Главная страница
qrcode

Юстейн Гордер Апельсиновая девушка


Скачать 274.78 Kb.
НазваниеЮстейн Гордер Апельсиновая девушка
АнкорYusteyn Gorder - Apelsinovaya devushka (1).rtf
Дата16.12.2016
Размер274.78 Kb.
Формат файлаrtf
Имя файлаYusteyn_Gorder_-_Apelsinovaya_devushka_1.rtf
ТипДокументы
#12732
страница8 из 11
Каталогid166144079

С этим файлом связано 28 файл(ов). Среди них: Carroll_Lewis_-_Alice_39_s_Adventures_in_Wonderl.epub, david_copperfield.epub, de_Saint-Exupry_Antoine_Le_Petit_Prince_Litmi.fb2, Boljshie_nadezhdi.epub, Yusteyn_Gorder_-_Apelsinovaya_devushka_1.rtf, Twen_Prints_i_nishii.pdf и ещё 18 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Вселенной понадобилось более пятнадцати миллиардов лет, чтобы сконструировать нечто столь совершенное, как око, которым она смогла увидеть самое себя! (У меня ушел целый час, чтобы написать эту фразу. Поэтому я ее так выделил.)

Кажется, я попал в точку!подумал я И стал быстро читать дальше. И вскоре дошел до собственного рождения. Это ни с чем не сравнимое чувство. Не всех же детей приветствуют бокалом шампанского прямо в родильном доме.

Рассказывай, рассказывай, отец! Я не хотел прерывать тебя. Ты сам спросил меня, как обстоят дела с телескопом Хаббл, и теперь я ответил хотя бы на этот вопрос.
Далее я буду краток, меня к этому вынуждает быстро бегущее время. Завтра у меня состоится важная встреча. В садик тебя поведет мама.
Мы жили в маленькой квартирке на Адамстюен четыре года. Веруника закончила Академию художеств и, как ты знаешь, продолжала писать картины. Со временем она начала обучать этому искусству других, преподавала законы формы и цвета в старших классах. Мне как новоиспеченному врачу предстояла обязательная работа по назначению. Другими словами, я должен был два года отработать в больнице.

Ты, конечно, знаешь, что мои родители оба родились в Тёнсберге. Именно в то время им захотелось воплотить в жизнь старую мечту и, выйдя на пенсию, снова поселиться в родном городе. Однажды они сообщили нам, что купили маленький романтический домик в Нурдбюене. Мой брат, твой дядя Эйнар, недавно ушел в море простым моряком, по моему, он бежал туда от несчастной любви. Вот так получилось, что мы с Веруникой приобрели наш дом на Хюмлевейен. Нам пришлось взять большой заем, но у нас был твердый доход.

В первый год жизни на Хюмлевейен мы много занимались садом. Мы сохранили, конечно, наши две яблони, грушу и вишни, их требовалось только немного подрезать и подкормить. Сохранили и малиновые кусты, у нас не хватило решимости избавиться от крыжовника, черной смородины и ревеня. Но зато мы посадили сирень, рододендрон и гортензию. Так решила Веруника. Я жил в этом саду почти всю жизнь. Теперь сад принадлежал ей. В теплые дни она ставила в саду мольберт и писала все, что там росло и цвело.

Однажды, когда мы собирали малину, мы увидели большого шмеля, сорвавшегося с цветка клевера и быстро улетевшего прочь. Мне пришло в голову, что шмели летают быстрее, чем реактивные самолеты, конечно по отношению к своему весу. Я сказал об этом Верунике, и мы с ней составили такую задачку. Шмель весит примерно двадцать граммов и летит со скоростью не меньше десяти километров в час. Реактивный самолет летит со скоростью восемьсот километров в час, то есть в восемьдесят раз быстрее шмеля. Однако двадцать граммов, помноженные на восемьдесят, составят не больше одного килограмма восьмисот граммов. «Боинг» же, например 747, весит гораздо больше. По отношению к собственному весу шмель развивает скорость, превышающую скорость «боинга» в несколько тысяч раз. Хотя у «Боинга 747» целых четыре мотора, которых нет у шмеля. Шмель – это примитивный пропеллерный самолет! Нам стало смешно, что шмели летают так быстро еще и оттого, что мы живем на Хюмлевейен, а это означает Шмелиная дорога.

