Главная страница
qrcode

Травин СССР. Ссср от мифов к фактам Дядя Ленин, открой глазки, нет ни мяса, ни колбаски


Скачать 216.19 Kb.
НазваниеСсср от мифов к фактам Дядя Ленин, открой глазки, нет ни мяса, ни колбаски
АнкорТравин СССР.docx
Дата07.10.2017
Размер216.19 Kb.
Формат файлаdocx
Имя файлаТравин СССР.docx
ТипДокументы
#41079
страница1 из 12
Каталогtopic77022602_31017418

С этим файлом связано 11 файл(ов). Среди них: EGE_2015_Istoria_20_variantov_120_zadany_ch.pdf, L_A_Katsva_Istoria_otechestva_Spravochnik.pdf, EGE_2015_Istoria_Optim_bank_zadany_Artasov.pdf, Pavlenko_Lyashenko_Tvardovskaya_Istoria_Rossii.pdf, Травин СССР.docx, Pavlenko_Andreev_Istoria_Rossii_s_dr_vr_do.pdf, Травин Модернизация в России.docx и ещё 1 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Дмитрий Травин

СССР: от мифов к фактам

1. “Дядя Ленин, открой глазки, нет ни мяса, ни колбаски…”

Вскоре после рокировки “Путин—Медведев”, когда лидеры правящего тандема обнародовали свой план поменяться местами по итогам президентских выборов 2012 года, в народе стали активно поговаривать о возвращении к брежневским временам и о том, что Владимир Владимирович решил, как видно, править Россией пожизненно. В связи с этим пресс-секретарь премьер-министра Дмитрий Песков публично отметил, что критикуют ту эпоху обычно лишь люди, ничего не знающие о брежневском периоде. “Брежнев — это не знак минус, это для нашей страны огромный плюс”, — сказал Песков. И добавил, что период застоя был значительно короче периода развития.

При этом сам г-н Песков брежневский период “развития” может помнить только ребенком, поскольку родился в 1967 году. Я старше путинского пресс-секретаря на шесть лет, и у меня, например, несколько иные представления о том, как мы “развивались” с середины 1960-х по начало 1980-х годов. Однако, чтобы не навязывать читателю свои собственные представления, я хочу написать о брежневской эпохе, опираясь на дневники, мемуары и письма людей, которые жили при застое во вполне зрелом возрасте, а также на публицистику тех лет. Первая статья цикла показывает, как брежневское “развитие” сказалось на прилавках советских магазинов.

Куда пропал друг Вася?

Как-то раз музыкант Мстислав Ростропович повез дочерей в Ярославль показывать русскую старину. Вечером они зашли в магазин купить что-то на ужин. Там не было ничего, кроме хлеба, сыра и масла. Но даже их добыть оказалось непросто.

— Давайте талон!

— Какой талон?

— Как какой? На масло.

— Но у меня нет талона.

— Ну так и масла нет.

— Да ведь вот оно, на прилавке…

— Вы что, приезжие, что ли? Откуда?

— Из Москвы…

— Видать, что из Москвы. У нас масло давно по карточкам.

А вот другая история. В самом конце 1970-х годов замминистра внутренних дел Юрий Чурбанов оказался в узбекском городке Газли и заглянул там в рядовой магазинчик, снабжающий местных жителей продуктами. Заглянул и ужаснулся.

Чурбанов, надо заметить, был не просто высокопоставленным советским чиновником. По неформальному своему положению он являлся одним из первых лиц страны, поскольку имел честь быть зятем самого Брежнева. Понятно, что противником брежневской системы этот генерал не мог быть никак. Система его взрастила и дала возможность очень хорошо кормиться. Мысль “очернить” Брежнева Чурбанову не пришла бы даже во сне. Но тем не менее и такой человек вынужден был констатировать, что продовольственное положение в советской глубинке является поистине катастрофическим.

