Главная страница

_Клюкина О.П., Святые в истории 5. ВекаСвятые в истории Текст предоставлен правообладателем Святые в истории. Жития святых в новом формате. XVI-XIX века. Клюкина оп никея Москва 2015isbn 978-5-91761-437-3Аннотация


Скачать 7,79 Mb.
НазваниеВекаСвятые в истории Текст предоставлен правообладателем Святые в истории. Жития святых в новом формате. XVI-XIX века. Клюкина оп никея Москва 2015isbn 978-5-91761-437-3Аннотация
Анкор_Клюкина О.П., Святые в истории 5.pdf
Дата10.05.2018
Размер7,79 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаKlyukina_O_P__Svyatye_v_istorii_5.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#15255
страница1 из 10
Каталогid638980

С этим файлом связано 21 файл(ов). Среди них: Книга Святителя Луки Наука и релития.doc, Svyatitel_Luka_Krymskiy_Voyno-Yasenetskiy_-_Evangelskoe_zlato_Be, Klyukina_O_P__Svyatye_v_istorii_5.pdf, Tom_IV_R-Izhitsa_1882.pdf, I_Dubovskiy_S_Evseev_V_Sposobin_Uchebnik_garmonii.pdf, Klyukina_O_P__Svyatye_v_istorii_4.pdf и ещё 11 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Ольга Клюкина Святые в истории. Жития святых в новом формате. XVI-XIX
века
Святые в истории – Текст предоставлен правообладателем Святые в истории. Жития святых в новом формате. XVI-XIX века. / Клюкина ОП
Никея; Москва 2015
ISBN 978-5-91761-437-3
Аннотация
В серии Святые в истории писательница Ольга Клюкина обращается к историческим свидетельствам, чтобы реконструировать биографии христианских подвижников различных эпох. О святых минувших столетий автор рассказывает живым современным языком, делая их близкими и понятными сегодняшнему читателю.
Пятая книга серии охватывает XVI–XIX века
Ольга Клюкина
Святые в истории. Жития святых в новом формате. XVI–
XIX века
Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р15-504-0185
От издательства
Святость – состояние, к которому призваны все христиане. Недаром впервые века христианства святыми именовали не выдающихся подвижников, а сообщество христиан в целом. Одновременно складывалось и особое почитание мучеников, из которого впоследствии выросло почитание святых – не только погибших за веру, но и достигших своей праведной жизнью особой близости к Богу. Друзьями Божиими» назвал святых преподобный Иоанн Дамаскин в VIII веке. Как бы ни были далеки от их подвига простые верующие, в Церкви Христовой все обретают единство, ведь святые – это люди Церкви, воплотившие призыв к святости, который обращен к каждому христианину.
Жизнь святого всегда воспринималась как пример. В житиях – жанре, достигшем наивысшего расцвета в Средние века, – слушателей и читателей интересовали в первую очередь не исторические подробности, а воплощение подвижником христианского идеала святости.
Многие жития создавались по образцу других, более ранних текстов спустя не только годы, но и столетия после смерти святого, о котором порой не имелось практически никакой информации. Неудивительно, что современному читателю нередко бывает сложно за житийным образом разглядеть реального человека из плоти и крови.
Книга, которую выдержите в руках, продолжает серию Святые в истории. Ее автор – писательница Ольга Клюкина обращается к историческим свидетельствам, чтобы воссоздать биографии святых различных эпох. Биографии помещены в широкий исторический контекст, позволяющий ярко представить реальную жизнь подвижников веры. Несмотря на обилие исторических фактов, книга читается удивительно легко, на одном дыхании. Рассказывая о святых прошлых столетий живым современным языком, автор делает их близкими и понятными сегодняшнему читателю. Серия выстроена по хронологическому принципу. Ключевые моменты истории Церкви и святости каждого периода раскрываются через жизнеописания девяти святых.
Пятая книга серии охватывает XVI–XIX века. Значительную часть этого периода Греция и страны Балканского полуострова остаются под турецким игом, но ив условиях мусульманского владычества появляются подвижники, хранящие православную веру. Центром Православия в эту эпоху становятся русские земли. Однако официальная позиция Церкви несет свои опасности, и следование голосу совести и евангельским истинам при православных властителях порой требовало не меньшего подвижничества, чем при иноверцах. Подчинение Церкви государственным интересам в Петровскую эпоху привело к плачевным последствиям во многих сферах церковной жизни. На этом фоне общего упадка особенно ярко высвечиваются фигуры святых синодального периода.
Преподобный Максим Грек 1556)
Преподобный Максим Грек Икона. Ризница Троице-Сергиевой Лавры
О, как прекрасен, благодетелен и велик, душа, подвиг священных твоих трудов Русский просветитель XVI века Максим Грек при дворе великого московского князя Василия III и итальянский гуманист позднего Возрождения Михаил Триволис из круга
Лоренцо Медичи… Что между ними общего?
В середине XX века русский историк-эмигрант Илья Денисов, сопоставив множество фактов, сделал поистине сенсационное открытие Михаил Триволис и Максим Грек – одно и тоже лицо И к настоящему времени его гипотеза получила целый ряд новых научных подтверждений.
Оказывается, в своей первой жизни Максим Грек (в то время – Михаил Триволис) жил в солнечной Италии, в которую приехал в молодости из Греции учиться, зарабатывая себе на жизнь переписыванием трудов античных философов и святых отцов Восточной Церкви. Он общался с собирателем древних манускриптов Иоанном Ласкарисом, драматургом Анджело Полициано, философом Марсилио Фичино – основателем интеллектуального центра эпохи Возрождения, известного под названием Платоновской академии, книгоиздателем Альдо Мануччи, философом Джованни Франческо Пико делла
Мирандола и другими известными интеллектуалами итальянского Возрождения.
Позднее на Афоне в Ватопедском монастыре Михаил принял монашество с именем Максим, после чего почти десять лет провел в афонской обители – этот период назовем условно его второй жизнью.
