Главная страница
qrcode

Статья I. Поцелуй насмешливой Клио Как нельзя исследовать советское общество


НазваниеСтатья I. Поцелуй насмешливой Клио Как нельзя исследовать советское общество
АнкорStatya 1 Genezis sovetskogo obschestva.doc
Дата18.01.2018
Размер160 Kb.
Формат файлаdoc
Имя файлаStatya_1_Genezis_sovetskogo_obschestva.doc
ТипСтатья
#56918
страница1 из 3
Каталогhatun

С этим файлом связано 28 файл(ов). Среди них: Perechen_obektov_kulturnogo_nasledia_i_obekt (1...doc, Bolen_Dzh_Sh_-_Bogini_v_kazhdoy_zhenschine_2008.pdf, Богини в каждой женщине.doc и ещё 18 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3

С. Вискунов, философ, историк,

А. Коряковцев, историк, канд. филос. наук, доцент,

член Союза Российских писателей
Бюрократия от социализма

Статья I.

Поцелуй насмешливой Клио
1. Как нельзя исследовать советское общество?
Чем дальше общественное устройство от исследователя, тем его легче изучать: дефицит конкретного знания хотя бы частично компенсируется политической незаинтересованностью, позволяющей свободно выражать мнения, строить гипотезы и конструировать концепции. Вот почему общество, скажем, тысячелетней давности, нам гораздо понятней, чем то, в котором мы родились или продолжаем жить. Далёкое прошлое осознаётся именно как прошедшее, не имеющее к нам никакого отношения. Близкое же воспринимается как часть длящейся, горячей, шершавой современности, в которой укоренены наши жизненные, житейские интересы. Чем ближе к исследователю изучаемое, тем труднее даётся его понимание: к интерпретации фактов общественной жизни примешивается политический интерес, и действуют табу, как внутренние, так и внешние. В этом случае социальная действительность не отделена пропастью минувших эпох от человеческой субъективности, от индивидуального опыта, а воспринимается сквозь их призму. Но, впрочем, беда не в этих последних самих по себе (в том числе и политического интереса), ибо от них невозможно отделаться, а в том, что они стремятся подчинить себе научную истину, вместо того, чтобы опираться на неё.

Советское общество до сих пор остаётся не только камнем преткновения, но и точкой опоры современной российской политики. Всякий всплеск гражданской активности в России обостряет интерес к нему. То, что названо уничижительной кличкой «совок», то, что тысячи раз проклято, объявлено преодолённым, уничтоженным, забытым, на самом деле не изжито, ни политически, ни экономически, ни культурно, ни его сторонниками, ни противниками, ни российским обществом в целом. Ни одна политическая сила не игнорирует его, не формулирует свою программу без прямого или косвенного обоснования своего отношения к советской эпохе, либо критического, либо апологетического. «Совок» до сих пор защищают или его ниспровергают так, как будто он – зримая реальность повседневности.

Однако всякая борьба с ним только его оживляет. То, против чего ты борешься, тебя же и ограничивает. Как выразился К. Маркс: «Когда я отвергаю напудренные косы, мне все еще приходится иметь дело с ненапудренными косами». Например, закрепить в общественном восприятии комплекс ленинского Мавзолея в статусе исторического памятника не удаётся именно потому, что постоянно призывают захоронить тело Владимира Ильича, придавая этому акту (а значит, и самому Мавзолею) общественно-политическое значение.

В этом, политическом, смысле советская эпоха всё ещё продолжается в России после десятилетий её формального окончания. Причина тому одна: общественные проблемы, породившие советское общество, остаются частью нашей современности, они до сих пор не разрешены, противоречия «совка» остаются до сих пор актуальнейшими противоречиями нашего общества и продолжают определять его развитие. Постсоветское общественное тело кровоточит ещё советской кровью и дышит воздухом идей советской эпохи.

Но её можно завершить, по крайней мере, теоретически: прекратить с ней борьбу, превратив в предмет научного исследования, пройдя по тонкому лезвию исторического анализа, не впадая ни в апологетику, ни в шельмование. Однако, в высказываниях об СССР до сих пор, как правило, выражается именно политико-идеологическая установка, а не стремление познать общество, исходя из его собственных закономерностей, из принципа историзма. История до сих пор пребывает служанкой идеологии, ныне чаще всего – двух идеологических брэндов: либерализма и неосоветизма. Предъявите неосоветисту (левому консерватору, сталинисту) факты, свидетельствующие о реальных условиях жизни советских людей. Он будет отрицать всякое противоречивое значение этих фактов, ссылаясь при этом не столько на события той эпохи (ибо они весьма многообразны), сколько на неудачный опыт деструкции советской системы либералами 90-х. («А сейчас лучше стало?»)