“Мяса нет, продуктов раз-два и обчелся, даже сигарет, я помню, не было, только махорка <…>, — писал Чурбанов о тяжких впечатлениях того дня. — Спрашиваю у девушки-продавца: „Почему же даже сигарет нет?“ Она отвечает: „Что привезут с базы, то и продаем“. Тем временем к магазину стали стекаться местные жители. Собралась толпа порядка 150—200 человек. Поздоровавшись, спрашиваю, как они тут живут, какие у них есть вопросы. И тут одна женщина, по характеру, видно, бойкая особа, говорит: „Товарищ генерал, вас здесь обманывают, пускают пыль в глаза, с продуктами у нас плохо, мяса мы не видим, на рынке оно стоит дорого, молока тоже нет“”.

Может, Чурбанов случайно попал в то место, где было особо плохое продовольственное снабжение? Попробуем для анализа проблемы зайти с другого конца и почитать свидетельство не высокого московского гостя, а простого жителя глубинки, города Костромы, находящегося на Волге в самом центре России. Костромской журналист и литературный критик Игорь Дедков вел на протяжении многих лет дневник, куда записывал помимо всего прочего еще и бытовые впечатления. Дневник — не позднейшие мемуары, которые могут быть несколько искажены причудами памяти. Дневник — это документальное свидетельство текущей жизни. Более того, следует заметить, что Дедков, несмотря на свои демократические убеждения, абсолютно не принял рыночной России и морально страдал от системы, возникшей по итогам гайдаровской реформы. Незадолго до смерти он, сравнив старый советский мир с новым капиталистическим, высказался скорее в пользу первого. Совершенно очевидно, что Дедков не правил задним числом свои дневники, дабы сгустить краски, изображая Кострому 1970-х.

Вот какая картина встает со страниц книги, собравшей его многолетние записи.

“В нашей семье мясо бывает раз в семь-десять дней”. А ведь семья Дедкова совсем не бедная, даже сравнительно благополучная. Сам он — крупный по провинциальным меркам журналист, которому не приходится перебиваться мелкими, случайными заработками. Проблема — не в отсутствии денег, а в том, что само мясо отсутствует в продаже. Даже за деньги его можно приобрести только у „частника“ — на колхозном рынке. Но там оно сильно дороже, чем в государственной торговле. Да и за дорогим мясом — очередь.

Еще один человек, который вел в те годы дневник, — Анатолий Черняев. В отличие от Дедкова он — фигура высокопоставленная, сотрудник ЦК. Черняев фиксирует в записи от 1977 года, что средняя обеспеченность мясом по стране — не больше 7 кг на душу в год, если брать то, что поступает в продажу без учета яслей, детсадов, ресторанов и т. д. А в Ростове-на-Дону и некоторых других особо несчастных городах в розницу попадает порядка 1,5 кг на душу в год.

При таких условиях “поход в продуктовый магазин был авантюрой, — тонко подметил искусствовед Михаил Герман, — покупатель становился конкистадором, надеявшимся на успех и готовым к поражению”.

В дефиците постоянно не только мясо, но и колбаса, сало. Другие товары в государственной торговле — то есть, то нет. В ноябре 1977 года Дедков записывает, что уже больше недели в Костроме нет электрических лампочек. Те, кто не запаслись ими заранее, сидят в полумраке. Но ладно лампочки. Опытный человек их при случае накупит про запас. В апреле 1980 года запись: “Давно уже нет сыра” (и это притом что костромской сыр является вроде бы одним из самых знаменитых сортов в стране! — Д. Т.). Но тут же: “продают индийский лук”. Видимо, даже с луком в обедневшей российской провинции дела обстояли неблагополучно, коли пришлось закупать его в Индии.

Иногда отсутствие в продаже товара, например кофе, приводит к попытке использовать его заменитель. “Сегодня впервые попробовал пить кофейный напиток производства ростовского (ярославского), — записывает Дедков в октябре 1977 года. — Состав: ячмень — 75 %, овес — 15 %, рожь — 10 %. Пить можно, но действия никакого. Пахнет зерном”.

Некоторые товары, дефицитные для Костромы, автор дневника обнаруживал на прилавках при путешествии по Волге. Например, в Казани он видел в продаже масло и вареную колбасу (правда, лишь одного сорта). Но зато какая возникла схватка меж покупателями, когда привезли вдруг молоко в бутылках!

