Главная страница
qrcode

Юстейн Гордер Апельсиновая девушка


Скачать 274.78 Kb.
НазваниеЮстейн Гордер Апельсиновая девушка
АнкорYusteyn Gorder - Apelsinovaya devushka (1).rtf
Дата16.12.2016
Размер274.78 Kb.
Формат файлаrtf
Имя файлаYusteyn_Gorder_-_Apelsinovaya_devushka_1.rtf
ТипДокументы
#12732
страница7 из 11
Каталогid166144079

С этим файлом связано 28 файл(ов). Среди них: Carroll_Lewis_-_Alice_39_s_Adventures_in_Wonderl.epub, david_copperfield.epub, de_Saint-Exupry_Antoine_Le_Petit_Prince_Litmi.fb2, Boljshie_nadezhdi.epub, Yusteyn_Gorder_-_Apelsinovaya_devushka_1.rtf, Twen_Prints_i_nishii.pdf и ещё 18 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Двадцать восемь тысяч километров в час! Вот когда действительно можно говорить о парении в безвоздушном пространстве! А может., и о «межгалактическом молоке»; во всяком случае, о фотографиях галактик, отстоящих от нашей на много миллионов световых лет.

У телескопа Хаббл имеются два крыла с солнечными панелями. Длина каждой двенадцать метров, ширинадва с половиной, и они дают ему 3000 ватт. Но наши два голубка из собора вряд ли сидели каждый на своем крыле телескопа Хаббл и смотрели на открывшуюся их глазам Вселенную, прежде чем они прошли мимо Исторического музея и подошли к Дворцовому парку. Хотя кто знает.

Я взял рукопись и стал читать дальше.
Между Рождеством и Новым годом я даже не пытался искать Апельсиновую Девушку. Рождество требовало покоя. Но уже в январе я снова развил бурную деятельность. Я был в отличной форме.

Однако мои многочисленные попытки ни к чему не привели, поэтому мне нечего рассказать о том времени. Думаю, ты уже привык к ритму и логике моего рассказа.

Но одно отступление я все таки сделаю, оно касается важного момента, его я не учел в моем списке загадок, которые ты должен отгадать. Старый анорак! Какое значение он имел для этой истории? Ведь именно он подал мне мысль об опасном лыжном походе по гренландскому льду. Именно он заставил меня предположить, что Апельсиновая Девушка, возможно, очень бедна. Но главное, он, безусловно, служил знаком того, что она любит бывать на природе.

Сколько лыжных походов я совершил в ту зиму! И может быть, эти походы на лыжах по горным окрестностям Осло помогли моему окрепшему организму держать на расстоянии будущую злую болезнь. Я не стану рассказывать тебе ни о лыжных походах, во время которых я так и не встретил Апельсиновую Девушку, ни о лыжнях в Кикуте, Стрюкене или Харестюа. В начале марта все ждали знаменитых воскресных соревнований в Холменколлене. Мысль о предстоящих прыжках с трамплина наполняла меня бурной радостью. Словно все камешки мозаики заняли свое место, все сошлось. Как будто я угадал одиннадцать позиций в спортлото по футболу, осталась последняя, двенадцатая игра, в исходе которой почти не было сомнений.

В то воскресенье выдалась замечательная погода, на соревнования пришло более пятидесяти тысяч человек. Изрядный процент всех жителей Осло поднялся сюда в тот день. Но, как думаешь, какой процент от этого процента ходит в старых анораках в любое время года? Почти сто процентов!

В то воскресенье я поехал на Холменколлен, погода благоприятствовала соревнованиям, и в этом была уже половина успеха. У меня было пятьдесят тысяч шансов встретить Апельсиновую Девушку, и одно я могу сказать точно: там, на этой крыше Осло, не было недостатка в старых анораках. Это было настоящее Эльдорадо старых, выцветших анораков всех мыслимых цветов. Поэтому мне было не до трамплина, я почти не смотрел на него, с меня хватило созерцания анораков. Несколько раз мне казалось, что я вижу Апельсиновую Девушку, и у меня в груди уже рождался восторженный вопль, но это была не она. Раза два я видел и сказочную серебряную пряжку для волос, но это была не ее пряжка.

Апельсиновой Девушки не было на соревнованиях! Вот и весь сказ, Георг. Весь результат моих усилий. Я даже не помню, кто тогда выиграл. Не помню ничего, кроме того, что Апельсиновую Девушку я там так и не нашел. Я искал то, чего не было.

С тех пор я был на Холменколлене только один раз. Не знаю, забрезжило ли что нибудь у тебя в памяти при этих словах? Может, ты запомнил что нибудь из того, что мы с тобой видели вместе, когда тебе было три с половиной года?

Мы с тобой стояли внизу на поле и следили за прыжками. Погода постаралась, редкий южный ветер вылизал землю, как летом. Поэтому снег для трассы пришлось собирать со всей Норвегии или, чтобы быть точным, с вершин в Финсе. Золото тогда получил Енс Вайссфлог. Норвежцы были, конечно, разочарованы, однако сенсации это не вызвало, потому что за год до того победу то , же одержал Вайссфлог.

Доверю тебе одну тайну. И в тот раз, когда мы были на Холменколлене полгода назад, я ловил себя на том, что высматриваю в толпе Апельсиновую Девушку. Прошло более десяти лет, но пережитое разочарование еще гложет меня.
У меня мало времени, мой мальчик. Но я пропускаю несколько недель не только по этой причине. Мне просто нечего о них сказать.

В конце апреля я однажды достал из почтового ящика открытку. Была суббота, я приехал к родителям на Хюмлевейен. Открытка была адресована мне, но не на Адамстюен, где я жил уже несколько месяцев вместе с Гюннаром.

А теперь внимание: на открытке была изображена сказочная апельсиновая роща и большими буквами было написано PATIOО DE LOS NARANJOS, насколько я понимал испанский, это означало что то вроде Апельсиновая роща. Я уже говорил тебе, что люблю толковать знаки.

Апельсиновая роща! У меня бешено заколотилось сердце. Ты, наверное, уже знаешь о кровяном давлении, Георг? В некоторых случаях оно может вдруг сильно подскочить. Но это еще не причина, чтобы мы отказались от сильных чувств и переживаний. В общем, такое состояние не опасно. (Но я бы все таки хотел, чтобы ты не увлекся полетами на дельтапланах или прыжками с парашютом. По крайней мере, хотя бы не прыгай на батуте!)

Я перевернул открытку. Штамп Севильи и несколько слов: Я думаю о тебе. Можешь подождать еще немного?

И все – ни имени, ни обратного адреса, ничего. Зато было нарисовано лицо, Георг, ее лицо, лицо белочки. И его как будто нарисовал настоящий художник, может быть даже великий.

Я почти не удивился. Конечно Апельсиновая Девушка должна была находиться в Апельсиновой роще, иначе и быть не могло. Она просто уехала домой в свое королевство, в свою Апельсиновую страну. Это совпадало с моими представлениями о ней. Разве младенец Иисус вернулся в храм не затем, чтобы войти в дом Своего Отца?

Теперь все стало на свои места. Все загадки были разгаданы. Все пасьянсы сошлись. Апельсиновая Девушка сделала передышку на полгода и там, в Севилье, удовлетворяет свой прихотливый, почти художественный интерес к обилию апельсинов, перед тем как оторваться от них и сдержать данное мне слово видеться со мной каждый день всю вторую половину года. Может, потом ей опять понадобится передышка, но это уже другое дело.

Я пришел в сильное возбуждение, мой мозг начал в избытке вырабатывать вещество, которое мы, медики, называем эндорфины. Есть особый термин для этого почти болезненного возбуждения. Мы говорим, что больной находится в эйфории. Я впал в эйфорию. В результате я вбежал к родителям, которые сидели в зимнем саду – мать в зеленом кресле качалке, а отец с газетой в старом шезлонге. Я влетел к ним и сказал, что намерен жениться. Этого мне делать не следовало, потому что через пятнадцать минут моя эйфория прошла. Мозг перестал выделять эндорфины. Я ничего не понимал. Вернее, понимал еще меньше, чем раньше.

