Главная страница
qrcode

Утренний, розовый век. Россия-2024 (1-я часть). Захар Оскотский утренний, розовый век. Россия-2024


НазваниеЗахар Оскотский утренний, розовый век. Россия-2024
АнкорУтренний, розовый век. Россия-2024 (1-я часть).doc
Дата23.11.2016
Размер0.66 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаUtrenniy_rozovy_vek_Rossia-2024_1-ya_chast.doc
ТипДокументы
#7823
страница1 из 15
Каталогid10100585

С этим файлом связано 63 файл(ов). Среди них: и ещё 53 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15



Захар Оскотский


УТРЕННИЙ, РОЗОВЫЙ ВЕК. РОССИЯ-2024
роман

Искусство не требует признания его произведений за действительность.

Людвиг Фейербах

1.
– Навстречу юбилею, навстречу юбилею! – проворчал Игорь Сапкин. Он смотрел на своем мониторе городские новости. – Будут большие водные празднества, лодки и катера заказывайте заранее. Это сейчас-то, в феврале!

Нынешний год объявили в Петербурге юбилейным: двухсотлетие и столетие великих наводнений 1824-го и 1924-го. Отмечать готовились задолго и с размахом, как годовщины революции в советские времена.

– Чем ты недоволен? – спросил я. – В стране стабильность, люди живут спокойно.

– Спокойно! – фыркнул Сапкин. – Вот, помню, лет тридцать с лишним назад, в девяносто втором или девяносто третьем, Ельцин боролся с парламентом. Из пушек еще не палили, но на улицах уже дрались. Мне один знакомый говорит: «Что делается! Как Россию успокоить?» – А я, хоть и молодой был, сразу ответил: «Чтоб навести порядок, надо кинуть клич: всем желающим самим выдвинуть свои кандидатуры – в депутаты, в министры, в президенты, у кого на что слюна закипела. Пусть все, кто хочет власти, на свет повылезут. И тут же их всех сцапать и, не говоря худого слова, расстрелять. Лет десять покоя России будут обеспечены!» – он гулко захохотал, его булыжная физиономия сияла самодовольством.

– Сделай милость, замолчи, – сказал я. – Думать мешаешь.

С оскорбленным видом Сапкин отвернулся, а я в который раз подумал, что любой уважающий себя начальник давно бы выгнал его пинками. Однако наше начальство вынуждено Сапкина терпеть: он – родственник главного акционера, да ему и самому принадлежит изрядный пакет акций. Мне даже приходится делить с ним рабочий кабинет.

На моем левом запястье задрожал, забился браслет с телефоном. Я посмотрел: звонил наш генеральный директор – Колосов.

– Слушаю, Михаил Олегович! – сказал я.

– Валентин Юрьевич, пожалуйста, зайдите ко мне. Кажется, для вас появилось дело.

– Но я сейчас занят, изучаю конъюнктуру по целлюлозе. Через неделю надо выдать результат заказчику.

– Бог с ней, с целлюлозой! Оставьте это, приходите скорей.

Я закрыл на компьютере все окна и выбрался из-за стола. Сапкин покосился на меня, в глазах его сверкнула ненависть.

В нашей консалтинговой фирме больше двадцати сотрудников. Есть генеральный директор и финансовый, есть администратор и секретарша, одних аналитиков десять человек. Но среди этого десятка только двое – старик Шлейкин и я – настоящие мастера. Лишь наши прогнозы сбываются, лишь за них заказчики платят хорошие деньги. Собственно, вся лавочка под громким названием «Нева-Гранит-Консалтинг» держится на плечах деда Шлейкина и моих. Если мы с ним когда-нибудь ее покинем, она обанкротится в два счета.

Сапкин, который ненавидит всех на свете, ненавидит меня с особенной силой, потому что сознание чужого превосходства для него нестерпимо. Сам он демонстративно просиживает на работе до ночи, бесконечно роется в Интернете, что-то вычисляет, переписывает. И ноет, что занят больше всех.

– Иди покури, трудоголик! – сказал я, проходя мимо его стола.

Вслед мне донеслось матерное рычание.
Генеральный директор Колосов встретил меня с таким нетерпением, словно я добирался до его кабинета не пять минут, а несколько часов:

– Ну, наконец-то! Заходите, заходите скорей!