На отсутствие молока в Костроме Дедков ни разу не жалуется, но здесь возникает другая проблема. Молоко продается только пониженной жирности (1—1,4 %). Вопрос о том, почему так происходит, задали как-то раз руководству города на его встрече с творческой интеллигенцией. В ответ было сказано, что так будет и впредь. Исключение (жирность — 3,6 %) сделано в стране лишь для Москвы, Ленинграда, Киева и еще нескольких городов.

Некоторое улучшение продовольственного снабжения Дедков отметил летом 1980 года в период проведения Московской олимпиады. На улицах города стали продавать финские яйца. Зимой, перед началом XXVI съезда КПСС в костромских магазинах по вечерам появлялось масло — давали по 200 г на человека. Неплохо снабжался финскими товарами (мыло, сыр, костюмы, детское питание) город Сочи, где автор дневника отдыхал летом 1981 года. Но подобные “оптимистические” записи встречаются редко.

К праздникам советское государство пыталось как-то подправить ситуацию, чтобы, хоть поднимая бокал в торжественный день, человек имел на столе закуску и поменьше думал о всеобъемлющем дефиците товаров. Однако пустить мясо в свободную продажу костромские властители не могли даже два-три раза в году. Поэтому люди получали продовольственные талоны (или, точнее, приглашения для покупки мяса). Впрочем, и здесь приходилось сталкиваться с трудностями. Вот предновогодняя запись середины 1970-х: “Сегодня „Северная правда“ (газета, где работал Дедков. — Д. Т.) отправила своих представителей в магазин, чтобы получить мясо (по 1 кг на работника). Именно так „дают“ мясо трудовым коллективам. В магазине же сказали: берите тушу и рубите сами. Редакционные женщины возмутились и ушли. После телефонных переговоров с начальством мясо обещано завтра: и разрубленное, и высшего сорта. Сегодня жена Камазакова, член областного суда, целый день рубила мясо. Этому „коллективу“ мясо выдали тушей. Рубили, взвешивали, торговали”.

А вот что наблюдал автор дневника на будущий год перед ноябрьским революционным праздником: “<…> в эти дни повсюду по конторам собирают по 7—8 рублей (на колбасу и за курицу), чтобы можно было отметить 60-летие родного государства. Сам видел, как в отделе комплектования областной библиотеки среди стоп новых книг лежали грудами куры и стоял густой запах. Все ходили и посмеивались”. Впрочем, несмотря на то что курами библиотеку удалось более или менее укомплектовать, магазины поражали другими дефицитами: не было в продаже конфет (перед праздником-то!), туалетного мыла.

Это все, напомню, картина жизни в Костроме — областном центре. В районных центрах дела с продуктами обстояли еще хуже. Как-то раз газета “Северная правда” решила помочь своим сельским корреспондентам. Их вызвали на совещание, а заодно устроили в буфете продажу мяса. Довольные журналисты возвращались в районы с набитыми авоськами.

Самое грустное свидетельство деградации брежневской эпохи я нашел в эпистолярном наследии писателя Виктора Астафьева. 22 июня 1981 года, в очередную годовщину начала войны он отмечает: “В магазинах нет ни сахару, ни крупы — ничего нет, и воду развозят в бочках, ибо из реки ее пить нельзя. Утром, как в войну, люди стоят в очередь за хлебом, полусырым, разваливающимся. Если утром не купят — всё”. Это — картина деревенской жизни Красноярского края.

Продовольственная проблема стала излюбленной темой горького советского юмора от частушек до анекдотов. Как-то раз еще в 1950-х композитор Родион Щедрин отправился с фольклорной экспедицией на Вологодчину и обнаружил там такой пример народного творчества: “Дядя Ленин, открой глазки, нет ни мяса, ни колбаски, яйца видим только в бане между ног у дяди Вани…”.

А вот анекдот 1970-х. Партийный пропагандист рассказывает трудовому коллективу о достижениях советской власти. Под конец слушатель задает ему вопрос: куда пропало мясо? Лектор предлагает любопытному задержаться, чтобы получить ответ. С тех пор этого человека никто не видел. Через год тот же лектор выступает в той же аудитории. Снова вопрос из зала. На этот раз в иной форме: “Я не хочу спросить, куда пропало мясо. Я хочу спросить, куда пропал мой друг Вася?”