Апельсиновая Девушка уже проговорилась, что знает мое имя. Теперь оказалось, что она знает и мою фамилию. И даже больше, Георг, гораздо больше: ко всему прочему она знала и адрес нашего старого дома на Хюмлевейен. Что скажешь? Это было прекрасно, мне было приятно думать об этом, независимо от того, что эта загадка означала. И в то же время меня задевало, что она уехала в Испанию, не потрудившись даже предупредить меня об этом в те волшебные минуты, когда мы рука об руку шли к Дворцовому парку, перед тем как зазвонили рождественские колокола и Золушка должна была броситься в карету и уехать, пока ее карета не превратилась в тыкву.

С тех пор прошло три с половиной месяца и двадцать пять лыжных походов, не считая других попыток найти ее след.

Или Апельсиновая Девушка уже успела побывать в Марокко, Калифорнии и Бразилии? Апельсины теперь считаются полезным фруктом на всей планете и, по моему мнению, давно должны были быть канонизированы как важнейший фрукт природы. Может, Апельсиновая Девушка работает тайным агентом для Апельсинового отдела Организации Объединенных Наций? Не хватало только, чтобы объявилась какая нибудь новая, тяжелая апельсиновая болезнь! Не потому ли она постоянно ходила на Юнгсторгет и осматривала там все апельсины? И еженедельно брала пробы?

Может, она побывала даже в Китае? Я уже давно узнал, что слово апельсин означает «китайское яблоко». Ведь к нам апельсины пришли из Китая. Но если даже Апельсиновая Девушка и совершала сейчас паломничество в Китай, где в свое время распустился первый апельсиновый цветок, я не мог послать ей открытку по адресу: Апельсиновой Девушке, Китай. Китайской почте было бы трудно найти ее среди всех жителей Китая, число которых перевалило уже за миллиард. Сам то я, безусловно, справился бы с этой задачей, но кто может гарантировать, что китайские почтовые служащие станут искать ее с таким же рвением, как я.
Ладно, Георг, идем дальше.

Я на несколько дней освободился от занятий, занял у родителей тысячу крон и купил самый дешевый билет на самолет до Мадрида. Там я переночевал у дяди одного моего школьного товарища. На другое же утро я вылетел в Севилью.

Я не был уверен, что найду ее там, но шансы у меня были примерно такие же, как и на Холменколлене. Было у меня и еще одно соображение: если я не встречу ее в Севилье, то есть лицом к лицу, я все равно знаю, что она недавно была там и уехала, к примеру, в Марокко. Независимо ни от чего я попаду в Апельсиновую рощу и вдохну тот же неповторимый апельсиновый запах, который вдыхала она, пройдусь по тем же улицам, по каким ходила она, и, может быть, посижу на той же скамейке, на которой сидела она. Одного этого было достаточно, чтобы поехать в Севилью. К тому же я надеялся, что найду ее следы в самой Апельсиновой роще, если мне удастся туда попасть. Я не исключал, что столь священное место окружают глубокие рвы и стерегут строгие сторожа со злыми собаками.

Но не успел самолет приземлиться в Севилье, как через полчаса я был уже в Апельсиновой роще. Она примыкала к большому собору и оказалась красивым апельсиновым садом, содержащимся в образцовом порядке. Апельсиновые деревья стояли строгими рядами, усыпанные перезрелыми плодами.

Однако Апельсиновой Девушки там не было. Очевидно, она просто ушла в город. Наверняка она скоро вернется обратно…

Я пытался размышлять здраво. Пытался убедить себя, что я не должен рассчитывать на скорую встречу с Апельсиновой Девушкой, по крайней мере в первые дни. Поэтому я провел в Апельсиновой роще не больше трех часов. Потом я ушел, но на всякий случай оставил ей записку на старом фонтане, бьющем среди деревьев. Я написал: Я тоже думаю о тебе. Нет, я не в состоянии дольше ждать. Сверху я придавил записку небольшим камнем.

Записку я не подписал и даже не написал, кому она предназначена, но примитивными линиями изобразил на ней свое лицо. Конечно, совершенно не похоже, но я не сомневался, что Апельсиновая Девушка сразу поймет, кто изображен на записке, как только найдет ее. Она уже скоро должна была вернуться сюда. Должна же она заглянуть в рощу хотя бы для того, чтобы получить почту.
Через час после того, как я, положив записку под камень, уже гулял по городу, до меня вдруг дошло, что я совершил оплошность.

Апельсиновая Девушка сказала мне: Тебе придется ждать меня полгода. Если ты сможешь прождать так долго, мы снова увидимся. Я спросил, почему я должен ждать так долго. И она ответила просто и ясно: Потому что ровно столько ты должен меня ждать. Но если ты выдержишь этот срок, то в следующие полгода мы с тобой будем видеться каждый день.

Понимаешь, Георг? Я нарушил правила. Я не смог выдержать полгода, не видя ее. Поэтому в следующие полгода я уже не смогу видеть ее каждый день.

Понять ее условия было легко, но выполнить их было трудно. В каждой сказке свои правила, наверное, именно они и отличают одну сказку от другой. Нет никакой нужды понимать эти правила. Им надо следовать. Иначе обещание не сбудется!

Вот так, Георг. Почему Золушка должна была вернуться домой с бала непременно до того, как пробьет полночь? Я не знаю, и Золушка тоже не знала. Но когда ты позволил завлечь себя в удивительное сказочное царство, о таком уже не спрашивают. Остается только принять условия, даже самые нелепые. Чтобы получить принца, Золушка должна была уехать с бала до того, как пробьет полночь. Коротко и ясно. Правила есть правила, и им надо следовать. Иначе она лишилась бы своего бального платья, а ее карета превратилась бы в тыкву. Вот она и поспешила вернуться домой до полуночи, и ей это удалось, но по пути она потеряла туфельку. И, как ни странно, эта туфелька помогла принцу найти Золушку. А вот злые сестры нарушили все правила и потому плохо кончили.

В моей сказке правила были другие. Если мне посчастливится увидеть Апельсиновую Девушку с большим пакетом апельсинов в руках три раза подряд, она будет моей. Мне было дозволено увидеть ее в Рождественский сочельник, и даже больше: заглянуть ей в глаза, когда зазвонили рождественские колокола, и прикоснуться рукой к ее серебряной пряжке. После этого я должен был выдержать только одно испытание: должен был полгода не видеть ее. Не спрашивай почему, Георг, просто таковы правила. Если я не выдержу это последнее и решающее испытание – целых полгода не видеть Апельсиновой Девушки, – все мои предыдущие усилия пойдут прахом, и я потеряю все.

Я бросился назад в Апельсиновую рощу. Но моей записки на месте не оказалось, и у меня не было уверенности в том, что она попала в руки Апельсиновой Девушки. Ее мог забрать любой норвежский турист.

Не успел я увидеть камень, под который я положил записку – самой записки, как я уже сказал, там не было, – мне в голову пришла новая мысль. Она внушила мне некоторую надежду, хотя я и нарушил правила. Видишь ли, Георг,

Апельсиновая Девушка первая написала мне, потому что у нее был мой адрес. Я ей ответил, но поскольку я не знал адреса, по которому мог бы послать свой ответ, мне пришлось самому доставить свою записку, так сказать, курьерской почтой туда, откуда она прислала мне привет.

По моему, мы были квиты. По моему, она тоже нарушила правила. Как считаешь? Ты не хуже меня можешь толковать правила этой сказки.

Правда, она, несмотря ни на что, просила меня набраться терпения и подождать еще немного. Она, собственно, лишь обновила нашу договоренность. А я ответил, что не могу придерживаться предложенных мне условий, вернее, не хочу больше соблюдать правила.

Она написала: Я думаю о тебе. Можешь подождать еще немного?

Но если я ответил ей, что не могу дольше ждать, каким, по твоему, должен был быть ее ответный ход?

Нет, я не мог во всем этом разобраться. Я был слишком заинтересованным лицом. Мне оставалось только найти ее.
Я никогда не был в Севилье, и вообще в Испании. Но вскоре вместе с потоком туристов я оказался в старой еврейской части города. Она называется Santa Cruz и выглядит как территория большого храма, на которой преобладают апельсиновые деревья.

Осмотрев в поисках Апельсиновой Девушки одну площадь за другой, я в конце концов зашел в кафе на открытом воздухе и нашел свободное место в тени пышного апельсинового дерева. Я обошел все площади в Santa Cruz и нашел эту, самую красивую. Она называлась Plaza de la Alianza.