Ну а третью, самую долгую и полную страданий жизнь афонский монах Максим, прозванный Греком, провел на Руси…
В 1516 году великий московский князь Василий III прислал игумену Ватопедского монастыря богатые дары, приложив к ним грамоту с просьбой прислать на Русь известного своей ученостью монаха Савву для перевода духовных книг.
Однако к тому времени Савва был уже слишком стар («многолетен и ногами немощен) и далекое путешествие ему было не под силу. Вместо него в Москву решили
послать способного к переводам афонского монаха Максима, примерно сорока шести лет.
Максим не владел славянским языком, но мог быстро его освоить, так как в помощники ему дали болгарина, афонского монаха Лаврентия, а также иеромонаха Неофита, который стал духовником русской просветительской миссии.
В 1516 году – эта дата зафиксирована в посольских документах – монахи покинули Афон и почти два года через Константинополь и Крым, то морями, то сушей, добирались до места марта 1518 года Максим вместе со своими спутниками наконец-то прибыл в Москву, где с почестями был принят великим князем московскими всея Руси Василием III и его пышной свитой.
О том, как проходили подобные приемы, в своих Записках о московитских делах подробно написал австрийский посол барон Сигизмунд Герберштейн, посетивший Москву как разв годы царствования Василия Около крепости мы встретили такие огромные толпы народа, что едва с великими трудами и стараниями телохранителей могли пробраться сквозь них. Ибо у московитов существует такое обыкновение всякий раз как надо провожать во дворец именитых послов иностранных государей и королей, по приказу Государеву созывают из окрестных и соседних областей низшие чины дворян, служилых людей и воинов, запирают к тому времени в городе все лавки и мастерские, прогоняют с рынка продавцов и покупателей, и, наконец, сюда же отовсюду собираются граждане. Это делается для того, чтобы через это столь неизмеримое количество народа и толпу подданных выказать иностранцам могущество Государя, а чрез столь важные посольства иностранных государей явить всем его величие».
Афонская делегация прибыла отнюдь не по частным делам по путина Русь монахи встретились с константинопольским Патриархом Феолептом I, который передал грамоту московскому митрополиту Варлааму. Вместе с миссионерами Патриарх отправил в Москву своих посланцев митрополита Кизического Григория и патриаршего дьякона Дионисия.
На Руси, где не любили запоминать трудные и непривычные для слуха иноземные имена, всех их называли просто Григорий Грек, Дионисий Грек, Максим Грек…
Наверняка в Москве делегацию тоже торжественно встретили на паперти Благовещенского собора, где традиционно начинались подобные приемы. Затем иностранцев провожали в царский дворец, причем на нижнем крыльце их встречала одна группа бояр, на верхнем – вторая, по коридорам провожала третья, а в царские палаты входили только лица, наиболее приближенные к трону.
«Если мы, проходя мимо, случайно приветствовали кого-нибудь, близко нам известного, или заговаривали с ним, то он не только ничего не отвечал нам, но вел себя вообще так, как если бы он нигде не знал никого из нас и не получал от нас приветствия, – изумлялся непроницаемо-важному виду московских бояр объехавший полмира австрийский дипломат барон Сигизмунд фон Герберштейн (Записки о московитских делах»).
Эти впечатления важны как несколько отстраненный взгляд иностранца на русскую действительность – ведь Максим Грек тоже приехал на Русь издалека.
В Москве того времени как раз была мода на все итальянское – вольный дух Ренессанса достиг Руси прежде всего в виде желания окружить себя красотой.
Иван III, отец правившего в то время великого князя Василия Ивановича, пригласил в Москву для перестройки Кремля многих известных итальянских зодчих и строителей. Итальянцы выстроили новый великокняжеский дворец, отреставрировали древние московские храмы, полностью переделали кремлевские стены и башни. Именно тогда в Московском Кремле появились стены из красного обожженного кирпича с зубцами, построенные по образцу замка династии Сфорца в Милане.
Но, принимая иностранные архитектурные новшества, к самим иностранцам русские люди относились с большим подозрением и неприязнью – такова их характерная особенность.
«Русские относились к иностранцам не только с недоверием и неприязнью, но даже с
полным отвращением и презрением. Эти чувства к иностранцам составляли крепкую и высокую стену, долгое время преграждавшую путь западного просвещения в наше государство, – уточняет историк XIX века ИВ. Преображенский.
Прежде всего, сближению мешали религиозные расхождения православные исстари старались держаться на расстоянии от католиков, иудеев и всех, кто исповедовал не греческую веру.
Но неприязнь к иностранцам проявлялась ив обычной, повседневной жизни Москвы. Ведь любое новое заставляет усомниться в прекрасности старого, ломает глубоко укоренившиеся обряды – и многие родовитые московские бояре воспринимали нововведения как измену отеческим традициям.
В свою очередь, иностранцы тоже обращали внимание на особенности русского менталитета, которые выражались во всем, даже просто в устройстве боярских теремов.
«Сени домов достаточно просторны и высоки, а двери жилищ низки, так что всякий входящий должен согнуться и наклониться, – удивлялся, вероятно, набивший немало шишек барон Герберштейн.
В отношениях с людьми это тем более было видно на каждом шагу.
«Если это – человек, имеющий какое-нибудь значение, то хозяин следует за ним до ступенек если же это – человек еще более знатный, то хозяин провожает его и дальше, принимая во внимание и соблюдая достоинство каждого (Записки о московитских делах»).
Впрочем, афонскому монаху Максиму и его помощникам первое время некогда было вникать в особенности старомосковского менталитета они сутра до вечера были загружены выправкой богослужебных книг.
Афонцев разместили в придворном Чудовом монастыре, назначив на довольствие от царской кухни, и создали все необходимые условия для работы. Одной из первых книг, предложенных им для перевода, стала Толковая Псалтырь.