Здесь намек не только на продовольственную нехватку, но и на карательные действия в отношении недовольных. Однако чаще анекдоты носили не столько политический, сколько бытовой характер:

“— Как у вас в Тамбове с мясом?

— С мясом-то у нас хорошо. Вот без мяса плохо”.

Вдвойне плохо приходилось суровым по климату районам Сибири и Крайнего Севера. Артист Анатолий Равикович, работавший в Комсомольске-на-Амуре, вспоминает, что зимой там вообще не было никаких овощей. “Во-первых, их мало производят, во-вторых, их негде хранить при таких морозах”.

К началу 1980-х годов нарастание проблем с продовольствием стало уже настолько очевидно для советского руководства, что появился специальный партийный документ — “Продовольственная программа”. Студенты ее на уроках марксизма изучали, делали конспекты, выписки, вырезки. В соответствии с программой предполагалось накормить страну, однако народ в возможности советской экономики уже не верил. Это отразилось в очередном анекдоте, совсем коротком: вместо мясной вырезки будет теперь вырезка… из “Продовольственной программы”.

Кому на Руси жрать хорошо?

Итак, в целом можно сказать, что продовольственная картина в СССР 1970-х — начала 1980-х годов была весьма невеселая. Однако Советский Союз не отличался равенством граждан, а потому доступ к продуктам питания сильно варьировался в зависимости от того, где человек работал, где проживал и насколько свободен был при осуществлении различных передвижений в поисках еды. Упрощенная схема, согласно которой партийные аппаратчики жили хорошо, а народ плохо, столь же мало соответствует действительности, как и ностальгическая схема продовольственного изобилия с дешевой общедоступной колбасой. Реальная картина была не черно-белой, а многоцветной. Доступ к продуктам можно, наверное, лучше всего представить себе в виде лестницы, на различных ступенях которой стояли различные группы советских граждан.

Начнем реконструировать эту лестницу с ее самой нижней ступени. На ней стояли не жители Костромы, Газли или деревни Красноярского края, а простые солдатики Советской армии. Такой вот получался парадокс: с одной стороны, система огромные ресурсы бросала на укрепление обороноспособности (чтоб не сказать на милитаризацию), но с другой — не могла толком обеспечить нормального питания миллионов 18—20-летних парней, призываемых на действительную службу.

Естественно, советский солдат не голодал в прямом физиологическом смысле этого слова, как не голодали и жители многочисленных городов, где отсутствовали в свободной продаже мясо, колбаса, сыр или масло. Если вернуться к началу 1930-х годов, то тогда, наверное, Красная армия была вообще местом весьма привлекательным для огромной массы крестьянских детей, страдавших от голода, связанного с коллективизацией и массовым экспортом зерна на Запад ради валюты, на которую закупались товары для индустриализации.

Мой тесть, переживший этот голод ребенком в казачьем донском хуторе, рассказывал, как бегали голодные дети в поисках “колючки” — перекати-поля, как отец его промышлял рыбалкой, спасая этим семью от смерти, и как все собранное в этой “житнице России” зерно на глазах у людей уходило баржами по реке куда-то далеко-далеко. Детишки тогда не славили Сталина за свое счастливое детство, а повторяли за взрослыми неизвестно как родившийся стишок: “Рожь и пшеница — всё за границу. „Колючка“ и кукуруза — всё Советскому Союзу”.

Понятно, что парень, призванный в армию после питания “колючками” или после коллективизации на Украине, где люди умирали от голода, был просто счастлив, получив тарелку сытной каши. Но через 40—50 лет после страшных событий эпохи Сталина жизнь в СССР была уже другой, а жизнь в армии осталась в основном прежней: каша, каша и снова каша…

В принципе сам по себе подобный рацион, может быть, был бы и неплохим, поскольку в кашу теоретически должны были добавлять и мясо (хотя бы тушенку) и масло. Однако в реальной действительности все складывалось несколько по-другому. Армейские городки были окружены населенными пунктами российской провинции, где продуктов катастрофически не хватало. И это формировало прекрасную почву для коррупции. Все, кто имел отношение к снабжению и к питанию — командиры, завхозы, старшины, повара, неплохо грели руки на воровстве. Дефицитные продукты (особенно подлежащие длительному хранению консервы) шли налево, а вырученные за них деньги пропивались, поскольку бедолагам-военнослужащим хотелось хоть как-то скрасить унылые гарнизонные будни. Какая-то часть продуктов шла, естественно, офицерским семьям, страдавшим, как и все другие семьи, от дефицита.