Я сидел и размышлял так: если ты ищешь человека в большом городе и не имеешь никакого представления о том, где он может быть, то, вместо того чтобы метаться по городу в его поисках, лучше сесть где нибудь в центре и сидеть там в ожидании, пока тот, кого ты ищешь, сам не придет к тебе.

Прочитай последнюю фразу два раза, прежде чем составишь собственное мнение, Георг. Я же размышлял так: самая красивая часть Севильи называется Santa Cruz, а в ней самая симпатичная площадь Plaza de la Alianza. Если Апельсиновая Девушка немного похожа на меня, рано или поздно она непременно появится там, где я расположился. Однажды мы встретились с ней в кафе в Осло. И еще раз – в соборе. Что нам особенно удавалось, так это случайно сталкиваться друг с другом.

Я решил сидеть в кафе до победного. Было не больше трех, и я мог сидеть на Plaza de la Alianza еще по меньшей мере восемь часов. Мне это не казалось долго. Еще в Осло я заказал себе место в маленьком пансионе, который находился поблизости. Там меня предупредили, что я должен буду вернуться до двенадцати, потому что потом они запирают двери. (Даже в испанских пансионах есть свои правила, которые все соблюдают!) Я решил, что если Апельсиновая Девушка не появится на площади до десяти, я просижу там же от восхода до заката весь завтрашний день.

Я сидел и ждал. Разглядывал людей, которые приходили и уходили, – и местных жителей, и приезжих. И сделал вывод, что наш мир – красивое место. И меня снова охватила эйфория, вызванная всем, что меня окружало. Кто мы, живущие в этом мире? Каждый человек на этой площади был кладезем сокровищ, полным мыслей и воспоминаний, мечтаний и стремлений. Сам я находился в центре моей земной жизни, но это относилось и ко всем остальным людям на площади. Например, официант, он должен был обслуживать всех, кто приходил в это кафе, и поскольку я заказал четвертую чашку кофе, я понимал, что, по его мнению, я слишком долго занимаю столик, ведь прошло уже три или четыре часа, как я тут расположился. Когда через полчаса моя четвертая чашка кофе опустела, он быстро подошел ко мне и вежливо спросил, не хочу ли я расплатиться. Но я еще не мог уйти, ведь я ждал Апельсиновую Девушку, и потому я заказал большую порцию тапаса – испанской легкой закуски ассорти – и колу. Никакого вина или пива, пока не придет Апельсиновая Девушка, думал я, а тогда мы выпьем шампанского. Но никакой Апельсиновой Девушки не появилось. Пробило семь, я чувствовал, что мне следует попросить счет. Я вдруг постиг всю глубину своей наивности. Прошло много дней с тех пор, как я дома, на Хюмлевейен, вынул из почтового ящика открытку, посланную из Севильи, и столько же понадобилось на то, чтобы добраться сюда. Апельсиновая Девушка была так же недосягаема, как раньше, у нее, безусловно, были более важные дела, чем играть со мной в кошки мышки, может быть, она изучает сейчас испанский где нибудь в Саламанке или Мадриде. Я заплатил по счету и собрался покинуть кафе. Меня разочаровала собственная неспособность делать правильные выводы, и я решил завтра же утром уехать обратно в Норвегию.

Не знаю, испытывал ли ты когда нибудь досаду, вызванную тем, что твои усилия оказались напрасны? Например, в снег и в слякоть ты едешь в город, чтобы купить что то необходимое, и приезжаешь в магазин спустя две минуты после закрытия. Такие вещи раздражают, но больше всего раздражает собственная глупость. Именно это чувство, похожее на стыд, что твои усилия были потрачены впустую, охватило меня теперь. Но ведь я приехал не на трамвае в город. Я приехал в Севилью, не имея ни малейшей зацепки, кроме почтовой открытки, я никого здесь не знал, мне некуда было идти, кроме этого замызганного пансиона, и я не говорил по испански. Мне захотелось закатить себе оплеуху, хотя это выглядело бы так глупо, что мне стало бы еще более стыдно, но я пообещал наказать себя иначе, способов было предостаточно, я мог бы наложить на себя такой обет: независимо от того, что со мной будет в жизни, я никогда не стану больше иметь дела с этой Апельсиновой Девушкой.

И тут она пришла, Георг! Была половина восьмого, когда она неожиданно появилась на Plaza de la Alianza!
После того как я четыре с половиной часа просидел под апельсиновым деревом, Апельсиновая Девушка легкой походкой впорхнула на эту апельсиновую площадь. Не в старом анораке, разумеется, – Андалузия находится в субтропиках. На ней было сказочное летнее платье, пламенно красное, как цветы бугенвиллеи, росшей вдоль высокой стены, на которую я смотрел. Может быть, она взяла платье взаймы у Спящей Царевны, подумал я, или стащила у какой нибудь феи?

Меня она не заметила. На площади начали сгущаться сумерки. Было тепло, даже слишком тепло, но у меня вдруг начался озноб.

И тут же – не хочу ничего утаивать от тебя, – тут же я увидел, что с ней был молодой человек лет двадцати пяти. Он был высокий, ладный, с большой светлой бородой. У него был вид полярного исследователя. Особенно мне не понравилось, что его нельзя было назвать несимпатичным.

Итак, я проиграл. Но это была моя вина. Я нарушил правила. Нарушил торжественное обещание. Вторгся в то, что мне не принадлежало, в сказку, правила которой были не в моей власти. «Тебе придется ждать меня полгода, – сказала она. – Если ты сможешь прождать так долго, мы снова увидимся…»

Наконец они меня заметили, и, должно быть, я был похож на печку, из которой Золушка выгребала золу, пока принц не освободил ее от ига мачехи и злых сестер. Я говорю они, потому что первой меня заметила не Апельсиновая Девушка. Первым меня заметил бородатый мужчина. (Ты что нибудь понимаешь, Георг? Я – нет.) Он хватает Апельсиновую Девушку за руку, показывает на меня и говорит так громко, что его слышит вся площадь: «Ян Улав!» По его выговору я слышу, что он датчанин. Я никогда раньше его не видел.

Все это длилось лишь несколько мгновений, но попытайся представить себе эту сцену. Апельсиновая Девушка видит меня под апельсиновым деревом. Она замирает у большого фонтана посередине площади и не спускает с меня глаз, она оцепенела и, кажется, не сможет освободиться от этого оцепенения еще час или два. Однако она приходит в себя, и даже довольно скоро. Спящая Красавица проспала сотню лет, но вот она просыпается, словно заснула всего минуту назад. Она подбегает ко мне, обнимает меня за шею и повторяет то, что уже сказал датчанин: «Ян Улав!»

Теперь наступает очередь датчанина. Небрежной походкой он подходит к моему столику, протягивает мне сильную ладонь и приветливо говорит: «Рад видеть тебя живым и здоровым, Ян Улав!» Апельсиновая Девушка уже села за мой столик, он кладет руку ей на плечо и говорит: «Я – третий лишний». С этими словами он машет нам, отступает назад, поворачивается и тяжело бредет через площадь. Наконец он скрывается из глаз. Мы отделались от него. Добрые феи сейчас на моей стороне.
Она сидит за столиком напротив меня, вложив свои руки в мои. И тепло улыбается, может быть, немного насмешливо, но тепло.

«Ты не выдержал, – говорит она. – Не смог дождаться меня!»

«Не смог, – соглашаюсь я. – Потому что мое сердце истекало кровью».

Я смотрю на нее, она по прежнему улыбается. Я тоже пытаюсь улыбнуться, но тщетно.

«Выходит, я нарушил уговор», – прибавляю я.

Она задумывается, потом говорит: «Иногда жизнь заставляет нас ждать. Я написала тебе. Мне хотелось, чтобы у тебя хватило сил подождать еще немного».

У меня вздрагивают плечи. «Значит, я проиграл», – говорю я.

«Во всяком случае, оказался непослушным, – говорит она с неуверенной улыбкой. – Но, возможно, кое что еще можно спасти».

«Каким образом?»

«Все остается в силе. Вопрос в том, хватит ли у тебя терпения?»

«Не понимаю», – говорю я.

Она нежно сжимает мою руку. «Чего ты не понимаешь, Ян Улав?» – спрашивает она шепотом, просто выдыхает эти слова.

«Правил, – отвечаю я. – Я не понимаю правил».

И у нас начинается долгий разговор.