Он мой ровесник, – ему тоже пятьдесят два года, – и человек, в общем, неплохой. Достаточно умный и для того, чтобы понимать, кому обязан процветанием фирмы, и для того, чтобы при этом ненавязчиво играть роль мудрого шефа, который сам разбирается во всех делах, но не вмешивается в них, чтобы не сковывать инициативу подчиненных.

Сейчас он, всегда спокойный и уравновешенный, был необычно возбужден.

– Что-нибудь стряслось, Михаил Олегович? – спросил я.

– Стряслось... Имэйл от Акимова, он хочет с вами встретиться.


– Когда?

– Немедленно!

Тут я невольно присвистнул.

Несколько лет назад Валерий Акимов, – он уже тогда считался олигархом, правда, по российскому рейтингу богачей шел еще только в середине второго десятка, – обратился к нам с заказом. Это было само по себе необычно: миллиардер пожелал воспользоваться услугами небольшой, малоизвестной в то время консалтинговой конторы (потом мы узнали, что до нас он обращался в самые знаменитые фирмы и остался ими недоволен). Акимов хотел, чтобы мы спрогнозировали, в какую отрасль в нашем отечестве стоит вложить крупные деньги с тем, чтобы получить максимальную и скорую отдачу.

Задание было непростое. Наукоемкие производства, естественно, сразу исключались, хотя бы потому, что в России осталось слишком мало толковых инженеров и квалифицированных рабочих. Нужно было найти вариант извечного нашего бизнеса: добычи и несложной переработки какого-то природного сырья. Но здесь всё прибыльное – нефть, газ, лес, металлы – давным-давно поделили между собой главные семейства страны.

Словом, задачка выходила в духе русской сказки: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Однако я, со времен учебы в «Военмехе» и своей недолгой инженерской карьеры, именно такие задачки любил. Через полтора месяца я выдал ответ: калийные удобрения! Мои выкладки показали: в мире, вследствие истощения почв и роста населения, грядет бум спроса на такую продукцию, а на территории России – половина всех залежей калийных солей на планете. Конечно, у этих месторождений имелись свои владельцы, но их кланы в то время еще не могли сравниться по могуществу с нефтегазовыми, и я не сомневался, что они уступят решительному натиску. Я доказывал: калийные рудники с перерабатывающими заводами можно выкупить и расширить, будучи уверенным, что деньги вернутся с лихвой. Причем захватывать отрасль надо было немедленно, пока остальные олигархи не обратили на нее внимание.

И, как ни удивительно, Акимов тогда поверил безвестному аналитику, рискнул несколькими миллиардами! Сейчас его состояние удвоилось, он вошел в первую пятерку российских магнатов и диктует условия мировому калийному рынку.

– Вот здрасьте! – сказал я. – Столько лет он про нас не вспоминал, даже на наши поздравления с праздниками не отвечал, хороша благодарность, а тут вдруг ему приспичило! Кстати, он сам написал письмо?

– Нет, какой-то секретарь. – И Колосов протянул мне распечатку.

Я прочитал:

«Многоуважаемые господа! Я счастлив оттого, что мне выпала высокая честь обратиться к Вам с нижайшей просьбой! Мой шеф, Валерий Анатольевич Акимов, был бы сердечно признателен, если бы Ваш сотрудник, глубочайше уважаемый Валентин Юрьевич Орлов, нашел возможность ненадолго оторваться от своих, – несомненно, чрезвычайно важных, – текущих дел и посетить его в любое удобное для себя время, желательно – самое ближайшее, желательно – сегодня, для обсуждения некоторых вопросов. Степень Вашей любезности, а с ней и наша благодарность увеличатся неизмеримо, если визит достопочтеннейшего господина Орлова будет предуведомлен телефонным звонком, или имэйлом, или любым иным способом, который Вы, необъятно уважаемые господа, сочтете уместным и необременительным. С благоговейным нетерпением ожидаю ответа! С бесконечным уважением! С верой в будущее сотрудничество! Искренне Ваш! 3-й секретарь правления АО “Глобал-Калий СПб” Князев Сергей Иоаннович».

– А это не розыгрыш? – усомнился я. – Похоже на шутовство.

– Да, странноватое письмо. Но отправлено с официального адреса корпорации. Он, конечно, защищен.

Я всё еще разглядывал распечатку.

– Что вы об этом думаете? – осторожно спросил Колосов.

– Думаю, что он пассивный гомосексуалист.

– Кто?! – изумился Колосов.

– Этот Сергей Иоаннович Князев. Чересчур слащав.

