительно смеялся, и я, как ни старалась, не смогла удержаться, живо представив себе эту картину. Легко, одним словом владыка снимал с человека напряжение, скованность, неуверенность в себе. Он внушал людям ощущение своей неповторимости, значимости — на это способны только самые чистые, одухотворенные личности.
Андрей Тарковский приходил к владыке Антонию на исповедь. Поначалу он испытывал какую-то неловкость, даже порывался уйти, но потом привык ко мне, — с улыбкой сказал владыка. Они сидели на том самом месте, что и мы. Он человек сложный, запутавшийся говорил митрополит Антоний. Как многие люди искусства — ищущий, мечущийся, неудовлетворенный
собой. Ему хотелось изменить свою жизнь, ему казалось, что он живет не так, как жаждет его душа. Я спросила, что интересовало Тарковского. Как оказалось — тайна созерцательного молчания, животворная сила молитвы. Чтобы услышать молитву, нужно внутренне замолчать, залезть себе под кожу. Нужно научиться вслушиваться, а непросто вчитываться в слова, так как за красотой и гармонией слова лежит необъятная глубина, ведь Словом Божиим из небытия сотворен мир. Слова Божий и есть молитва. Они имеют творческую силу. Мир наш не только сотворен, но и держится Словом Божиим, а потому печать Божественной красоты и смысла неотъемлема от него. Владыка Антоний вспомнил, что еще Андрей интересовался Апокалипсисом.
Час, так щедро и незаслуженно выделенный мне, истекал. У меня с собой была книга митрополита О встрече — записи его бесед, на прощание он мне ее надписал.
Любопытная деталь — когда я говорила с владыкой, мне показалось, что он прекрасно знаком с творчеством Тарковского, но недавно я узнала от отца Джона, что владыка никогда не ходил в «синематограф» и ни одного фильма Тарковского не видел!
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

перейти в каталог файлов
связь с админом