Георг! Нет нужды пересказывать тебе все слова, которые мы сказали друг другу в тот вечер и в ту ночь, да я бы и не мог их вспомнить. Кроме того, я понимаю, что у тебя на языке сейчас вертится много вопросов, на которые ты хотел бы поскорее получить ответ.

Мне самому хотелось первым делом узнать, каким образом Апельсиновая Девушка раздобыла адрес моих родителей. Это имело отношение к открытке, посланной из Севильи, и вообще – как все это случилось. Я сидел и вопросительно смотрел на нее, и вдруг она нежно спросила: «Ян Улав… Неужели ты и в самом деле не помнишь меня?»

Я удивился. Я попытался посмотреть на нее, как будто никогда раньше не видел. Темные глаза, лукавое выражение лица. Потом мой взгляд скользнул по ее обнаженным плечам – она не протестовала – и по ее воздушному платью. Она задала мне трудную задачу, я помнил Апельсиновую Девушку только по тем редким встречам, которые были у нас зимой. Если я и встречал ее когда то еще, то забыл это насмерть, сейчас я мог думать только о том, что она необыкновенно красива. Ее создал Бог, думал я, или Пигмалион, легендарный греческий ваятель, вытесавший из мрамора женщину своей мечты, после чего богиня любви сжалилась над ним и оживила ее. Когда я в последний раз видел Апельсиновую Девушку, на ней было черное зимнее пальто. Теперь же она была одета так легко, что это смущало меня, мне казалось, что я чересчур приблизился к ней. И тем не менее я не видел в ней ничего знакомого, но, может, именно это меня и смущало?

«Попробуй вспомнить меня, – повторила она. – Мне так хочется, чтобы ты вспомнил».

«Скажи хоть какое нибудь наводящее слово», – попросил я.

Она сказала: «Хюмлевейен, дурачок!»

Хюмлевейен. Я вырос на Хюмлевейен. Я там родился. И жил всю жизнь. На Адамстюен я жил лишь последние полгода.

«Или Ирисвейен», – сказала она.

Это было там же. Хюмлевейен начиналась от Ирисвейен.

«Тогда Клёвервейен!»

Это тоже было по соседству. В детстве я часто играл на большом холме между виллами на Клёвервейен. Холм весь зарос деревьями и кустами. Кажется, там была еще песочница и качели. Несколько лет назад там поставили несколько скамеек.

Я снова поднял глаза на Апельсиновую Девушку. И вздрогнул всем телом, примерно так же приходят в себя после глубокого гипноза. Я крепко крепко сжал ее руки. Еще чуть чуть, и я заплакал бы. «Веруника!» – вырвалось у меня наконец.

Она широко улыбалась. Но мне показалось, что и у нее на глаза навернулись слезы.

Я смотрел ей в глаза, и мой взгляд больше не отклонялся в сторону. Больше меня ничто не сдерживало. Робости как не бывало. Я был открыт перед ней. Осмелился без всяких условий сдаться на ее милость. Это принесло мне большое облегчение.

Наверное, ни одна близость на свете не может сравниться с двумя взглядами, которые открыто и решительно встречают друг друга и уже не отпускают.
Девочка с карими глазами жила на Ирисвейен. Мы с ней играли каждый день с тех пор, как научились ходить, во всяком случае, с тех пор, как научились говорить. Мы вместе пошли в первый класс, но после Рождества, когда мы учились в первом классе, Веруника вместе с семьей уехала из Осло, нам тогда было по семь лет. Это было не больше тринадцати лет назад. Но с тех пор мы ни разу не виделись.

Мы с ней всегда играли на том холме на Клёвервейен среди кустов, цветов и деревьев. Там проходила наша с ней общая беличья жизнь, да да, настоящая беличья жизнь. Если бы Веруника не уехала тогда с Ирисвейен, наше безоблачное детство все равно скоро бы кончилось. В школе меня и так дразнили, что я предпочитаю играть с девочками.

Я вспомнил песню, которую кто то из нас двоих услышал дома и которую мы постоянно распевали во время своих игр: Девочка с мальчиком жили вдвоем в маленьком царстве своем…

«Но ты не узнал меня», – сказала она, и я понял, что она все еще немного разочарована, почти обижена. Я вдруг увидел перед собой семилетнюю девочку, а не двадцатилетнюю женщину.

Я снова посмотрел на нее. Красное платье было неописуемо изящным и трогательным. Я видел, как ее тело дышит под платьем, с каждым вдохом и выдохом оно поднималось, почти как морская зыбь, бьющаяся о красивый берег, и берегом этим было платье.

Я поднял глаза и среди листьев апельсинового дерева увидел желтую бабочку. Это была не первая бабочка, которую я видел в тот день. Их было много.

Я показал на бабочку и сказал: «Как я мог узнать маленькую куколку, которая превратилась в бабочку?»

«Ян Улав!» – строго сказала она. И больше об этом превращении из ребенка в женщину не было сказано ни слова.

У меня по прежнему было к ней много вопросов. Встреча с Апельсиновой Девушкой почти лишила меня рассудка, во всяком случае поколебала все мое существование. Я сразу перешел к делу.

«Мы встретились в Осло. Почти три раза. И с тех пор я почти ни о чем другом не думал. Потом ты исчезла, можно сказать, улетела. Удержать тебя было труднее, чем поймать бабочку голыми руками. Но почему нужно было ждать шесть месяцев, чтобы увидеться снова?»

Естественно, потому, что она должна была уехать в Севилью. Это то мне было ясно. Но почему ей понадобилось полгода прожить в Испании? Уж не из за датчанина ли?

Тебе то легко угадать ее ответ, Георг. А вот я не мог, но ведь ты знаешь, чем занимается твоя мама. Надеюсь, большая картина с апельсиновыми деревьями все еще висит у вас в холле? Мама обычно говорит – в то время, разумеется, когда я это пишу, – что уже давно переросла эту картину, но ради тебя я надеюсь, что она никому не отдала ее и не засунула на чердак. Если картины нет в холле, спроси у мамы, где она.

Мне же она ответила: «Меня приняли в художественную школу, вернее, в школу живописи. И я твердо решила закончить этот курс, это для меня очень важно».

«В школу живописи? – повторил я. Ну и ну! – Но почему ты не могла сказать мне об этом в сочельник?»

Она немного замялась, и я продолжал: «Помнишь, как шел снег? Помнишь, как я погладил тебя по волосам? Помнишь, как вдруг зазвонили колокола и подошло такси? И ты укатила!»

Она сказала: «Я все помню. Помню, как фильм. Как первую сцену в очень романтическом фильме».

«Тогда я не понимаю, зачем ты напустила всю эту таинственность?»

Ее лицо стало серьезным. Она сказала: «Думаю, ты мне понравился еще тогда, в трамвае. Можно сказать: снова понравился, но уже совсем по другому. Потом мы встретились еще несколько раз. Но я думала, что мы сможем потерпеть полгода. Что это нам будет только полезно. В детстве мы были так близки. Но ведь теперь мы не дети. Теперь нам пошло бы на пользу немного потосковать друг по другу. Чтобы не начать игру по старой привычке. Мне хотелось, чтобы ты заново открыл меня. Заново узнал, так же как я уже знала тебя. Поэтому я и не призналась, кто я».

Не помню точно, что я ответил, и не все помню, что мне говорила Апельсиновая Девушка, но чем дольше длился наш разговор, тем чаще мы перепрыгивали с одной темы на другую или с одного эпизода на другой.

«А датчанин?» – спросил я в подходящий момент. Мой вопрос прозвучал как мольба. Это было глупо. Я чувствовал себя идиотом.

Она ответила коротко и почти строго: «Его зовут Могенс. Он тоже занимается в школе живописи. Очень способный. Мне приятно, что здесь есть еще кто то из Скандинавии».

У меня потемнело в глазах. Я спросил, откуда он знает, как меня зовут.

Мне показалось, что она покраснела, но клясться не стану, может, это был просто отсвет красного платья, уже почти стемнело, лишь два кованых фонаря бросали желтоватый свет на площадь. Мы заказали бутылку красного вина «Ribera del Duero».

Она объяснила: «Я написала твой портрет. По памяти, но он похож. Могенсу портрет нравится. Со временем ты его увидишь. Портрет называется «Ян Улав».

Значит, это она сама нарисовала свое лицо на открытке! Теперь то мне это было ясно. Однако меня продолжал грызть еще один вопрос. Я спросил: «Кто же в тот раз сидел в белой „тойоте"? Это не мог быть Могенс!»