Колосов поморщился:

– Знаете, Валентин Юрьевич, ваш юмор...

– Кажется вам пошловатым? Если хотите, чтобы он сделался тоньше, измените окружающую действительность.

– Я постараюсь, – пообещал Колосов. – А сейчас, пожалуйста, отправляйтесь к Акимову. Освобождаю вас от всех других заданий. Работу по целлюлозе доведет... – он сделал секундную паузу, как будто перебирал в уме кандидатуры, – ну, хотя бы Шлейкин. Поезжайте, поезжайте! Адрес знаете? Да, особняк на Моховой. А я сам свяжусь с этим Князевым, сообщу, что вы уже в пути.
Я забежал в кабинет взять куртку из стенного шкафа. Сапкин сразу насторожился:


– Уходишь?

Это еще одна милая черта моего коллеги: он следит за всем, что делается вокруг, искоса наблюдает за сотрудниками, прислушивается к разговорам. Похоже, он – со своим пакетом акций и дядей, главным акционером, – считает себя хозяином фирмы и тревожится, как бы кто-то по нерадивости или злому умыслу не нанес ущерба его и дядюшкиным дивидендам.

– Ухожу, – рассеянно ответил я, доставая куртку и шапку.


– Куда?

– Спецзадание! – попробовал я отшутиться, рассовывая по карманам нетбук, пачку сигарет, зажигалку.

– Какое спецзадание? – потребовал Сапкин отчета.

И тут я неожиданно для себя взорвался:

– Не твоего ума дело! Что ты вечно суешь нос, куда не просят!

– Ты-то больно умный! – проскрипел Сапкин. – Гляди, шею не сверни со своим умом!

– Лучше собственную шею побереги! – огрызнулся я и выскочил за дверь.

Если бы я мог представить, чем обернется в недалеком будущем наша перебранка! Но в тот момент я только подумал с раздражением, как надоел мне этот хам, как надоела вся служба в консалтинговой фирме. Я, человек уже не юный, с моими способностями, знаниями, житейским опытом, должен без конца перелопачивать биржевые индексы, газетные статьи, экономические сводки, напрягать мозг, улавливая в хаосе тысяч сообщений и миллионов цифр какие-то закономерности, которые появляются и тут же пропадают. Для чего? Для того, чтобы какие-то неизвестные мне богачи-заказчики стали еще на несколько процентов богаче? Для того, чтобы Игорю Сапкину и его дяде сожженные клетки моего мозга принесли очередной доход, из которого мне потом отщипнут жалкую долю? Нет, не зря Аристотель утверждал, что того, кто трудится по найму, нельзя считать свободным гражданином!

Беда заключалась в том, что мне просто некуда было деться. Я слишком хорошо помнил, какие мытарства претерпел, когда ушел из развалившейся оборонки и оставил свою инженерную специальность. За какие только работы я не хватался! Был и «челноком», и торговым агентом, и администратором в автосервисе. Даже попробовал начать собственный бизнес, но дело кончилось крахом. Знакомые тогда удивлялись: как это я, наделенный талантом быстро ориентироваться в запутанных ситуациях и прогнозировать ход событий, мог так оскандалиться? Я обычно отшучивался: мол, самый лучший штурман может оказаться никудышным капитаном. На самом-то деле просто-напросто выяснилось, что я лишен главного качества, необходимого бизнесмену в России, – умения расталкивать и затаптывать других людей. Но в этом, конечно, я старался никому не признаваться, чтобы чего доброго не подумали, будто хвастаюсь таким изъяном. Я ведь со своим бизнесом прогорел дотла. До того, что вынужден был отдать квартиру за долги и ради крыши над головой два года прослужить медбратом в психиатрической больнице, где и жил в подсобке.

После таких испытаний место аналитика в консалтинговой фирме явилось как спасение: чистый офис, приличный заработок. Умом я понимал, что ради этого стоит стерпеть всё – и утомительно однообразную службу, и даже тошнотворного Сапкина. Понимал, но ничего не мог с собой поделать. С каждым бессмысленно прожитым днем терпеть становилось труднее.

Тут я со злостью подумал об Акимове. За план действий по захвату калийной отрасли, мой великолепный план, сделавший его всемирным магнатом, он заплатил тогда сущие гроши, а чтобы к нему не приставали, оборвал все связи с нашей фирмой. Подонок!.. Сейчас он вдруг вспомнил обо мне. Похоже, у него появилась возможность наварить лишний миллиард, нужно нестандартное решение, а его собственные аналитики не знают, как подступиться к делу. И я, получив дурацкое письмо от его третьего секретаришки, должен мчаться на вызов, как дрессированная собачонка по свистку.