Если же вы сообщите антисоветски настроенному либералу, что развитие советского общества было именно противоречиво, что наряду с репрессиями в нём имело место и создание первой в мире перераспределительной системы с её социально-позитивными результатами, то услышите от него, по сути, те же самые аргументы, что и от его идейного оппонента: ссылки на современность, на реализованные в постсоветском обществе политические и экономические свободы и возникшие в связи с этим социальные возможности. («А раньше лучше было?»).

В обоих случаях советское общество сравнивают с нынешним, оценивая его не по его собственным меркам, а по меркам того общественного устройства, которое является результатом его разложения. Это годится для обоснования той или иной политической доктрины, но совершенно не подходит для достижения целей научного познания. В данном случае мы имеем дело не с изучением конкретной исторической эпохи исходя из неё самой, а с сравнительным анализом обществ по критериям личного опыта сравнивающего, либо объёма его информированности, либо его политических предпочтений. И только от последних, а не от применяемой научной методологии, воспроизводящей свойства и логику изучаемого объекта, зависит то, что получится в итоге: апологетика или критика. Для политических доктрин это имеет только тот результат, что они получают эфемерное обоснование в виде социального мифа, а не объективного знания. Дискуссия оборачивается поиском занозы в чужом глазу без того, чтобы заметить бревно в своём.

Политическая ангажированность советской темы связана с тем, что её интерпретации на самом деле являются реакцией (положительной, либо отрицательной) на самоназвание советского общества («социализм», «начальная фаза коммунизма»). В данном случае исторический процесс ставится на голову, ибо отправной точкой для обобщений в этом случае служат формы общественного самосознания или государственной идеологии, а не реальные, объективно существующие, общественные отношения. Последние в этом случае попросту игнорируются, либо толкуются односторонне. Общественное сознание полагается тождественным общественному бытию, мыслимое (говоримое, написанное) – действительному (чувственно-практическому, социальному). Считается, что самоназвание общества, самосознание господствующих слоёв или господствующая идеология сама по себе содержит уже в себе его определение. Из них выводятся все противоречия и характеристики данного общества. В этом приёме столько же познавательной ценности, как если бы китаеведы стали выводить все проблемы императорского Китая из того, что подданные Поднебесной империи осознавали себя живущими под небом. Таким образом то, что необходимо доказать и вывести (природа общественных отношений в СССР и социально родственных странах), выдаётся уже за доказанную предпосылку исследования. Подобный приём отражения советской реальности не избежал даже такой зоркий и оригинальный мыслитель, как А. Зиновьев, написавший книгу о советском обществе под названием «Коммунизм как реальность».

Вместо истории общества мы здесь имеем изображение филиации идей, самый заурядный спиритуализм: идеи, замыслы, желания определяют общественное развитие. То же самое имеет место, когда общество изображается как созданное по чьему-то замыслу-плану (оцениваемому положительно или отрицательно). Так носители советской идеологии говорят: «мы строили социализм», а либералы: «мы строим рыночную экономику». Коль скоро всё дело сводится к реализации чьих-либо замыслов-планов, важнейшее значение приобретает отнюдь не анализ объективных общественных отношений. Он подменяется обсуждением противоречий и конфликтов внутри политического руководства: Ленина со Сталиным, Сталина с Троцким, Берии с Хрущёвым и т. д. Либералы так же рассуждают о происках спецслужб, олигархов, Ельцина, Путина и т. д. По сути, в обоих случаях – это следование по пути официальной историографии российского самодержавия, изображавшей общественное развитие как чередование эпох, привязанных к личностям царствующих особ. Общество представляется как продукт не собственного развития, а волеизъявления личностей, стоящих у руля государственной машины. Однако сказочное описание битвы богов и титанов на горе Олимп содержит больше информации о древнегреческом обществе, чем о советском или постсоветском – бесконечное обсасывание кремлевских интриг в современной политической публицистике.