Работа осуществлялась таким образом Максим Грек переводил текст с греческого языка на латынь, затем его помощники, в числе которых были владевшие латынью русские переводчики из Посольского приказа Дмитрий Герасимов (Митя) и Власий Игнатов (Влас, переводили его на язык старославянский.
После этого за работу принимались писцы знаменитый книгописец того времени Михаил Яковлевич Медоварцев, из новгородцев, и монах Троице-Сергиева монастыря Селиван (Силуан), – от них требовались внимательность и красивый почерк.
В этой группе образованных, начитанных людей Максим Грек выделялся своими энциклопедическими познаниями в различных науках и пользовался большим авторитетом. И много от человек нынешнего времени отстоит мудростью, разумом и остроумием, – напишет о своем наставнике троицкий монах Селиван.
Великий князь московский Василий III и его подданные относились к Максиму Греку с большим уважением.
В Сказании о Максиме иноке святогорце Ватопедской обители неизвестного автора рассказывается, что однажды Василий III пригласил афонца Максима в царское книгохранилище, чтобы показать ему редкие и дорогие греческие книги. Некоторые фолианты за много лет до этого были преподнесены в дар его предкам, великим московским князьям, другие куплены в Царьграде за большие деньги. Но афонского монаха больше всего впечатлило другое бесценные рукописи лежали на полках, изъеденные молью, покрытые пылью и плесенью. За сто лет их не то что никто не переводил, но, похоже, даже к ним не прикасался.
При виде книжных сокровищ афонский монах застыл в многоразмышленном удивлении и сказал царю, что нигде, даже у греков, он никогда не видел такого собрания редких рукописей. Наверняка Василию III было приятно слышать такие похвалы. Максим Грек высказался и по поводу паутины и моли он напишет об этом в Послании московскому великому князю Василию III по поводу завершения перевода Толковой Псалтыри Сие и ныне воистину воздвиже твою державу к превожению толковании псалмов, по многа лета в
книгохранилище заключеных бывших, и молем единым в яд предлежавших, человеком же никою ползу подавших».
А кому понравятся подобные замечания Не могли ли они стать первой трещиной в отношениях Максима Грека с властным московским государем?
Далее Сказание повествует, что афонский монах Максим получил высочайшее дозволение посещать царское книгохранилище. С того времени он все свободное время проводил среди рукописей, составляя опись греческих книг (имена книгам тем явственно сотворили делая некоторые переводы, причем без всякой цены, даром».
Когда перевод Толковой Псалтыри с греческого языка на старославянский был с успехом завершен, текст отослали на рассмотрение московскому митрополиту Варлааму, который высоко оценил его уровень и похвалил переводчиков.
В Послании Максима Грека князю Василию III.» монах еще раз поясняет значение своей работы и просит отпустить его обратно на гору Афон:
«Мне же и находящимся со мною братьям благоволи завесь труд наш даровать просимое нами возвращение в Святую Гору, и этим избавить нас от печали долгой разлуки. Возврати нас опять сохранно честной Ватопедской обители, давно нас желающей и ожидающей нашего возвращения, как бы птенцов, питаемых ею».
В последней части послания поневоле обращает на себя внимание умоляющая интонация
Максима Грека – он как будто предчувствует, что его могут и не отпустить. Или уже о чем-то догадывается?
Ответ из дворца не заставил себя ждать двум афонским монахам, его спутникам Лазарю и Неофиту, великий московский князь разрешил вернуться на Афона Максиму Греку было велено остаться в Москве для новых переводов.
Как-то позабылось, что в грамоте на Афон Василий III просил прислать ему книжного переводчика на время, да и то, если тот захочет потрудиться на Руси».
Проводив афонцев, Максим Грек принялся за перевод толкований на Деяния апостольские.
К тому времени в Москве вокруг него сплотился кружок русских людей, жаждущих просвещения, как писало таких князь Андрей Курбский – кто был «гладом духовным истаеваем».
Для московских князей и бояр многое в биографии Максима Грека было необычно и учеба в молодости во Флоренции (этих новых Афинах, Милане, Болонье и Падуе, и круг его просвещенных итальянских знакомых, и рассказы об афонских монастырях, да и вообще его необычайная образованность. Ученый грек свободно оперировал в разговоре именами Пифагора, Платона, Эпикура, Сократа, Аристотеля, Гомера, Гесиода, Плутарха, Менандра – все они встречаются ив его сочинениях – и обладал энциклопедическими познаниями в самых разных науках.
«Там преподаются всякие науки, не только по части церковного благочестивого богословия и священной философии, но и всякие внешние науки и учения преподаются там и достигаются совершенства под руководством людей, усердно преданных этим наукам, каковых рачителей наук находится там великое множество, – рассказывал Максим Греко Парижском университете (Повесть страшная и достопамятная и о совершенной иноческой жизни. И при этом обращал внимание, что преподавателям же этих наук ежегодно выдается значительная плата из царской казны, так как тамошний царь имеет особенную любовь к просвещению и усердие к словесным наукам».
Первое российское высшее учебное заведение подобного уровня, Академия наук в
Санкт-Петербурге, откроется еще только при Петре I, через двести лет. А пока шел XVI веки университетами для жаждущих знаний знатных москвичей стала келья афонского монаха в Чудовом монастыре. Среди его вольных слушателей были князья Петр Шуйский и Андрей Холмский, бояре Василий Тучков, Иван Сабуров, инок из княжеского рода
Вассиан Патрикеев, дипломат («боярин-западник») Федор Карпов и другие влиятельные
лица при царском дворе.
Русский историк СМ. Соловьев, назвавший историю наукой народного самопознания, предложил интересную теорию все народы, как и отдельные люди, в силу различных исторических причин также имеют свой возраст. По его глубокому убеждению, за два столетия ордынского ига в плане просвещения Русь как раз примерно на двести лет задержалась в своем развитии. Сравнивая Россию с народами Западной Европы, он пишет Они совершили свой переход из одного возраста в другой в XV и XVI веках посредством науки, чужой науки, через открытие и изучение памятников древней греко-римской мысли Наш переход из древней истории в новую, из возраста, в котором господствует чувство, в возраст, когда господствует мысль, совершился в конце XVII – начале XVIII века. Относительно этого перехода мы видим разницу между нами и нашими европейскими собратьями, разницу в два века».