Она засмеялась. И как будто попыталась переменить тему разговора. «Думаешь, я не видела тебя тогда на Юнгсторгет? Ведь я пришла туда только из за тебя», – сказала она.

Я ничего не понимал, мне казалось, что она говорит загадками. Но она продолжала: «Сперва мы встретились в трамвае. Потом я порыскала по городу и узнала, в каких кафе ты обычно бываешь. Я никогда раньше не ходила в кафе, но однажды зашла туда с только что купленным альбомом с репродукциями испанского художника Веласкеса. Я сидела и листала его. И ждала».

«Меня?»

Я понимал, что задал глупый вопрос. Она ответила почти раздраженно: «Неужели ты думаешь, что искал только ты? Я тоже часть этой истории. И я не только бабочка, которую ты хотел поймать».

Мне больше не хотелось касаться этой темы, это могло быть опасно. Я лишь спросил: «Ну а Юнгсторгет?»

«Не будь ребенком, Ян Улав! Я ведь уже объяснила. Я думала: где может быть Ян Улав? И куда пошел бы он, чтобы найти меня, то есть если бы он хотел меня найти, после того как два раза видел меня с большими пакетами апельсинов? Уверенности у меня не было, но я решила, что ты стал бы меня искать на нашем самом большом фруктовом рынке. Я много раз приходила туда, надеясь встретить тебя. Но я побывала и в других местах. Я была на Клёвервейен и была на Хюмлевейен. Один раз зашла даже к твоим родителям. Я пожалела о своем приходе, как только мне открыли дверь, но сделанного не воротишь. Я что то пролепетала о доме моего детства, о старых местах. Мне не понадобилось называть себя. Обрати на это внимание. Они сразу узнали меня. Пригласили в дом, но я отговорилась тем, что у меня нет времени. И рассказала им, что меня приняли в школу живописи в Севилье».

Мне было трудно поверить, что все это правда. «Они не сказали мне ни слова», – заметил я.

Теперь у нее на губах играла загадочная улыбка. Мне показалось, что она похожа на Мону Лизу, наверное, потому, что я все время помнил о школе живописи. «Я взяла с твоих родителей обещание, что они не скажут тебе о моем приходе. Пришлось даже придумать какое то объяснение, почему ты не должен об этом знать», – сказала она.

Я онемел. Всего несколько дней назад я показал родителям открытку из Севильи. Я тогда ворвался к ним и сказал, что собираюсь жениться. Только теперь до меня дошло, почему они так быстро и охотно одолжили мне денег на билет. И даже не спросили, разумно ли ехать в Севилью посреди семестра только затем, чтобы постараться найти там девушку, которую я несколько раз встретил в Осло.

Апельсиновая Девушка продолжала: «В большом городе всегда трудно найти определенного человека, особенно трудно случайно встретиться с ним на улице, если как раз этого тебе больше всего хочется. А ведь часто именно это и нужно. Я собиралась ехать учиться в Испанию и должна была быть свободна. Но если два человека только и делают, что ищут друг друга, нет ничего удивительного, что они время от времени встречаются».

Я переменил тему. Переменил место действия, как мне показалось.

«Ты раньше бывала когда нибудь на богослужении в соборе?» – спросил я.

Она отрицательно покачала головой: «Никогда. А ты?»

Я тоже отрицательно покачал головой. Она сказала: «В тот день я посетила и двухчасовое богослужение. А потом бродила по улицам и ждала следующего. На этот раз ты уже должен был прийти. Ведь наступало Рождество, и я собиралась уехать из страны».

Кажется, мы долго молчали. Но была одна красная нить, к которой я должен был вернуться. Я спросил: «Так, значит, в „тойоте" был не Могенс?»

«Нет», – ответила она.

«А кто же тогда?»

Она помедлила с ответом. «Никто», – сказала она наконец.

«Никто?» – переспросил я.

«Что то вроде старой любви. Мы учились в одном классе в гимназии».

Наверное, я улыбнулся. Потому что она сказала: «Ян Улав, нам не принадлежит прошлое друг друга. Главное, есть ли у нас общее будущее».

И тут я позволил дерзость, из за которой чуть было не лишился веры в наше с ней общее будущее. Я сказал: «To be two or not to be two? That is the question».

По моему, ей мои слова показались немного глупыми. Чтобы сгладить впечатление, я заговорил о другом. Я воскликнул: «Но все эти апельсины? Зачем тебе понадобилось столько апельсинов? Что ты с ними делала?»

Она рассмеялась. Потом сказала: «Все таки они тебя заинтересовали! Эти апельсины помогли мне заманить тебя на Юнгсторгет. Эти апельсины заставили тебя заговорить о лыжном походе через Гренландию. Восемь собак в упряжке и десять килограммов апельсинов».

Я не мог этого отрицать. Однако повторил: «Что ты с ними делала?»

Она посмотрела мне в глаза, так же как смотрела мне в глаза в Осло. И очень медленно сказала: «Я собиралась их писать».

Писать апельсины? Я был поражен. «Все сразу?»

Она изящно кивнула. Потом сказала: «Мне нужно было научиться писать апельсины перед отъездом в Севилью».

«Но так много?»

«Да, так много. Я упражнялась».

Я недоуменно покачал головой. Может, она меня дурачит? Я сказал: «Но ведь ты могла купить один апельсин и писать его много раз».

Она с огорченным видом склонила голову набок: «Нам с тобой предстоит еще о многом поговорить в ближайшее время, боюсь, ты слеп на один глаз».

«На какой?»

«Не существует двух одинаковых апельсинов, Ян Улав. Даже травинки, и те отличаются друг от друга. Поэтому ты и приехал сюда».

Я чувствовал себя дураком. Мне было непонятно, что она имеет в виду. «Значит, это все потому, что на свете не бывает двух одинаковых апельсинов?»

Она сказала: «Ты проделал весь этот долгий путь в Севилью не для того, чтобы встретить просто девушку. Если так, значит, ты из за деревьев леса не видишь. В Европе полно девушек, и леса тоже хватает. Ты приехал, чтобы найти меня. А я – одна единственная. Открытку с приветом из Севильи я тоже посылала не какому то человеку в Осло. Я послала ее тебе. Я просила тебя удержать меня. Просила оказать мне доверие».

Мы долго разговаривали уже после закрытия кафе. Когда мы наконец встали, она подвела меня к апельсиновому дереву, под которым мы сидели, или это я подвел ее, уже не помню. Но она сказала: «А теперь можешь поцеловать меня. Потому что в конце концов мне удалось взять тебя в плен».

Я положил руки ей на спину и легко прикоснулся губами к ее губам. Она сказала: «Нет, поцелуй меня по настоящему! И обними меня покрепче».

Я так и сделал. Ведь правила диктовала Апельсиновая Девушка. У ее губ был вкус ванили. А от волос свежо пахло лимоном.

Мне вдруг показалось, что на вершине апельсинового дерева играют две веселые белки. Не знаю, в какую игру они играли, но, видно, что то их там занимало.
Больше я не буду писать о том вечере, Георг, от этого я тебя избавлю. Но послушай, как закончилась та ночь.

Я не успел до полуночи вернуться в свой пансион. Апельсиновая Девушка снимала маленькую комнату с кухонькой у одной старой дамы. На стенах у нее висели акварели с изображением апельсиновых цветов и деревьев. А в углу комнаты стоял большой мой портрет, написанный ею по памяти. Я ничего не сказал об этом портрете. Она тоже. Нам не хотелось слишком близко прикасаться к магии этой сказки. Не все можно выразить словами. Таковы правила. Но мне казалось, что глаза у меня на портрете были слишком большие и слишком синие. Словно все, что во мне было, она сосредоточила в моих глазах.

Ночью я лежал и рассказывал Верунике разные истории со множеством забавных подробностей. О болезненной пасторской дочери, у которой были четыре сестры, два брата и Лабрадор. Длинную историю о драматическом походе на лыжах по гренландскому льду. Об упряжке с восемью собаками и десятью килограммами апельсинов. Об энергичной девушке, которая была тайным агентом Апельсиновой секции ООН и в одиночестве отважно боролась против нового и опасного апельсинового вируса. Я рассказал все, что знал о девушке, которая работала в детском саду и каждый день приходила на рынок, чтобы купить тридцать шесть совершенно одинаковых апельсинов. И о молодой даме, которая готовила апельсиновое желе для сотни студентов Института экономики и организации производства. И о жизни девятнадцатилетней девушки, которая была замужем за одним из этих студентов и уже родила от него дочку, хотя многие находили студента непривлекательным. И еще я рассказал о храброй самоотверженной девушке, которая тайком пересылала апельсины и лекарства больным детям в Африку.