Эх, сорвать бы с Акимова настоящий гонорар, не на банковский счет нашей фирмы, а в мой собственный карман! Тысяч пятьдесят, нет – лучше сто. Потребности у меня скромные, и на такие деньги я смог бы, ни в чем себе не отказывая, прожить несколько лет. А за это время, глядишь, и другую работу подыскал бы. Да только кто мне такое позволит! По контракту с «Невой-Гранитом» я и копейки не мог взять с заказчика помимо кассы.
Офис нашей фирмы находится на пятнадцатом этаже одного из громадных, похожих на крепостные бастионы домов начала нынешнего века, вознесшихся над блочными коробками советской эпохи в районе Гражданки. Я спустился на лифте и вышел на улицу, в петербургский мутный февральский день. Сырой, холодный ветер хлестнул по лицу. Отворачиваясь от его порывов, я закурил сигарету и направился к станции метро.

Проспект, вдоль которого я шел, из конца в конец заполняла сверкающая разноцветным лаком автомобильная река. Для делового человека автомобиль – необходимейший атрибут престижа, марка и возраст его обозначают положение в иерархии. Но я давно выпал из числа деловых людей, престиж меня не слишком заботил, и в своих перемещениях по городу я старался машиной не пользоваться. Особенно тогда, когда предстояла поездка в центр: там, особенно в часы пик, легко попасть в «пробку», меня это раздражает.

Шел я быстро, уклоняясь от встречных прохожих и обгоняя тех, кто двигался со мной в одном направлении. Среди пешеходов тоже существует своя иерархия. Прежде всего, это наши русские старики и старухи (почти половина коренного населения – пенсионеры). Они шагают медленно, с отрешенными лицами. Когда-нибудь и я вольюсь в их поток, буду так же плестись, волоча ноги, от дешевого магазина к социальной аптеке. Но о неизбежном лучше не задумываться, да и случится это не завтра. Пока я еще отличаюсь от них, потому что все-таки моложе, потому что хорошо одет и у меня стремительная, упругая поступь человека, спешащего по делу. Я выделяюсь в стариковской массе, я здесь на высшей ступени.

Другая часть пешеходов – гастарбайтеры, «гостинцы», как их называют. Россия, безнадежно состарившаяся из-за низкой рождаемости, без них существовать не может. В былые времена, при Ельцине, при Путине, их все-таки было поменьше и среди них выделялись кавказцы. А после того, как мы, по официальной терминологии, «отсекли от здорового тела федерации мятежные регионы» и отступили на укрепленную линию екатерининской эпохи, кавказцев поубавилось, зато наши города стали быстро заполняться выходцами из Средней Азии и Китая.

Когда-то их резали в темных питерских переулках скинхеды. Потом, после того как «гостинцы» умножились числом и создали отряды самообороны, скинхеды забились по щелям. Но спокойствие в город не пришло: когда «гостинцев» стало совсем много, их молодежь начала охоту за теми, кто казался ей похож на скинхедов или на бывших скинхедов, и на улицах пошла еще большая, чем прежде, резня.

Некоторое спокойствие воцарилось лишь тогда, когда настало время телефонов с обязательными номерами и все мы превратились в ползающих на подсвеченном стекле муравьев, над которыми навис наблюдатель с лупой.
В вестибюле метро мелодично позванивала и вспыхивала огоньками автоматика турникетов, считывавшая с телефонов проходящих пассажиров их идентификацию. В углу, возле киосков теснилась стайка коричневолицых «гостинцев». Они, как видно, приехали совсем недавно и не имели еще телефонов даже с временными номерами. В метро они могли попасть только с сопровождающим, под его ответственность. Сейчас, наверное, этот сопровождающий пошел к начальнику станции – предъявить документы и получить разрешение. За происходящим исподлобья наблюдал сержант полиции, такой же «гостинец» с темным лицом, но уже полноправный гражданин России.

Я тоже шагнул в турникет, огоньки перемигнулись. Куда-то в компьютерные недра Главного управления безопасности улетел сигнал о том, что я собираюсь спуститься под землю на станции «Гражданский проспект». Улетел – и в ту же секунду, отразившись от электронной картотеки ГУБа, где за полвека с лишним моей жизни на меня не собралось, как я надеялся, ни малейшего компромата, вернулся и выскочил зеленым огоньком: «Проходи!» Как ни противна эта процедура, она всё же дает эффект: террористических актов в метро давно не случалось.