Такой подход помогает понять судьбу Максима Грека ведь он оказался на Руси в то время, когда она находилась в переходном подростковом, как известно, самом неуправляемом возрасте.
Многие исследователи называют Максима Грека бесстрашным обличителем пороков русской жизни. Нов его сочинениях есть и другое – взгляд взрослого человека на крайне невоспитанного ребенка удивленный, сочувствующий, строгий, предупреждающий об опасных последствиях. Если бы только дети учились на чужом опыте!
«Культурность и любовь к просвещению не даются сразу, а нарастают и копятся в нациях веками и тысячелетиями, – пишет русский историк А. В. Карташев, давая объяснение образовавшемуся культурному разрыву между Россией и Европой, переживающей во времена Максима Грека эпоху Возрождения.
На Руси XVI века многие люди даже чтение книг считали проявлением ереси и формой умопомешательства, твердя поговорку Кто много книг читаше, тот в ересь впадаши!»
«Во всей Московии нет ни одной гимназии, в которой юношество обучалось бы свободным наукам, также нет и ученых богословов, которые просвещали бы народ проповедями. У московитов чрезвычайно ученым считается тот, кто знает славянские буквы. Молитву Господню знают очень немногие, а Символ апостольский, десять заповедей и Богородицу знают чрезвычайно редко, – поделился своими наблюдениями живший в конце
XV века в Москве секретарь иезуитского ордена Антонио Поссевино (Исторические сочинения о России XVI века»).
Дремучее невежество простого народа замечали не только иностранцы. В конце XV века новгородский архиепископ Геннадий жаловался в послании к митрополиту Симону: Приказываю учить азбуку, а они, немного научившись азбуке, просятся прочь, не хотят учить ее. Ау меня духу недостает ставить неучей в священники. Мужики неучи учат ребят грамотеи только портят, а между тем за учение вечерни принеси мастеру кашу, да гривну денег, заутреню тоже, или больше за часы особо А отойдет от мастера и ничего не умеет, едва-едва бредет по книге а церковного порядка вовсе не знает».
«Здесь на Руси книги непрямы удрученно заметит и Максим Грека иные книги переводчики перепортили, не умели их переводить, а иные книги писцы перепортили, ино их надобно переводити».
Сам он, как видно из предисловия к переводу Бесед св. Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея», написанного учеником Максима Грека Селиваном в 1524 году, к тому времени хорошо изучил русский языки свободно на нем разговаривал.
А поговорить было о чем в то время многие образованные люди на Руси вдруг не на шутку увлеклись астрологией и полюбили рассуждения о колесе Фортуны. Большой популярностью пользовался завезенный из Венеции астрологический Альманах, где по звездным расчетам планет в созвездии Водолея в феврале 1524 года предсказывался второй Всемирный потоп. Эта новость вызвала в высшем московском обществе немалый переполох, вплоть до строительства ковчегов в имениях, – и, конечно, она не раз была в центре обсуждения в келье ученого афонского монаха
Максим Грек призывал москвичей не верить нив астрологическое безумие, нив латинскую ересь и написал на эти темы несколько полемических, с оттенком сатиры, сочинений.
«Пусть ворующий не говорит, что в его воровстве виновата планета Меркурий ни развратник пусть не выставляет виновницей его разврата планету Венеру. Они обвиняют звезды, себя же – никогда, – писал он.
Удивляли ученого грека и превозносящие свою псевдоученость священники и монахи, которые подвидом творений святых отцов цитировали и ссылались на сомнительные апокрифы, все эти болгарские басни».
«Мнимые учителя нынешнего века. чаще занимаются болгарскими баснями, точнее бабьими бреднями, чем услаждаются разумением великих учителей, – писало своих современниках и князь Андрей Курбский.
Сразу же по прибытии на Русь Максим Грек, само том не подозревая, невидимым водоворотом оказался вовлечен в спор государственной важности между так называемыми иосифлянами и нестяжателями, или заволжскими старцами.
Спор этот начался еще при жизни его главных идеологов – игумена Волоколамского монастыря Иосифа (Санина) и Нила Сорского (Майкова), основавшего скит на реке Соре возле Белого озера.
Игумен Иосиф, благодаря незаурядным хозяйственным способностям, сумел обустроить и быстро обогатить Волоколамский монастырь. Обладал они ярким литературным дарованием, убедительно обосновав в своих сочинениях все плюсы такой практической деятельности.
Богатство, писал он, вовсе не портит монастырскую жизнь, если употреблять его разумно и с пользой. Пусть в собственности у монастырей будет как можно больше земель и села значит, и мест, где образованные люди благородного происхождения смогут принять постриг, а впоследствии занимать высшие церковные должности. Иначе где взять для русских городов архиепископов и епископов, чтобы они просвещали народ Ведь в нищенствующих монастырях в основном подвизается простонародье, люди безграмотные, и без расцвета обителей не может быть расцвета всей церковной жизни.
Против этой позиции сне меньшей убежденностью выступали Нил Сорский и его многочисленные последователи, получившие название заволжских старцев, так как они все были из северных, основанных за Волгой монастырей. Нил и сам был монахом- отшельником, и вообще считал, что предназначение монашества состоит в чистой от мирских забот молитвенной и нестяжательной жизни.
Мнения резко разделились духовенство практического склада, так называемые иосифляне, отстаивало право иметь как можно больше монастырской собственности.
Нестяжатели их за это всячески укоряли и обличали, приводя в пример отцов-пустынников, которые кормились трудом рук своих, всей душой устремляясь к Богу.
Максим Грек с самого начала принял сторону нестяжателей, прежде всего основываясь на опыте европейских и афонских монастырей.