Веруника внесла свою лепту, рассказав несколько историй о детстве на Хюмлевейен и Ирисвейен. Я сам почти все это забыл, но вспомнил по ходу ее рассказа.

Когда мы проснулись, солнце было уже высоко. Первой проснулась она, и я никогда не забуду, какое у меня было чувство, когда она разбудила меня. Я перестал понимать, где вымысел, а где правда, может быть, между ними больше не существовало границы. Я знал только, что больше мне не надо ходить и искать Апельсиновую Девушку. Я уже нашел ее.
Я тоже нашел ее. Теперь я знал, кто была эта Апельсиновая Девушка, мне следовало понять это сразу, как только я узнал, что ее зовут Веруника…

Когда я дочитал до этого места, мама снова постучала ко мне. Она сказала: «Уже одиннадцать часов, Георг. Мы накрыли на стол. Тебе еще много осталось?»

Я ответил немного торжественно: «Дорогая Апельсиновая Девушка, я думаю о тебе. Можешь подождать еще немного?»

Я не видел за дверью ее лица. Но слышал, что она притихла. Я сказал: «Иногда в жизни надо уметь ждать».

Не получив никакого ответа, я сказал нараспев: «Девочка с мальчиком жили вдвоем…»

За дверью по прежнему было тихо. Но вскоре я услыхал, что мама прижалась к двери. Она тихонько пропела: «…в сказочном царстве своем… »

Дальше она не смогла петь и заплакала. Она плакала шепотом.

Я шепнул ей через закрытую дверь: «День напролет им хотелось играть в сказочном царстве своем… »

Она тяжело дышала, потом спросила, всхлипнув: «Неужели он… написал и это?»

«Да, написал».

Она промолчала, но по дверной ручке я видел, что она стоит, прижавшись к двери.

«Я скоро приду, мама,прошептал я.Мне осталось всего пятнадцать страниц».

Она опять помолчала, наверное, просто не могла говорить. Я не совсем понимал, к чему могли привести мои слова.

Бедный Йорген, думал я. На этот раз ему придется смириться с второстепенной ролью. Мириам спала. Сейчас разговор шел между моим родным отцом, мамой и мной. Когда то мы составляли маленькую семью, жившую на Хюмлевейен. А в гостиной нас ждали дедушка с бабушкой, давным давно построившие этот дом. Йорген был у нас только гостем.
Я хорошо продумал все, что прочитал. Кое что важное уже прояснилось. Отец вовсе не дурачил меня. Он вовсе не сочинил сказку про Апельсиновую Девушку. Может, он рассказал и не все. Но то, что он рассказал, было правдой.

Почему то я никак не мог вспомнить, чтобы когда нибудь видел в холле картину, на которой были изображены апельсиновые деревья. Не мог вспомнить вообще ни одной картины с апельсинами. У нас висели другие картины, написанные мамой. Акварелисирень и вишня в нашем саду.

Мне хотелось о многом поговорить с мамой. Или самому пошарить на чердаке. Но я всегда знал, что мама в детстве жила на Ирисвейен. Я даже был однажды в том доме, отдал письмо, которое по ошибке попало в наш. почтовый ящик.

Может, я узнаю больше про все апельсиновые картины, если дочитаю письмо до конца? Меня интересовала и еще одна вещь: напишет ли отец еще что нибудь про телескоп Хаббл?

Этот телескоп назван в честь астронома Эдвина Пауэла Хаббла. Того, который доказал, что Вселенная расширяется. Сперва он открыл, что туманность Андромедыэто не только газопылевое облако в нашей галактике, но что она является самостоятельной галактикой вне Млечного Пути. Открытие, что Млечный Путьэто только одна из многих галактик, перевернуло весь взгляд астрономов на космос.

Самое важное открытие Хаббла заключалось в том, что в 1929 году он констатировал, что чем дальше галактика отстоит от Млечного Пути, тем быстрее она должна двигаться. Это открытие легло в основу того, что мы называем теорией Big Bang, или теорией Большого Взрыва. По этой теории, которую теперь разделяют почти все астрономы, наша Вселенная появилась в результате мощнейшего взрыва, случившегося или 14 миллиардов лет тому назад. То есть очень давно, чудовищно давно.

Если все, что случилось в истории космоса, сжать в одну временную схему до суток, то можно сказать, что Земля возникла к вечеру. Динозавры появились ближе к полуночи. А человечество существует только последние две секунды.
Ты следишь за моим рассказом, Георг? Вот я опять сижу за компьютером, только что проводив тебя в детский сад. Сегодня понедельник.

Ты был не в духе. Я поставил тебе термометр, температура была нормальная. Горло, уши – все в порядке, я проверил лимфатические узлы, но ничего не нашел. Наверное, ты просто немного простудился и, может быть, слишком устал за выходные. Мне даже хотелось, чтобы ты оказался больным и остался бы со мной на весь день. Но ведь мне нужно было еще и писать.

Выходные мы провели во Фьелльстёлене. В субботу рано утром мама убежала из дому со старым молочным бидоном и вернулась обратно с четырьмя килограммами морошки. Ты обиделся. Тебе тоже хотелось собирать в горах морошку, и после полудня ты совершенно самостоятельно насобирал полкилограмма вороники. Конечно, мы все время наблюдали за тобой из окна. Мама приготовила желе из вороники. Мы съели его в воскресенье. По моему, оно показалось тебе слишком кислым, но отказаться от него ты не мог – ведь ты сам насобирал эти ягоды.

В то лето было много лемминга, и мы разрешили тебе нарисовать лемминга цветными карандашами – желтым и черным – в нашем дачном дневнике. Ты очень старался, и при желании в нарисованном тобой зверьке можно было узнать лемминга. Только хвост ты ему нарисовал слишком длинный. Для верности мама под рисунком написала: «ЛЕММИНГ». А ты написал: «Георг 1/9 1990».

Интересно, сохранился ли у вас этот дачный дневник?

Весь тот вечер я сидел и читал его с самого первого дня. Тебя уже уложили. Я прочитал дневник несколько раз. Закончив читать последнюю страницу и бросив взгляд на твой рисунок, я начинал читать сначала. Я понимал, что до Рождества мы больше сюда не приедем.

В конце концов Веруника отняла у меня дневник. Она положила его сверху на книги, хотя обычно он лежал на каминной полке.

«Давай выпьем немного вина», – предложила она.
Но вернемся обратно в Испанию.

Я пробыл у Веруники в Севилье два дня. Потом я должен был возвратиться домой, так считали и Веруника, и ее хозяйка. Мне предстояло ждать еще три месяца, пока Веруника закончит школу живописи. Но теперь я уже научился ждать. Научился доверять Апельсиновой Девушке.

Разумеется, я не мог не спросить у нее, остается ли в силе ее обещание, что во второе полугодие мы будем видеться каждый день. После того как я нарушил правила, это уже не могло считаться само собой разумеющимся. Она ответила не сразу. По моему, ей хотелось придумать какой нибудь занятный ответ. Наконец она сказала с улыбкой: «Думаю, я ограничусь тем, что вычту из общего числа эти два дня, которые ты провел здесь».

Когда она провожала меня к поезду, она увидела в придорожной канаве мертвого белого голубя. Она остановилась и поежилась. Меня удивила ее реакция. Но она повернулась ко мне, прижалась головой к ямке у меня на шее и заплакала. Я тоже заплакал. Мы были так молоды. Мы жили в сказке. В сказках мертвые голуби не лежат в придорожных канавах. По крайней мере, не белые. Таковы правила. Мы оба плакали. Белый голубь был плохой знак.
В Осло я сосредоточился на занятиях. Мне нужно было многое наверстать, потому что в последнюю неделю я пропустил важные лекции, да и вообще я многое пропустил за последние месяцы из за своих лыжных прогулок и скитаний по городу. Зато у меня появился досуг – ведь мне больше не нужно было бегать по городу в поисках таинственной Апельсиновой Девушки. И вообще думать о том, чтобы найти себе подружку. Мои сокурсники тратили на это много времени.