Это Веруника научила меня обращать внимание на мельчайшие подробности в мире природы, их оказалось великое множество. Мы срывали колокольчик или фиалку и могли подолгу разглядывать это маленькое чудо. Разве сам мир не был одной большой восхитительной сказкой?

Сегодня, то есть в ту минуту, когда я пишу эти строки, я с грустью думаю о мимолетном полете шмеля ранним вечером, когда мы пришли в сад собирать малину. Мы так любили друг друга, Георг, были такие открытые и беспечные! Надеюсь, ты унаследуешь искренний интерес твоей матери к маленьким тайнам природы. Они не менее поразительны, чем звезды и галактики мирового пространства. Думаю, что для создания шмеля требуется больше мудрости, чем для создания черной дыры.

Для меня мир всегда был волшебным, с самого раннего детства и задолго до того, как я на улицах Осло стал искать Апельсиновую Девушку. Мною и сейчас владеет чувство, что я видел то, чего не видел никто. Трудно словами описать это чувство, но представь себе наш мир до современных словопрений о законах природы, учении об эволюции, атомах, молекул ДНК, биохимии, нервных клетках – вообще до того, как наш земной шар начал вращаться, до того, как он стал планетой в мировом пространстве, и до того, как гордое человеческое тело было расчленено на сердце, легкие, почки, печень, мозг, систему кровообращения, мышцы, желудок и кишечник. Я говорю о том времени, когда человек был человеком, то есть цельным и гордым человеком, ни больше ни меньше. Тогда мир был единой сверкающей сказкой.

На опушку леса неожиданно выскочила косуля и внимательно уставилась на меня, потом исчезла. Что за душа заставляет животное обращаться в бегство? Что за непостижимая сила покрывает землю растениями всех цветов радуги и расцвечивает ночное небо неповторимым кружевом мерцающих звезд?

Чистое и непосредственное чувство природы можно найти только в народном творчестве, например в сказках братьев Гримм. Прочти их, Георг. Прочти исландские родовые саги, греческие и древнескандинавские мифы, прочти Ветхий Завет.

Любуйся миром, Георг, любуйся им, пока не зазубрил слишком много физики и химии.

В эту минуту по ветреным просторам Хардангервидда бегут большие стада диких оленей. На островах Камарга в устье Роны гнездятся тысячи розовых фламинго. Чарующие стада изящных газелей несутся, как в сказке, по африканской саванне. Тысячи тысяч королевских пингвинов болтают без умолку на ледяных берегах Антарктики, им там неплохо, им там нравится. Но дело не только в числе. Одинокий задумчивый лось поднимает голову на заросшем елями холме в Эстланне. Год назад один из них заблудился и вышел на Хюмлевейен. Испуганный лемминг носится между досками сарая во Фьелльстёлене. Толстый тюлень с плеском падает в воду с островка возле Тёнсберга.

Не вздумай сказать мне, будто природа это не чудо. Не вздумай сказать, будто мир не сказка. Тот, кто не понял этого, рискует так ничего и не понять, пока сказка не кончится. Тогда он сдернет с себя шоры и начнет тереть от удивления глаза, ловя исчезающую возможность отдаться в последнюю минуту тому чуду, с которым ему пришло время проститься и расстаться навсегда.

Надеюсь, Георг, ты понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать. Никто не прощается в слезах с евклидовой геометрией и Периодической системой. Никто не роняет слез от предстоящей разлуки с интернетом или таблицей умножения. Прощаются с миром, с жизнью, со сказкой. Ну и с небольшим числом избранных, которых особенно любили.