В молодости, в свою бытность в Италии он несколько месяцев жил в качестве новиция
(новоначального) в доминиканском монастыре Сан-Марко во Флоренции. Как и орден францисканцев, носящий имя Франциска Ассизского, апостола нищеты и любви, доминиканцы тоже принадлежали к числу нищенствующих орденов. То есть жили благодаря пожертвованиям благочестивых горожан и вовсе не стремились к владению землями или замками. А в афонских общежительных монастырях было принято всех приходящих принимать и постригать бесплатно, и монахи в своих кельях даже не имели личной иглы или ниток.
Желая убедить других в том, что свобода от собственности является идеалом монашеской жизни, Максим направил во дворец свое сочинение, известное как Послание московскому великому князю Василию III об афонских монастырях».
В келье Чудова монастыря не раз обсуждали зазорное житье в русских обителях
торговлю церковными должностями, ростовщичество, погрязших в пирах и неумеренном пьянстве лиц, облаченных в духовный сан.
К 1523 году Максим Грек перевел беседы святого Иоанна Златоуста на Евангелие от
Матфея и Иоанна, третью и четвертую главы из Второй книги Ездры, отрывки из книги Даниила, Есфирь, отрывки из книг малых пророков с толкованиями, три сочинения Симеона
Метафраста, одновременно занимаясь просмотром и исправлением Толкового Евангелия, а также греческими книгами из царского книгохранилища.
Афонский монах трудился без устали, но при этом отношение к нему московского владыки и его приближенных становилось все более прохладным.
За разговорами в келье Чудова монастыря давно велась слежка. Особенно во дворце интересовались высказываниями монаха Максима по поводу царской власти и монастырской собственности.
Ситуация еще больше обострилась, когда в 1522 году на место московского митрополита Варлаама был поставлен владыка Даниил. Он принадлежал к числу убежденных иосифлян и был недоброжелателем, а теперь можно определенно сказать – тайным врагом Максима Грека.
Смена митрополитов в Москве вообще была тревожным сигналом, учитывая, что великий князь Василий III непросто прогнал Варлаама с кафедры, но сослал в заточение. В России это прежде редко практиковалось по отношению к высшим духовным лицам.
Согласно летописи, в декабре 1521 года митрополит Варлаам в железе был сослан в Каменный монастырь на Кубенское озеро, как шептался народ, за свою несговорчивость По Карамзину, это был человек твердый и не льстец великому князю, нив каких делах противник совести».
Новый московский владыка был полной противоположностью митрополиту Варлааму. Вездесущий Сигизмунд Герберштейн оставил язвительное описание митрополита Даниила. Это был человек со здоровыми тучным телом и с красным лицом. Для того чтобы не казаться преданным более желудку, чем постам, бдению и молитве, он всякий раз, как намеревался публично отправлять богослужение, обыкновенно делал свое лицо бледным с помощью серного дыма ив таком виде выходил пред народом».
Другими словами, это был человек показного, внешнего благочестия – из числа тех, кого Максим Грек особенно не жаловал, посвятив им немало обличительных слов. Такой человек старается украсить лишь внешний свой вид разноцветными и мягкими шелковыми тканями, золотом, серебром и драгоценным жемчугом а к Божественному учению, зазирающему (порицающему. – Ред)
одеваться в мягкое, он, как аспид какой глухой, затыкает уши свои (Слово 1. Весьма душеполезное для внимающих ему. Беседует ум к душе здесь же и против лихоимства».)
Встречи с подобными людьми для Максима Грека были сродни недоумению, испытанному в царском книгохранилище. Дорогие золоченые облачения-«обложки», высокий статуса откроешь – покрытые плесенью страницы, непригодные для чтения.
Вот только оком это сказано О духовенстве вообще или о ком-то конкретно Не из-за таких ли речей митрополит Даниил считал афонца своим личным врагом?
За несколько лет пребывания на московской кафедре митрополит Даниил написал большую книгу поучительных посланий, призывая народ к аскетизму и выступая против гуслей и всяких игр (где пляски, там сатана. Носам он вовсе не был аскетом и легко вписался в пышную придворную жизнь.
«Весь ум его занят золотом, все многомятежное попечение его о том, как угодить властям. Язык его развязан, не имея священных уз молчания все говорит с гневом и досаждением, – пишет Максим Грек в аллегорическом разговоре ума с душой, но сквозь эти строки таки проглядывает чья-то вполне реальная физиономия.
Вскоре подоспела и скандальная история в царском дворце, связанная с разводом великого князя. Со своей супругой Соломонией Василий III прожил около двадцати летно их брак оказался бездетным. И великий московский князь, желая обеспечить себя
потомством, решил развестись с царицей и жениться вторично на Елене Глинской, из рода литовских выходцев.
Максим Грек неоднократно высказывался против развода, такого же мнения придерживались многие участники диспутов из его московского окружения. Соломония была отправлена в монастырь и насильно пострижена в монашество под именем София. Митрополит Даниил, которого князь Андрей Курбский назовет «потаковником» великого князя, не возражал против этого и обвенчал Василия с Еленой Глинской.
История с разводом наделала много шума в Москве и породила небывалые слухи. В народе говорили, будто бы заточенная в монастырь Соломония родила сына, назвала его Георгием и до поры нарочно никому ребенка не показывает. Но когда царевич подрастет, он сполна отомстит отцу за все обиды, причиненные его матери.
Обсуждение истории во дворце тянуло на вольнодумство и даже на заговор против существующей власти. Они русские открыто заявляют, что воля Государя есть воля Божья, и что ни сделает Государь, он делает по воле Божией. Поэтому также они именуют его ключником и постельничим Божиим; наконец, веруют, что он – свершитель Божественной воли, – сообщает Сигизмунд Герберштейн о той неограниченной власти, которой в XVI веке на Руси обладал правитель государства.
Никто несмел обсуждать и уж тем более осуждать действия ключника и постельничего Божьего».