Все эти приёмы используются для того, чтобы оценить советскую или последующую эпоху с позиции несбывшихся надежд, желаемого, но не состоявшегося варианта общественного развития. Желаемый вариант увязывается с деятельностью какой-либо политической силы или политического деятеля. В результате появляются захватывающие альтернативные истории: что было бы, если бы демократическая оппозиция, верховодившая в Учредительном Собрании, одолела бы большевиков, а потом и Колчака с Деникиным? Если бы Троцкий победил Сталина? Если бы Берия расстрелял Хрущева? Если бы Косыгин смог продавить свои реформы? Если бы Андропов не умер так рано? Если бы Горбачева ещё в юности задавил комбайн? Если бы Ельцин спился до срока? И т. д. Не трудно заметить, что здесь на место общественных закономерностей или тенденций ставится, как и в предыдущем случае, личный произвол «начальства», более успешного или победившего в борьбе своих противников. Конечно, исторический процесс на каждом своем витке чреват альтернативным развитием, но когда он осмысляется вне реальных исторических возможностей, то мы имеем дело, скорее, с художественной литературой, нежели с исторической наукой.

Во всех случаях мы видим, как история трактуется телеологически, не с точки зрения исторических причин и общего социального контекста, а с точки зрения заведомо заданных целей. В обоих случаях отрицается и противоречивость исторического развития; диалектика как метод познания отбрасывается в сторону, торжествует метафизика: общество изображается статичным и однозначным, одни факты принимаются в расчет, или их значение преувеличивается, значение других фактов преуменьшается, либо они игнорируются совсем. Представитель той и другой идеологии смотрит на советское прошлое как на доказательство своей правоты. Оно оценивается ими обоими, по сути, одинаково: не как самостоятельное явление, имеющее причину и объяснение в себе самом, в предшествующих событиях и в историческом контексте, а как проекция уже известного будущего, точнее – идеологически трактованного настоящего (оцениваемого положительно или отрицательно, в зависимости от политико-идеологических предпочтений). Получается, что не люди творят историю, исходя из своих личных целей (как представлял это К. Маркс), а наоборот, история как сверхъестественная сила творит людей. Тем самым настоящее (вернее, идеологическая схема, рожденная современностью исследователя) опрокидывается в прошлое, а история изображается не как поступательный, а как попятный процесс.

Так мы получаем односторонние теоретические конструкции. Апологетика, так или иначе, воспроизводит официальную точку зрения советского руководства на СССР как на «рабоче-крестьянское государство», в котором реализована «общественная», или «общенародная», собственность. Критические теории более разнообразны. Это и концепции «тоталитаризма», «извращённого рабоче-крестьянского государства», «азиатского способа производства», «восточной деспотии», «ничейной», «феодальной» или «государственно-капиталистической» собственности. Почти все они сводятся к утверждению, что советское общество имело классово-иерархическую структуру, иначе говоря, было основано на частной собственности партгосноменклатуры (М. Джилас, М. Восленский, С. Андреев, С. Хайтун и т. д.). Но не ясно, почему и как воспроизводилась в нём подобная структура и частная собственность, а так же в чём их специфика. Кроме того, неясно, как с ними соотносились господствовавшие формы общественного сознания, противоположные им. Без этого данные критические концепции – скорее, являются инсинуациями, нежели научными теориями.

И апологетика и критика верно схватывают какие-то стороны советского общества и поэтому содержательно друг друга дополняют. Но они совершенно не отражают его в целом и, в особенности, закономерности его эволюции как результат борьбы и практики реальных общественных сил. В результате социальная природа советского общества, скрытые тенденции его развития так и остаются нераскрытыми.

Все эти приёмы в полной мере были реализованы в перестроечной публицистике, которая задала направление и уровень развития общественному сознанию на последующие годы, не превзойдённый до сих пор. Суть не в том, что эта публицистика критиковала «совок», а в том, что она не выясняла попутно, в чем же состояла его историческая необходимость, определенная конкретной эпохой. Точно так же, суть не в апологетике советского устройства самого по себе, а в том, что мы как раз не можем узнать, что оно есть само по себе как раз из-за прямолинейной апологетики. А знать всё это нужно, как раз для того, чтобы окончательно преодолеть его общественные предпосылки и ради лучшего настоящего никогда уже не возвращаться в прошлое. Поскольку эти предпосылки не ясны до сих пор, то не удивительно, что российское общество воспроизводит вплоть до последнего времени его существенные черты (и не самые лучшие) – теоретически и практически.