Обнаружить масштабы воровства в армии трудно, поскольку солдат вынужден жрать, что дают. Поди проверь — была ли положена в котел с кашей одна банка тушенки или три. Особенно если коррупция охватывает всю армейскую вертикаль власти, включая любых ревизоров.

Правда, во время моих военных сборов в 1983 году студенты-юристы умудрились все же устроить проверку. Тогда-то я и узнал впервые, что реально происходит в армии. А через несколько лет увидел, как легко в советской деревне выгодно сбыть консервы. В многодневный лыжный поход под Ленинградом инструктор нашей группы не взял картошку. Зачем тащить тяжесть, когда ее можно выменять на тушенку и сгущенку в любой деревне. Как-то раз я лично пошел “на дело” и легко совершил товарообмен в первой же избе.

Вернемся, однако, к нашей социально-продуктовой лестнице. Глухая провинция с убогим снабжением находилась на ее второй ступени. А вот провинциальные города, расположенные неподалеку от мегаполисов, имели возможность худо-бедно подкармливаться из магазинов Москвы, Ленинграда или Киева.

Каким образом? Вот любопытная загадка-анекдот, известная в 1970-х буквально каждому советскому человеку: “Что такое: длинное, зеленое, пахнет колбасой? Ответ: колбасная электричка”.

Существовали специальные поезда, которые утром отправлялись в мегаполис, где пассажиры отоваривались дефицитными продуктами, а вечером возвращались к себе во Владимир, Ярославль или Новгород, где посланцев уже ждали друзья, родственники, коллеги по работе, желавшие получить свою долю добытого. Провинциальный священник Михаил Ардов описал колбасную электричку “Ярославль—Москва” начала 1980-х. Она была столь длинной (22 вагона), что для нее пришлось строить аж специальную платформу. К моменту ее прибытия в Ярославль на привокзальной площади собирались десятки автобусов и легковушек, а также пешеходы с ручными тележками или (если зимой) с санками.

Понятно, что таким жутким способом накормить провинцию было невозможно, однако масштабы вывозимой из крупных городов продукции оказывались огромными. Статистики на этот счет, естественно, не существует, но уже в период перестройки косвенные оценки удалось получить. По официальным данным выходило, что средний москвич съедал за год 148 кг мяса (это если поделить объем проданного на число жителей). Однако согласно подсчетам экспертов больше 100 кг на нос в столице никак не потреблялось. Значит, все остальное отправлялось на колбасных электричках в соседние регионы. Сколько же человеческих сил, времени, здоровья, а также электроэнергии для многочисленных поездов бессмысленно растрачивалось при таком снабжении!

И еще одно крайне неприятное последствие было у этой системы. Провинция начинала тихо ненавидеть Москву, поскольку видела, насколько несправедливо распределяются блага по стране. Одна женщина, проживавшая в Полтаве в середине 1980-х, вспоминает такой случай: “Как-то раз, взглянув на витрины, заваленные большими говяжьими ушами и хвостами, я спросила у продавца: „А кто съел то, что посредине?“ Опасливо оглядываясь по сторонам, он поднял указательный палец кверху: „Москва“”.

Впрочем, крупные советские города хорошо смотрелись лишь на фоне провинциальных. В Москве или Ленинграде можно было до поры до времени купить колбасу, однако качество и ассортимент, мягко говоря, оставляли желать лучшего. В детстве, в конце 1960-х, заглядывая с дедушкой в молочный магазин на Сенной, я изучал названия сыров — “Костромской”, “Угличский”, “Ярославский”, “Голландский”, “Советский”, “Российский”. Значительно меньше, чем сейчас, но все же… К началу 1980-х ситуация была уже принципиально иной. Выбор резко сократился.