Максим Грек был арестован в феврале 1525 года и сначала привлечен к следствию по политическому делу московского боярина Ивана Никитича Берсеня-Беклемишева. Поводом к аресту стали критические высказывания афонского монаха по поводу неограниченной царской власти и якобы шпионская деятельность. Дело в том, что еще в 1522 году Максим встречался и о чем-то беседовал с прибывшим в Россию турецким послом Скиндером, греком по национальности, – и теперь ему это было поставлено в вину.
В Сборнике князя Оболенского» опубликовано следственное дело Максима Грека, из которого хорошо видно, в чем осуждались Берсень-Беклемишев, дьякон Федор Жареный, а вместе сними и Максим Грек.
Келейник Максима написал донос, мол, слишком много сомнительных людей приходили к афонскому монаху, они все время спорили о каких-то книгах, обсуждали дела во дворце. А порой Максим всех слуг выставлял вони подолгу сидел с Берсенем один на один. О чем же они тайно беседовали?
Представление об этом вполне можно составить из сбивчивых строк доноса.
«Учительна слова от него нет не печалуется ни оком говорил Берсень о митрополите Данииле.
Сравнивая нынешнего государя сего отцом, Берсень хвалил великого князя Ивана, отца нынешнего государя, вспоминая, что тот до людей был ласкова нынешний государь людей мало жалует. Были и другие недовольства у кого-то царской властью в Москве незаконно отняли подворье, да и вообще ни у кого ни с кем в городе мира нет».
С главным критиканом расправились жестоко Берсень-Беклемишев был обезглавлен и его тело брошено в Москву-реку, а дьяку Федору Жареному урезали язык, чтобы не болтал лишнего.
Пока продолжалось следствие против Максима Грека, его на пару месяцев посадили под стражу в темницу Симонова монастыря.
В апреле 1525 года в царских палатах был созван собор для суда над Максимом Греком, на котором присутствовали великий князь Василий III, московский митрополит Даниил, младшие братья великого князя Юрий и Андрей, епископы и духовенство московских соборных храмов, многочисленные вельможи и воеводы.
Максима судили как еретика и политического преступника, причем на первый план вышли его другие вины ошибочная правка (порча) священных книги критические высказывания по поводу автокефалии (независимое от Константинополя управление) Русской Церкви. В обвинительном акте о связях с турецким послом и измене уже ничего
не говорилось.
Вот что сообщает о подробностях и результатах судилища над Максимом Греком прибывший годом позднее в Москву барон Герберштейн: В Москве мы узнали, что
Константинопольский
Патриарх, по просьбе самого владыки Московского, прислал некоего монаха, по имени
Максимилиана, чтобы он, по здравом обсуждении, привел в порядок все книги, Правила и отдельные уставы, относящееся до веры. Когда Максимилиан исполнил это и, заметив много весьма тяжких заблуждений, объявил лично Государю, что тот является совершенным схизматиком, так как не следует ни Римскому, ни Греческому закону, – итак, повторяю, когда он сказал это, то (хотя Государь оказывал ему великое благорасположение) он, говорят, исчез, и, по мнению многих, его утопили».
К счастью, Максима Грека не утопили, а отправили в пожизненное заключение в
Иосифо-Волоколамский монастырь. Из Москвы его вывезли тайно, поэтому по городу и ходили недоуменные домыслы об исчезновении ученого афонца.
По решению собора Максим Грек был также отлучен от Причастия.
Митрополит Даниил велел содержать узника с предельной строгостью И заключену ему быти в некоей келии молчательне, да не беседует ни с кем жени с церковными, ни с простыми, ни монастыря того, ниже иного монастыря мнихи точию в молчании сидети и каятисъ в своем безумии и еретичестве».
Как изменника и еретика Максима заточили в тесную келью, где он терпел мучения от дыма, голода и холода. Ему запретили читать и писать, лишили права переписки.
В чем находил он утешение долгих шесть лет, сидя под арестом в сырой и смрадной одиночной келье-камере? Быть может, вспоминало страданиях отлученного от Церкви доминиканского монаха и приора монастыря Сан-Марко Джироламо Савонаролы, чьи проповеди он слушал в молодые годы во Флоренции Пламенно и убедительно говорил
Савонарола о равенстве всех христиан перед лицом Бога, призывал церковных иерархов возвратиться к бескорыстию апостольских времен Говорят, прежде чем отправить
Савонаролу на костер, его пытали по четырнадцать раз на дню.
На Афоне при монашеском постриге Михаил Триволис был наречен Максимом – в честь пострадавшего в VII веке святого Максима Исповедника. Ослепленные ненавистью еретики-монофелиты, захватившие власть в Церкви, отрубили руку Максиму Исповеднику и подрезали язык, после чего он через несколько месяцев умер в ссылке. Не было ли наречение его именем знаком, что и Максиму Греку суждено немало пострадать?
По преданию, вовремя пребывания в темнице Максим Грек сочинили записал углем на стене Канон Святому Духу Утешителю. Вскоре после этого ему явился ангел и сказал ласково О калугере
1
! Этими муками избудеши вечных мук».
В 1531 году Максима вновь затребовали на церковный суд, созванный теперь для осуждения Вассиана Патрикеева, одного из главных идеологов нестяжательства.
Исследователи биографии и творческого наследия Максима Грека до сих пор не пришли к единому мнению для чего понадобилось снова судить уже осужденного и пребывающего в заточении узника?
Объяснением этому может служить недавно открытый историками факт существования некой грамоты-послания прота (главы) Святой Горы Афон к великому московскому князю Василию III. Сама грамота не сохранилась, но, по всей видимости, в ней могло быть ходатайство за афонского инока Максима.
Потому-то и возникла необходимость еще раз обосновать строгий приговор. К тому же за шесть лет, проведенных в неволе, узник не проявил раскаяния и по-прежнему настаивал на своей невиновности.