В своём очерке о советском обществе мы постараемся избегнуть подобные приёмы. Мы осветим свой предмет с позиции историзма и анализа общественных отношений, иначе говоря, с помощью марксистской методологии.
2. Революция труда и её пределы.
Первая трудность, с которой встречается исследователь советского общества: с чего начинать его анализ? Мы не можем начать с описания господствовавших идеологем и обсуждения характеров ведущих личностей и отношений между ними, но не можем и поступить подобно К. Марксу, начавшего изучение капиталистического способа производства с анализа присущей ему формы общественного продукта, с товара, «клеточки» капитализма. Было бы весьма заманчиво постулировать какой-то уникальный «советский способ производства», произвольно связать его с социализмом=коммунизмом, и обнаружить свойственную только ему форму общественного продукта, отличного от товара, а затем, развёртывая социальное содержание этой формы, показать анатомию советского общества, как это сделал К. Маркс в «Капитале» на материале общества капиталистического. Но дело в том, что мы о «советском способе производства» изначально не знаем ничего, кроме противоречивой эмпирии, ни на уровне его исходной «клеточки», ни на уровне вытекающих из неё общественных форм. Обобщающие понятия нам как раз предстоит найти, тем более что мы договорились не относить данное общество к социализму (посткапиталистическому обществу) только на основании его самосознания. Однако мы можем констатировать достоверно, опираясь на большое количество эмпирических данных, что всю советскую эпоху сохранялись и воспроизводились в тех или иных формах элементы старого способа производства: деньги, банковская система, товарообмен, рынок (в том или ином социальном статусе) и т. д., словом, всё то, что так же представляет собой товарно-денежные отношения. Но в то же время советское общественное сознание, по крайней мере, в форме государственной идеологии, не прямо, так косвенно, претендовало на то, чтобы их превзойти. Таким образом, даже при поверхностном взгляде на советское общество, мы сразу, ещё не начав его анализ, натыкаемся на противоречие между общественной практикой и общественным сознанием.

Противоречие это содержится в самой точке отсчёта советской истории – в Октябрьской революции, бывшей попыткой вытолкнуть общество за пределы капиталистического развития, но деятели которой вынужденно воспроизвели его элементы в рамках нэпа. Весь революционный процесс, начатый большевиками в Октябре 1917 года, вся предпринятая ими переделка социальных связей – это одни сплошные противоречия в их практике, противоречия между намерениями и возможностями. Раздача земли крестьянам (точнее, легализация захваченной крестьянами у помещиков земли), попытка предельно демократизировать управление производством, установив «всеобщий учёт и контроль», – и попытка тотальной национализации, огосударствления. Признание независимости прибалтийских республик (включая Финляндию) и вторжение в Польшу. Декрет о сельхозналоге от 30.10.1918 г. – прообраз будущего продналога, положившего начало нэпу и запрет на торговлю, усиление хлебной монополии. Борьба В. И. Ленина с «левыми коммунистами» и благословение им же многих «военно-коммунистических» мер. Административный деспотизм Л. Д. Троцкого и его же записка о нэпе. Апологетику «военного коммунизма» и нэп разделяют недели! Одни и те же люди идут сражаться против «агентов буржуазии» «на кронштадтский лёд» и всего через несколько дней дают «добро» основным требованиям этих «агентов»!

Какие противоречия! Какая человеческая драма! И не осуждать этих людей надо, а понять. Понять, что в ситуации, в которой они пребывали, уже не они господствовали над обстоятельствами, а обстоятельства господствовали над ними. Только этим можно объяснить противоречивость их практики. Эти обстоятельства, укоренённые в социально-историческом контексте, и содержали истину их революции. В действительности она сама была только выражением более широких и глубинных социальных процессов, из природы которых проистекала её собственное объективное историческое содержание. Что же это за обстоятельства, и каково это содержание?

Весь XIX век политическое, культурное и экономическое развитие фабрично-заводского пролетариата шло по нарастающей. В начале XX столетия оно достигло успеха. Впервые в мировой истории рабочий класс, благодаря своей политической и экономической борьбе, прямо или косвенно, во всех промышленно развитых странах мира, стал оказывать непосредственное влияние на общественное развитие. Это означало мировую социальную революцию, занявшую всю первую половину XX века и имевшую политические и неполитические формы. Воплощённая в ней трансформация общественных отношений имела незавершенный характер именно как
  1   2   3

перейти в каталог файлов


связь с админом