Я по прежнему вздрагивал при виде женщин в черном пальто или в красном платье, ведь стало уже тепло. При виде апельсинов я всегда думал о Верунике. Зайдя в магазин за продуктами, я мог размечтаться, стоя у прилавка с апельсинами. Но теперь я видел, что все они не похожи друг на друга. А когда я покупал апельсины, я долго, не спеша, выбирал самые красивые. Иногда я делал себе апельсиновый сок, а однажды приготовил апельсиновое желе и угостил им Гюннара и других своих друзей. В тот вечер мы сидели у меня дома и играли в бридж.

Гюннар в том году занимался политической экономией и, собственно, был у нас поваром. Он каждый день готовил нам на обед бифштексы или треску. И хотя он никогда не ждал никакой благодарности, мне было приятно поразить его своим апельсиновым желе. Я вложил в это желе всю душу. Это моя мама, твоя бабушка, помогла мне найти рецепт апельсинового желе в старой поваренной книге. Она даже предложила приготовить его для меня. Ведь она не знала, что смысл был именно в том, чтобы я приготовил его самостоятельно. Не думаю, чтобы она догадалась, что вся эта затея имеет отношение к Верунике.

Наконец Веруника вернулась в Норвегию из Севильи. Была середина июля. Я поехал в аэропорт Форнебю, чтобы встретить ее. Многие были свидетелями нашего великого воссоединения, когда она вышла после таможенного досмотра с двумя большими чемоданами и огромной папкой для рисунков. Полминуты мы просто стояли и смотрели друг на друга, может быть, для того, чтобы показать, что у нас хватает силы воли подождать еще несколько секунд. Потом мы слились в объятии, как мне показалось, слишком горячем для аэропорта. Проходящая мимо старая дама по своему оценила наше объятие. «Постыдились бы людей!» – буркнула она. Мы только смеялись. Нам нечего было стыдиться. Мы ждали друг друга полгода.

Там же в зале прибытия Веруника открыла папку и показала мне свои работы. Она быстро перевернула портрет Яна Улава, но я успел его заметить и опять был поражен глубоким синим светом, исходившим из глаз. Я ничего не мог сказать об этом портрете, но Веруника весело комментировала свои другие работы. Слова сыпались из нее как горох. Она не скрывала, что гордится картинами, которые мне показывала. И была довольна тем, чему научилась за эти полгода.

Остаток лета мы, можно сказать, перепархивали с места на место. Мы побывали на всех островах Осло фьорда, ездили на север, посещали музеи и художественные выставки и гуляли теплыми летними вечерами по дорожкам между виллами Тосена.

Видел бы ты ее в то время! Видел бы, как она носилась по городу! Как вела себя на художественных выставках! И слышал бы ты, как она смеялась! Я и сам смеялся не менее заливисто. Самое заразительное из всего, что я знаю, это смех.

Мы все чаще пользовались местоимением «мы». Смешное слово. Завтра я сделаю то то или то то, говорит человек. Или спрашивает у другого, что он будет делать. Это легко понять. Но мы с не подлежащей сомнению очевидностью говорили «мы». «Мы поедем купаться на Лангёйене?» «Или мы лучше останемся дома и почитаем?» «Мы с удовольствием смотрели эту пьесу». И наконец: «Мы счастливы!»

Когда употребляется местоимение «мы», за этим всегда стоят два человека, словно они являются одним существом. Во многих языках есть особое число, когда речь идет о двух – и только о двух – людях. Такое число называется dualis, или двойственное, и это означает, что речь идет только о двоих. На мой взгляд, это полезное число, ведь часто человек бывает один или людей бывает много. Но когда говорится «мы вдвоем», кажется, что это «мы» нельзя разъединить. Сие сказочное правило вступает в силу, лишь когда это местоимение неожиданно появляется в нашей речи. «Мы готовим обед». «Мы пьем вино». «Мы ложимся спать». Тебе не кажется, что в этом есть что то чуть ли не бесстыдное? Во всяком случае, это совсем не то, что сказать, что ты поедешь домой на автобусе, так как хочешь лечь спать.

При пользовании dualis, или двойственным числом, вводятся совсем новые правила. «Мы пошли гулять!» Как это просто, Георг, всего три слова, а между тем они означают исполненный смысла ход событий, который меняет всю жизнь двух жителей Земли. И дело здесь не в количестве слов, не в экономии энергии. «Мы принимаем душ!» – говорила Веруника. «Мы обедаем!» «Мы ложимся спать!» Когда так говорят, требуется только одна шапочка для душа, одна кухня и одна кровать.

Меня потряс этот новый смысл знакомого местоимения. «Мы» – и круг словно замкнулся. И весь мир сплавился в некоем более высоком единстве.

Юность, Георг, юношеское легкомыслие!

Мне запомнился один теплый августовский вечер, когда мы сидели на Бюгдё и смотрели на фьорд. Не знаю, откуда я это взял, но у меня вдруг вырвалось: «Мы живем в мире только в этот раз».

«Да, сейчас», – откликнулась Веруника, как будто считала, что это следует запомнить.

Но мне показалось, что она хочет отмахнуться от того, что я пытался выразить, и потому сказал: «Я думаю о вечерах, когда меня уже не будет…» Я знал, что Веруника помнит эту строчку из стихотворения Улава Булля7. Мы не раз читали вслух его стихи.

Она быстро обернулась ко мне и схватила меня за ухо. «Но все таки ты был здесь, Lucky you!8»
Осенью Веруника начала заниматься в Академии художеств, а я продолжал свои занятия медициной. После первых подготовительных курсов они стали по настоящему интересными. Вечера мы старались проводить вместе, во всяком случае, старались видеться каждый день. Хотя Апельсиновая Девушка и в самом деле вычла те два дня, которые я был ей должен. Наверное, главным образом, чтобы подразнить меня, а может, чтобы просто укрепить свой статус. Нам все еще приходилось придерживаться правил, потому что сказка еще не кончилась, и в ней все время возникали новые правила. Помнишь, что я писал о таких правилах? Это очень важные вещи, их надо выполнять или не выполнять, но вовсе не обязательно понимать. О них можно даже не говорить.

Веруника и в Осло сняла себе комнату с кухонькой у одной старой дамы. Оплачивала она ее тем, что летом должна была подстригать лужайку, зимой – расчищать снег и два раза в неделю покупать хозяйке продукты, включая бутылку портвейна из винного магазина. Зато хозяйка, ее звали фру Мовинкель, не возражала, чтобы иногда эти услуги оказывал ей я. И это было замечательно, потому что так ей было легче привыкнуть к тому, что я иногда остаюсь ночевать в маленькой комнатке Веруники. Ведь я уже заплатил за ночлег.

Настало Рождество, и мы пошли в собор на рождественскую службу, это мы должны были друг другу. На Верунике было то же самое черное пальто, и в волосах та же сказочная серебряная пряжка. В этом году мы, естественно, сидели на одной скамье, и мне не нужно было вертеться, нервно оглядывая людей в церкви. Это они должны были оглядываться, чтобы посмотреть на Верунику, некоторые так и делали. Я был горд. А Веруника сияла, она была счастлива. И я, конечно, тоже был счастлив. Может, и она тоже немного гордилась мною.

После службы мы пошли той же дорогой, как в прошлом году. Мы заранее договорились об этом. Нам уже было ясно, как важны традиции. Почти молча мы подошли к Дворцовому парку. Хотя о молчании мы заранее не договаривались, оно воцарилось само собой.

Обнявшись, мы постояли на том месте, где год назад она села в такси, потому что и в этом году нам предстояло расстаться. Веруника должна была встретиться с отцом у своей старой тети, жившей в Скиллебекке, оттуда они собирались поехать в Аскер, где жили ее родители. Я же и это Рождество должен был отмечать дома на Хюмлевейен вместе с отцом, матерью и дядей Эйнаром.

Сцена точь в точь напоминала прошлогоднюю. Мы должны были расстаться здесь, на Вергеланнсвейен, как только подойдет свободное такси. Но что случится, когда такси уже будет здесь? Вдруг магия нарушится? Мы об этом не говорили. В последние полгода мы виделись каждый день, не считая тех двух дней, когда я был наказан. Апельсиновая Девушка точно исполнила свое обещание. Но какие правила будут действовать в новом году?