Максиму Греку вновь были предъявлены обвинения в искажении священных книг, в еретичестве, и даже совсем уж нелепые – в колдовстве Калугер – монах, инок, отшельник
Даты же, Максим, волшебными хитрости эллинскими писал еси водками на дланях своих и, распростирая те длани свои против Великого Князя, также и против иных многих, поставлял, волхвуя, – говорится в Судных списках Максима Грека и Исаака Собаки».
На втором суде Максим держался с великим смирением, просил судей опрощении и даже трижды пал ниц перед собором, умоляя извинить егоза малые описи. Как ив первый раз, он повторял, что если в его переводы и закрались какие-то ошибки или неточности, то вовсе не по злому умыслу, а из-за недостаточного знания тонкостей русского языка.
Но прощения не последовало. После суда Максима опять заковали вцепи, приставили к нему конвой и повезли в ссылку. Снова замелькали за окном его повозки бесконечные леса, где ели стояли вдоль дорог с важным, непроницаемым видом, как бояре в зеленых тяжелых шубах…
Пострадали и помощники Максима монаха Селивана сослали в Соловецкий монастырь, писца Михаила Медоварцева – в Коломну.
Принято считать, что после второго суда Максима направили в Отроч монастырь под Тверью, но, судя по всему, это произошло не сразу. Сочинение, датированное следующим после суда годом, написано в темнице, где он по-прежнему затворен и скорбит. Скорее всего, он находился все в том же Иосифо-Волоколамском монастыре, где ему немного смягчили условия содержания хотя бы разрешили писать в своей келье.
С большой долей вероятности перевод Максима Грека в Отроч монастырь произошел уже после смерти Василия III, то есть после 4 декабря 1533 года
Успенский собор, Тверь. Единственное сохранившееся здание Отроч монастыря
Регентом при трехлетнем государевом наследнике Иване (в будущем – царь Иван Грозный) до его совершеннолетия была назначена его мать Елена. В этот период страна, по сути, управлялась Боярской думой, а среди московских бояр было немало сочувствующих Максиму Греку.
Епископ Акакий, под чье покровительство узник был переведен в Отроч монастырь под Тверью, был человеком мягкими сострадательным, хоть и мало учен в грамоте. Он с уважением относился к своему подопечному, нередко обращался к Максиму за разъяснениями трудных мест в книгах, даже кормил ученого монаха со своего стола (яко и на трапезу ему седети вкупе со святителем и ясти с единаго блюда»).
В Отроч монастыре Максиму было дозволено пользоваться монастырской библиотекой, ион берется за переводы толкований на книгу Бытия, на Псалмы, на Пророков, на Евангелие и Апостол, пишет многочисленные собственные сочинения.
Как только появилась возможность писать, Максим Грек подробно описал гибель
Савонаролы в Повести страшной и достопамятной и о совершенном иноческом
жительстве».
В Исповедовании православной веры, написанном в духе его любимого Иоанна
Дамаскина, содержится подробный ответ на два главных обвинения – в ереси и государственной измене. Максим Грек сам себе становится адвокатом его оправдательные сочинения адресованы церковными светским властям, друзьям, а некоторые – братьям- христианам всего мира, всему православному человечеству.
«Поскольку меня, невиновного человека, не страшатся называть еретиком, а также врагом и изменником Русской державы, то я счел необходимым отвечать о себе…»
«Молю всякого благочестивого священника и князя выслушать ответ мой.»
«Молю вас, православные, не слушайте такую неправедную клевету.»
В 1539 году в результате борьбы боярских кланов с московской кафедрой митрополит Даниил был низложен и сослан в тот же в Иосифо-Волоколамский монастырь, куда он четырнадцать лет назад велел заточить Максима Грека.
Максим отправил ему Послание о примирении к бывшему митрополиту Даниилу, уже изверженному, напоминая о заповеди Христа примирися с братом своим (Мф. 5: 24), и даже первым попросил у него прощения.
«Знаю и хорошо помню, что я опечалил священную твою душу два или три раза, не послушавшись тебя в том, что ты мне тогда приказывал. Это мне стало известно из твоих слов, которые тыс негодованием высказал мне на суде, когда я был судим и допрашиваем на соборе Постигли тебя, окаянный, грехи твои, так как ты отказался перевести для меня священную книгу блаженного Феодорита“. По поводу этого ослушания объясню истину твоей святыне, что не по какой другой причине я тогда ослушался тебя, как только потому, что опасался, что перевод этот мог послужить претыканием и соблазном для некоторых православных Но все эти подробные, изложенные прекрасным литературным языком аргументы в невиновности и пояснения, почему его несправедливо считают еретиком, не снимали с Максима пожизненного заключения.
В Москве снова кипела борьба за власть, и тверской узник внимательно следил за событиями в столице.
В 1542 году поставленный на место Даниила митрополит Иоасаф был низвержен и сослан в Кириллово-Белозерский монастырь враждебной боярской группировкой во главе с Василием Шуйским. На московскую кафедру был избран образованный, известный на Руси своей ученостью и составлением сборников Великих Четьих Миней митрополит Макарий.
Максим Грек отправил ему десять тетрадей своих сочинений в надежде, что они помогут пересмотреть его дело.
«Я не знаю за собой никакой погрешности и никакой хулы относительно православной вашей и моей веры и ничего такого не писали не говорил, как некоторые меня оболгали, – писал он владыке (Послание к Преосвященнейшему Макарию, митрополиту всея России»).
Максим умолял митрополита Макария отменить хотя бы приговор о лишении его Святого причастия, невыносимого для монаха. После пятнадцатилетнего заточения отлучение от Святых Тайн наконец-то было снято. Но свободу Максиму Греку таки не вернули.
«Узы твои целуем, как одного из святых, пособить же тебе не можем, – ответил узнику митрополит Макарий через своего посыльного.
В 1547 году в Москве на царство был венчан семнадцатилетний Иван, впоследствии прозванный в народе Грозным. Многие историки считают, что освобождение Максима Грека могло быть приурочено к венчанию на царство Ивана Васильевича (16 января 1547 года) или же к царской свадьбе (3 февраля 1547 года).