Иногда мне хотелось бы жить до того, как открыли таблицу умножения, во всяком случае, до того, как появились современные физика и химия, до того, как мы вроде бы все поняли, – я имею в виду, что мне хотелось бы жить В НАСТОЯЩЕМ СКАЗОЧНОМ МИРЕ! Но жизнь решила по своему, и в эту минуту я сижу перед компьютером и пишу тебе эти строки. Я сам ученый, и я не отказываюсь от науки, но в то же время мне присуще и таинственное, почти анимистическое миропонимание. Я никогда не позволю Ньютону или Дарвину снять завесу таинственности с самой тайны жизни. (Если ты не понимаешь каких нибудь слов, посмотри их в словаре. В холле стоит большой современный словарь. То есть он стоит там сейчас, когда я пишу, и я не знаю, может, тебе он покажется давно устаревшим.)

Раскрою тебе одну тайну: до того, как я начал изучать медицину, у меня были две возможности. Мне хотелось стать поэтом и воспевать в словах волшебство мира, в котором мы живем. Но я уже писал об этом. И еще мне хотелось стать врачом, то есть человеком, который служит жизни. На всякий случай, я решил сперва стать врачом.

Стать поэтом я уже не успею. Но я успею дописать тебе это письмо.
Уже одно возвращение из больницы домой к Апельсиновой Девушке, стоявшей в саду перед мольбертом и писавшей цветущую вишню, наполняло меня столь сильным чувством, о каком я не смел даже мечтать. Однажды, вернувшись домой и застав ее в саду, я не выдержал и понес ее в спальню. Она смеялась, Господи, как она тогда смеялась! Там я положил ее на постель и соблазнил. Я не стыжусь посвящать тебя в эту сторону нашего счастья. Чего мне стыдиться? Оно и есть красная нить всей этой истории.

Въехав в свой дом после многомесячного ремонта, мы первым делом решили, что хотим ребенка и больше не будем предохраняться. Мы решили это в первую же ночь в нашем новом доме. С той ночи мы стали ждать тебя.

Ты родился на Хюмлевейен через полтора года. Я был так горд, когда первый раз взял тебя на руки. Мальчик. Если бы у нас родилась девочка, мы бы назвали ее Ранвейг. Так звали маленькую девочку, мама которой была Апельсиновая Девушка.

Бледная и измученная после родов Веруника была счастлива. Трудно было найти людей счастливее нас. Начиналась новая сказка с новыми правилами.

Раскрою тебе еще одну тайну. В той больнице, где ты родился, работал мой товарищ по институту. Он пришел к нам в родильное отделение с шампанским для новоиспеченных родителей. Вообще это не разрешается и даже строжайшим образом запрещено. Но на окне, выходящем в коридор, была маленькая занавеска, ее можно было задернуть, и мы втроем выпили за жизнь, которая только что начала свой путь по земле. Тебе, разумеется, шампанского не дали, но вскоре Веруника дала тебе грудь, а она то сделала несколько глотков шампанского!
Помнишь, когда Апельсиновая Девушка провожала меня на вокзал в Севилье, мы видели в придорожной канаве мертвого белого голубя? Это был плохой знак.

Может, потому, что я не следовал всем правилам той сказки.

Помнишь Пасху во Фьелльстёлене? Тебе было почти три с половиной года. Нет, конечно, ты не можешь этого помнить. В институте мы изучали и психологию. И потому я знаю, что человек не помнит почти ничего из того, что с ним было до четырех лет.

Помню, мы с тобой сидели у стены дома и делили один апельсин на двоих. Веруника сняла это на видео, как будто предчувствовала, что конец пути близок. Спроси, сохранилась ли у нее кассета? Может, ей будет тяжело снова смотреть ее, но ты все таки спроси.

После Пасхи я понял, что серьезно болен. Веруника мне не верила, но я то знал лучше. Я всегда хорошо толковал знаки. И ставил диагнозы.