При такой ситуации быстро стали нарастать очереди за продуктами. И они превратились в своеобразную советскую форму коммуникации. Как столики во французских кафе. Именно в очередях обсуждались многочисленные проблемы страны. Именно в очередях люди начинали чувствовать, что они не одиноки в своем неприятии социальной системы. Не исключено, что именно очередь в значительной степени “отомстила” системе в эпоху перестройки, когда вызревавшие за долгие часы стояния крамольные мысли власть позволила наконец оформить в политическое противостояние самой себе.

Очередь могла обсуждать, к примеру, судьбу магазина “Вологодское масло”, что размещался в Москве на Кутузовском проспекте. “Задумывали его, — писал журналист Анатолий Рубинов, — как магазин, в котором будет продаваться лучшее на свете вологодское масло, которое, по слухам, мажет на хлеб вся заграница. Возможно, заграница и мажет. Но сначала масло пропало в Вологде, а потом вологодское масло исчезло в „Вологодском масле“, а вскоре и всякое другое. Дирекции магазина пришлось переделывать вывеску. Оттого, что публика смеялась и писала в книгу жалоб: „Да какое же это “Вологодское масло”, когда кругом один маргарин, да и тот “Солнечный”“”.

Словом, несмотря на “Солнечный” маргарин, продовольственное положение в крупных городах СССР тоже было далеко не солнечным. В некоторых сферах — даже чрезвычайно мрачным. Хуже всего, пожалуй, дело обстояло с овощами, поскольку теоретически они имелись в достаточном количестве, но их не удавалось сохранить и довести до стола потребителя в приличном виде. Вот, например, что рассказывал об этом бывший мэр Москвы Юрий Лужков, которому в советское время довелось, как представителю власти, заниматься именно этой проблемой.

“Склады превратились в склепы, содержимое которых не хранилось, а уничтожалось. Гниющие овощи затем развозились по государственным магазинам, где покупатели могли лишь возмущаться, глядя на почерневшую морковь, вялую зелень и гнилую картошку. Продавцы магазинов, торгуя гнилыми овощами, часто повторяли одно и то же: „Не нравится — не ешьте“”.

При такой ситуации внутри “столиц” тоже неизбежно существовала своеобразная лестница потребления, на нижней ступени которой находились простые люди. Чуть выше располагались трудящиеся тех предприятий, на которых распределялись специальные продуктовые наборы. В них часто входили различные импортные товары. Знаменитый индийский чай со слоном на этикетке нашей фасовки явно выращивали не в наших краях. Он был гораздо вкуснее грузинского или краснодарского, где вместе с листками чая, почти не дававшими аромата, были намешаны палки, представлявшие собой, по-видимому, кусочки веточек.

Наборы “со слоном” и прочим дефицитом редко попадали к учителям, врачам, библиотекарям. Чаще — к трудящимся “первого сорта”: управленцам, оборонщикам, творческой интеллигенции. Но еще чаще к гражданам “высшего сорта” — к номенклатуре, то есть высокопоставленным руководителям, о которых пойдет речь дальше. Впрочем, некоторые известные человечеству продукты не были доступны вообще никому, поскольку СССР их не производил и не импортировал.

Как-то раз поэта Пригова, оказавшегося в Америке, хозяева поразили неким диковинным фруктом:

“— Дмитрий Александрович, вы, наверное, не знаете, что это такое?

— Вот это… такое… генитальное?

— Если вам угодно так выразиться. Это плод авокадо”.

Столь же диковинным плодом для жителей СССР являлось киви. Один крупный российский менеджер вспоминал, что впервые услышал про него лишь в конце 1980-х. Не то что попробовать, даже узнать про существование этих заморских чудес в Советском Союзе было трудно.

Я тоже тогда ни про киви, ни про авокадо не слышал. Но однажды в книжке прочел о существовании такого продукта, как йогурт. Понял, что он, по-видимому, из “племени” молочнокислых. Но попробовать сумел лишь много лет спустя.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

перейти в каталог файлов


связь с админом