В Сказании о Максиме иноке святогорце Ватопедской обители говорится о двадцати двух годах, которые афонский монах провел в заточении, после чего царь повелел взять его к себе на Москву».
По другим источникам, Максим Грек продолжал жить в Отроч монастыре и после 1547 года, и только в 1551 году игумен Троице-Сергиева монастыря Артемий выхлопотал у царя и
митрополита право перевести ученого афонца в свою обитель.
«Предивный страдалец от многолетнего оного во узах ив темнице от многих мук был дряхл и болен ногами и всеми составы телесными, – говорится о невинном узнике водном из древних сказаний (Сказание известно о приходе на Русь Максима Грека и сколько он претерпел вплоть до своей кончины – в составе Четьих Миней священника Иоанна
Милютина).
За Максима просили многие влиятельные лица, но, увы, безуспешно. 4 апреля 1545 года александрийский Патриарх Иоаким направил наследнику московского престола Ивану
IV грамоту с пожеланием победить всех врагов, а также с просьбой освободить из заточения Максима Грека, дать ему волю и свободу идти, куда захочет, а прежде всего к месту его пострижения».
В июне 1546 года константинопольский Патриарх Дионисий II в своем послании тоже просил юного Ивана Васильевича освободить Максима Грека, причем обращался к нему не только от своего имени, но и от лица иерусалимского Патриарха Германа и церковного собора.
Сам Максим тоже отправил царю Ивану Васильевичу несколько посланий с рассуждениями об образе истинно христианских правителей и просьбами вернуть его из ссылки и отпустить на Афон.
«Ни к чему уже ненужен я богохранимой земле Русской что нужно было ей получить от меня, худого и непотребного, то она уже получила. Да получу и я от благоверного царства твоего то, что желаю. Вот уже много лет, как я бессмысленно содержусь здесь, разлученный со своими отцами и братьями, у которых я от юности трудился и телесно, и духовно, в надежде положить там свои кости. Возврати меня, благочестивейший государь, честной обители Пресвятой Богородицы Ватопедской», – писал Максим водном из посланий.
Но эти просьбы во дворце словно не слышали. Упорный отказ отпустить невинного страдальца умереть на Афоне может показаться необъяснимым, иррациональным. Но как тут не вспомнить слова, которые в доверительном разговоре с Максимом Греком сказал казненный за свободомыслие Иван Берсень-Беклемишев: Пришел еси сюда, а человек еси разумной, и ты здесь уведал наше добрая и лихая, и тебе, там пришед, все сказывати».
Он еще тогда объяснил, почему царь не захотел отпустить Максима вместе с другими монахами на Афон слишком много тот увидел на Руси негожего, вот и нечего теперь выносить сор из избы. С тех пор за двадцать с лишним лет ничего не изменилось.
Последние годы жизни в Троице-Сергиевом монастыре Максим Грек был окружен почетом и признательными учениками. И к нему пришел в келию, и стал он сказывати с греческого перевода на наш язык, – рассказывает троицкий монах Нил (Курлятев), как под руководством ученого афонца он обучался греческому языку и потом помогал ему в переводах. Нил, в частности, сообщает о своем учителе «Заньже жил здеся у нас многа лета и познал наш язык довольно и известно».
В 1553 году царь Иван Грозный, направляясь на богомолье, заехал по пути в Свято-
Троицкий монастырь. Известно, что в обители он имел беседу с Максимом Греком, но вот говорили ли они о возможности возвращения на Афон – об этом никаких сведений не сохранилось. После встречи с царем никаких перемени перемещений в жизни Максима не произошло.
Максим Грек скончался в 1556 году и был похоронен у северо-западной стены Свято-
Духов-ского храма Троице-Сергиевой Лавры.
Датой его кончины в Сказаниях называют 7064 год, то есть весь период с 1 сентября
1555 года по 31 августа 1556 года, без конкретной даты (новый год в XVI веке в России начинался 1 сентября. Позднее в житиях святых появилось число – 21 января по старому стилю, день памяти Максима Исповедника. Теперь в этот день Церковь отмечает и память преподобного Максима Грека.
Итог жизни Максима Грека впечатляет даже тех, кто ничего не знает о судьбе многолетнего узника один из первых на Руси, он сам составил собрание своих сочинений.
Сначала это были избранные сочинения из 47 глав с дополнительной частью, а затем и полное собрание из 73 текстов.
Свои сборники Максим Грек многократно переписывал (сохранились несколько экземпляров, написанных его рукой, рассылал своим адресатами давал переписать всем желающим.
В творческом наследии известного древнерусского писателя Максима Грека, помимо богословских творений, есть притчи, оригинальные произведения в форме диалога, даже стихи.
Я показываю Тебе свою рану, о Спаситель,
не из хвастовства,
Будто претерпел за Тебя нечто великое,
Но радостно демонстрирую как малое подобие Твоих страстей Вот куда я вознесен.
В этом стихотворении Максим Грек как бы обращается к распятому Христу. Оно написано от лица пронзенного копьем святого Димитрия, но можно догадаться, что и от себя лично.
На многих иконах, особенно старообрядческих, Максим Грек изображен с большой, очень пышной бородой. На Руси XVI века бояре не брили бород и усов, именно по бороде русские отличались от иностранцев. Быть может, иконописный канон сознательно подчеркивает этот грек столько пострадал на Руси, что давно стал своим.
Не так давно в Вене было обнаружено письмо Максима Грека, отправленное в 1552 году из Москвы некоему греку Макробию, под которым стоит подпись Максим, который некогда был жителем Эллады, а ныне стал гиперборейцем».
Древние греки называли Гипербореей легендарную страну вечного счастья и блаженства где-то далеко на севере.
Найденное послание говорит о том, что под конец жизни Максим Грек не только не был сломлен, но и сохранил чувство юмора.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

перейти в каталог файлов
связь с админом