Я пошел к своему коллеге, между прочим, к тому самому врачу, который принес нам в больницу шампанское, когда ты родился. Сперва он сделал мне несколько анализов крови, потом сделал рентгеновское исследование и в конце концов согласился со мной. Наши диагнозы совпали.

С тех пор будни изменили свой характер. Для нас с Веруникой это была катастрофа, но мы сколько могли оттягивали ее. Неожиданно наша жизнь стала подчиняться новым правилам. Такие слова, как стремление, терпение, тоска, получили новое значение. Мы уже не могли обещать друг другу, что в будущем каждый день будем вместе. Мы вообще уже ничего не могли обещать друг другу. Мы оба вдруг стали несчастными и незащищенными. Сердечное местоимение «мы» обрело зловещий оттенок. Мы не могли больше предъявлять друг другу никаких требований, у нас больше не было общих ожиданий и надежд.
Читая это письмо, ты понемногу узнаёшь мою историю. Понимаешь меня. Мне приятно думать об этом.

По своему ты должен знать меня лучше, чем кто либо другой, хотя мы не разговаривали с тобой с тех пор, как тебе стукнуло четыре года. Но так откровенно, как в этом письме, я не общался ни с кем. И потому ты должен понять, как трудно было мне принять новые правила. Я знал, к чему все идет, и должен был постепенно привыкнуть к мысли, что вскоре мне придется покинуть тебя и Апельсиновую Девушку.

Но я должен кое о чем спросить тебя, Георг. У меня почти уже нет сил дольше ждать. Только сначала я хочу рассказать тебе, что случилось тут, на Хюмлевейен, несколько недель назад.

Каждое утро Веруника в художественной школе учит молодых людей писать апельсины. Я сказал, что ей нет нужды сидеть дома со мной целый день. Завтракаю я вместе с тобой. Потом отвожу тебя в детский сад и несколько часов сижу в холле за компьютером и пишу тебе это длинное письмо. Мне то и дело приходится балансировать между частями твоей железной дороги, чтобы не сдвинуть их с места. Ты сразу заметишь, если что то окажется не на месте.

Иногда днем я немного сплю, но не потому, что плохо себя чувствую, а потому, что не могу спать ночью, когда меня одолевают всякие мысли, по ночам от них не скрыться. Кажется, вот вот заснешь, но вдруг задумываешься над мучительными загадками больших, страшных сказок, где нет добрых фей, только черные предупреждения, темные духи и злые эльфы. Тогда лучше ночью не спать совсем, лучше подремать днем на диване, когда вокруг светло.

Мне не тягостно лежать без сна, когда я знаю, что ты и Веруника сладко спите. К тому же мне ничего не стоит разбудить Верунику, несколько раз я так и делал, и она сидела со мной. Порой даже целую ночь. Мы почти не разговаривали. Просто сидели рядом. Пили чай. Съедали по кусочку хлеба с сыром. Теперь у нас все было иначе, Георг. Таковы были новые правила.

Мы сидели часами и просто держали друг друга за руки. Иногда я смотрел на ее руку, такую мягкую и красивую, потом – на свою, только на один палец, только на ноготь. Долго ли еще у меня будет этот палец? – думал я. Или подносил к губам ее руку и целовал.

И думал, что эту руку, которую я держу сейчас, я буду держать и в последнюю минуту своей жизни, может быть, на больничной койке, может, несколько часов подряд, пока наконец силы не оставят меня и я не отпущу ее. Мы договорились, что все так и будет, она мне обещала. Об этом приятно думать. И бесконечно грустно. Когда я расстанусь с этим миром, это значит, что я отпустил теплую и живую руку Апельсиновой Девушки.

Как по твоему, Георг, смогу ли я держать чью нибудь руку по ту сторону? Я то думаю, что никакой другой стороны вообще нет. Я почти в этом уверен. Все, что у нас есть, есть только до конца. Но последнее, что человек держит, чаще всего бывает рука.