Это Рождество было холоднее прошлогоднего, и Веруника озябла. Я обнял ее и растирал ей спину. И случайно рассказал ей о том, что после Нового года Гюннар собирается съехать с квартиры, которую мы с ним снимали вместе. Он собирается продолжить учение в Бергене, сказал я. И прибавил, что мне придется найти нового студента, чтобы делить с ним плату за квартиру.

Я проявил трусость, Георг. По моему, Веруника тоже так решила. Она даже разволновалась. Гюннар уезжает? И я собираюсь найти нового студента, который займет его место? Неужели я действительно строил такие планы, предварительно не поговорив об этом с ней? Она даже рассердилась. Я испугался, что мы поссоримся на Рождество. Но она сказала: «Лучше я сама перееду к тебе. Почему бы нам не жить вместе? Ты не против, Ян Улав?»

Ни о чем таком я и мечтать не смел. Она была смелее меня. А я все еще боялся нарушить правила.

Мы договорились, что Веруника переедет на Адамстюен в начале января, и она засияла, как апельсиновое дерево на Plaza de la Alianza. И получалось, что в наступающем году мы сможем быть вместе не только каждый день, но и каждую ночь! Таковы были новые правила.

Неожиданно Веруника нахмурилась. Уж не гложет ли ее сомнение, подумал я, может, ее все таки что то удерживает? Или у нее есть свои планы, о которых она не хочет говорить? «В чем дело, Веруника?» – прошептал я. Теперь я хорошо ее знал.

Она сказала: «Значит, комната Гюннара освободится?»

Я кивнул, но не понял, что она имела в виду. Ведь я уже сказал, что Гюннар освобождает комнату.

Она продолжала: «Не будем же мы с тобой спать в разных комнатах!»

«Конечно нет!» Я по прежнему не понимал, куда она клонит.

Наконец ее сомнения рассеялись. И она прямо сказала то, о чем думала. «Тогда, наверное, я смогу использовать его комнату как ателье», – проговорила она, бросив на меня беглый взгляд, чтобы понять, как я к этому отнесусь. Я положил руку на ее серебряную пряжку и сказал, что буду горд жить вместе с художником.

Через пару минут показалось такси. Веруника взмахнула рукой и остановила его. В этом году, сев в машину, она обернулась ко мне и замахала обеими руками. Подумать только, прошел всего один год!

Мне не нужно было смотреть, не осталось ли на дороге бальной туфельки. Мы больше не были связаны этой сказкой. Больше не зависели от непонятных правил старомодной феи, диктовавшей, что можно делать, а что – нет. Теперь счастье принадлежало нам.
Как думаешь, Георг, что такое человек? Какова его ценность? Не пыль ли мы, которую кружит и разносит ветер?

Пока я пишу эти строки, телескоп Хаббл вращается вокруг Земли по своей орбите. Он находится на ней уже больше четырех месяцев и с конца мая смог переслать нам много ценных снимков Вселенной, то есть того беспредельного пространства, к которому принадлежим и мы. Правда, довольно скоро обнаружилось, что у телескопа имеется серьезный фабричный брак. Хотели даже отправить к нему корабль с космонавтами, которые устранили бы этот дефект, чтобы мы еще больше узнали о мировом пространстве.

Тебе известно, чем кончилось дело с телескопом Хаббл? Смогли ли его исправить?

Иногда этот космический телескоп представляется мне Оком Вселенной. Оно озирает всю Вселенную и потому по праву может носить такое имя. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду? Сама Вселенная родила этот непостижимый инструмент. Телескоп Хаббл – космический орган чувств.

Что за великую сказку мы переживаем, хотя каждому из нас она дается лишь на короткий миг? Может быть, со временем космический телескоп поможет нам немного проникнуть в природу этой сказки? Может, там, за галактиками, кроется ответ на вопрос, что же такое человек?

В этом письме я часто употреблял слово «загадка». Наверное, попытки понять Вселенную можно сравнить с укладыванием камешков в большую мозаику. Хотя не исключено, что в такой же степени можно говорить об умозрительной, или духовной, загадке, и, возможно, ответ на нее находится внутри нас. Ведь мы живем здесь. Мы и есть эта Вселенная.

Я допускаю, что создание человека еще не закончено. Его физическое развитие должно опережать и опережает умственное. Так может, и физическая природа нашего космоса есть лишь нечто внешнее – необходимый материал для самопознания Мировой Вселенной.

У меня перед глазами мелькают невероятные картины: Ньютон неожиданно открывает закон гравитации. Прекрасно! Также неожиданно Дарвин открывает закон биологического развития на нашей планете. Великолепно! Идем дальше. Эйнштейн обнаруживает связь между массой, энергией и скоростью света. Отлично! И вот в 1953 году Крик и Уотсон создают модель структуры ДНК, то есть наследственного материала растений и живых организмов. Блестяще! Но также вполне вероятно, Георг, что однажды – в один прекрасный день! – какая нибудь въедливая душа вдруг разгадает загадку мироздания. Я допускаю мысль, что такое возможно. (Хотел бы я в тот день работать над заголовками в какой нибудь крупной газете!)

Помнишь, я начал это письмо с того, что хочу задать тебе один вопрос? Мне очень важно знать, как ты на него ответишь. Но прежде надо еще кое что рассказать.
Телескоп Хаббл! Опять этот телескоп. Теперь я не сомневался, что важный вопрос, который мне хотел задать отец, имеет что то общее с мировым пространством.

Я встал с кровати и выглянул в окно. Все еще валил густой снег. Но это не имеет значения, думал я. Хотя Земля и затянута облаками, телескоп Хаббл может делать четкие снимки галактик, отстоящих от нашей на много миллиардов световых лет. И он работает двадцать четыре часа в сутки. Он уже дал нам сотни тысяч снимков и исследовал более десяти тысяч небесных тел. Каждый Божий день телескоп Хаббл снабжает нас данными, которых с лихвой хватит, чтобы загрузить целый компьютер.

Но зачем отцу вообще понадобилось писать о космическом телескопе? Я не понимал связи между этим телескопом и Апельсиновой Девушкой. Впрочем, теперь это было уже не так важно. Самое важное было то, что мой отец вообще знал о телескопе Хаббл. И понимал, какое значение этот телескоп имеет для человечества. Он успел узнать про него до того, как заболел и умер. И это было последнее, что занимало его перед смертью.

Око Вселенной! Я никогда не думал о телескопе Хаббл как об Оке Вселенной. Я представлял его себе окном человечества, обращенным в космос. Но теперь не видел никакого преувеличения в том, чтобы назвать его «Оком Вселенной».

В свое время бурный восторг перед первой норвежской железной дорогой между Христианией и Эйдсволлом был, наверное, несколько преувеличен. В Норвегии живет одна тысячная часть населения Земли, а на территории от Христиании до Эйдсволла в 1850 году жила, наверное, одна десятитысячная. С телескопом Хаббл все жители Земли могут побывать в мировом пространстве.

Когда этот телескоп за полгода до смерти моего отца начал вращаться на своей орбите, на его ценнике значилась цена2, 2 миллиарда долларов. Я высчитал, что на каждого жителя Земли приходится примерно по четыре кроны, и счел, что это совсем недорогая плата за возможность осмотреть нашу Вселенную. Для сравнения: сегодня билет от Осло до Эйдсволла и обратно стоит примерно двести крон. По моему, не очень дешево, и если кто то со мной согласен, пусть напишет жалобу в Управление норвежских железных дорог. (Не хочу сказать ничего плохого ни о норвежских железных дорогах, ни о старом поезде лилипуте, ходившем между Христианией и Эйдсволлом. Я только настаиваю, что телескоп Хаббл гораздо важнее для человечества, в том числе и для жителей Ромерике, чем та железная дорога. И не вижу никакого преувеличения в том, чтобы называть телескоп Хаббл Оком Вселенной. Мой отец тоже так думал, хотя и не успел узнать, что телескоп получил новые очки!)

«Телескоп Хабблкосмический орган чувств»,написал он. Думаю, я понимаю, что он хотел этим сказать. Может быть, человечество не видело ничего особенного в том, что вокруг земного шара стал вращаться телескоп Хаббл, в 1990 году у нас было много мощных телескопов и космических кораблей. Но это был огромный скачок в мировое пространство! Люди от лица всей Вселенной попытались получить ответ на вопрос: что же такое представляет собой эта Вселенная. Ни больше ни меньше!
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

перейти в каталог файлов


связь с админом