Я писал, что самое заразительное на свете – это смех. Но горе тоже может быть заразительным. Другое дело, страх. Им не так легко заразиться, как смехом или горем, и это хорошо. Со страхом человек почти всегда встречается один на один.

Мне страшно, Георг. Страшно быть исторгнутым из этого мира. Я боюсь таких вечеров, как этот, когда знаю, что мне уже не жить.
Но однажды ночью проснулся ты, и мне хочется рассказать тебе об этой ночи. Я сидел в нашем зимнем саду и вдруг услышал, как ты шлепаешь из своей комнаты в гостиную. Ты протер глаза и увидел меня. Обычно, проснувшись ночью, ты поднимался на второй этаж в нашу спальню, но тут ты остановился, может быть, потому, что увидел свет. Я вышел из зимнего сада и взял тебя на руки. Ты сказал, что не можешь заснуть. Наверное, ты слышал, как мы с мамой несколько раз говорили о том, что я не могу заснуть.

Должен признаться, я ужасно обрадовался тому, что ты проснулся и пришел ко мне в такую минуту, когда был мне особенно нужен. Поэтому я не стал снова укладывать тебя в постель.

Мне хотелось поговорить с тобой обо всем, но я понимал, что это невозможно, что ты еще слишком мал. И тем не менее ты был достаточно большой, чтобы утешить меня. В ту ночь я мог бы просидеть с тобой несколько часов. Ведь именно в такие ночи я обычно будил Верунику. Теперь она могла спать спокойно.

Небо было удивительно ясное, я видел это в окно зимнего сада. Стояла вторая половина августа, и ты, наверное, никогда раньше не видел такого звездного неба, во всяком случае, в летнее полугодие, в прошлое лето ты был еще слишком мал. Я надел на тебя теплый свитер и вязаные рейтузы, сам надел куртку, и мы устроились с тобой на террасе, только ты и я. Свет в доме я погасил и наружные фонари тоже.

Сначала я показал тебе на тонюсенький серп месяца. Он висел низко на востоке. Он был повернут направо, то есть был на ущербе. Я объяснил тебе это.

Ты сидел у меня на коленях и впитывал в себя окружавший тебя покой. А я впитывал покой, который исходил от тебя. Потом я стал показывать тебе звезды и планеты, стоящие высоко на небесном своде. Мне так хотелось обо всем рассказать тебе, рассказать о великой сказке, частицей которой мы являемся, о той колоссальной мозаике, в которой мы с тобой лишь крохотные камешки. У этой сказки тоже были свои законы и правила, которых мы не могли понять, но которым должны были подчиняться, независимо от того, нравятся они нам или нет.

Я знал, что скоро покину тебя, но не мог об этом говорить. Знал, что уже нахожусь на пути из этой великой сказки, которая сейчас открылась нашим глазам, но ничего не мог тебе объяснить. Вместо этого я начал рассказывать тебе о звездах, сперва упрощенно, чтобы тебе было понятно, но вскоре разговорился и стал рассказывать о мироздании, словно ты был взрослый.

И ты не прерывал меня. Тебе нравилось слушать, как я рассказываю, хотя ты и не знал ответа на все загадки, о которых я говорил. Может, ты даже понял из моего рассказа немного больше, чем можно было предположить. Во всяком случае, ты не прервал меня и не заснул. Ты как будто знал, что в такую ночь ты не можешь предать меня. Как будто чувствовал, что это не я сижу с тобой, а ты – со мной. Что нынче ночью ты дежуришь у папы.

Я объяснил тебе, что земной шар вертится вокруг своей оси, сейчас он повернулся спиной с солнцу, и потому у нас наступила ночь. Только восходы и закаты солнца говорят нам о том, что земной шар крутится, объяснил я тебе. Может, ты и понял мое объяснение, потому что иногда мы с тобой пели на ночь:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

перейти в каталог файлов


связь с админом