В вагоне мне удалось сесть. Не хотелось думать заранее о том, что меня ждет у Акимова, поэтому я достал нетбук и попытался читать новый ретро-детектив, который на днях скачал из интернет-библиотеки. Наверное, я выглядел нелепо с текстом, а не фильмом на маленьком экране. Кто теперь вообще читает, хотя бы ретро-детективы! Но для меня чтение – привычка, и оно меня успокаивает. Однако сейчас я не смог сосредоточиться над текстом. Течение мыслей, подобно лучу света, пойманному линзой, всё равно сходилось в одну жгучую точку: на кой черт я вдруг понадобился олигарху, да еще немедленно?

Тревожило что-то и кроме самого вызова, кроме поспешности. Я даже прикрыл глаза, просеивая, как положено аналитику, факты, слова, собственные ощущения. И наконец, поймал камешек на сите: дело в дурацком, балаганном тоне письма, составленного секретарем Князевым. За бьющим напоказ кривляньем скрывался какой-то смысл... Поезд несся в тоннеле, раскачиваясь и подвывая. Рядом со мной две женщины разговаривали на непонятном языке, наверное, по-таджикски или по-узбекски.

И тут я догадался! Ну, конечно: письмо же было отправлено, хоть и с защищенного адреса, но обыкновенной электронной почтой, его мог перехватить и прочитать кто угодно – конкуренты Акимова, налоговые сыщики, доброжелатели из ГУБа. Для внутренней секретной переписки столь мощная корпорация, как «Глобал-Калий», несомненно, использовала шифры. Но что там должны были сделать, посылая сообщение стороннему адресату открытым текстом? Если сообщение важное и важность надо как-то прикрыть от чужих глаз?.. Вот именно! Для непрошеного или просто случайного читателя письма карикатурный стиль секретаришки служил не бог весть какой, но всё же маскировкой: речь, мол, о пустяках.

От такой догадки у меня вконец испортилось настроение. Получалось, что меня ожидало намного более серьезное дело, чем я думал. А значит, и намного более неприятное. Слишком серьезные дела приятными не бывают.
Я доехал в метро до Невского проспекта. А дальше двинулся пешком, свернул на запруженную автомобилями набережную Фонтанки, припоминая всё, что мне известно о Валерии Акимове. Мы с ним виделись один-единственный раз: когда я завершил разработку планов по калию, он сам приехал за результатами, потому что не доверял никаким видам связи, и проговорил со мной полчаса. Я заметил тогда, что он нисколько не похож на олигархов из телевизионных сериалов. Там обычно их играют актеры-толстяки с громкими голосами и пронзительными взглядами. Акимов же был непропорционально худым и высоким, с маленькой головой, говорил негромко и при этом смотрел куда-то в сторону, мимо собеседника.

В России сплетнями о причудах олигархов и об их интимной жизни кормятся стаи журналистов, но этим вечно голодным хищникам Акимов давал немного пищи. Он появлялся на телеэкране исключительно в деловых новостях. Даже несколько лет назад, когда внезапно погибла его жена, актриса, прошли только скупые сообщения о трагическом несчастном случае, без всяких подробностей. И с тех пор молва не связывала его, человека далеко не старого (сейчас-то всего сорок восемь лет), ни с одной женщиной. Он не был замешан ни в каких скандалах. Его взрослая дочь ни разу не попала в светскую хронику. О ней было известно лишь то, что, в отличие от разгульных отпрысков остальных сверхбогачей, это серьезная девушка, занятая научной работой.

К тому же, Акимов – единственный олигарх, обосновавшийся не в Москве, а в Питере, и разместивший штаб-квартиру компании не в помпезном небоскребе, а в скромном особняке на тихой Моховой улице. Я шагал по ней и думал о том, как давно здесь не был. Я вообще не люблю бывать в центре Петербурга. Как раз потому, что в юности, в прошлом веке, слишком этот город любил. Он казался не просто прекрасным: своей гармонией, слитностью царственных зданий с простором невской воды и неба он внушал надежду на гармонию самой жизни.

Высший миг торжества был двадцатого августа 1991-го, когда я, мальчишка, студент, плыл капелькой в океане трехсоттысячного демократического митинга, переполнявшего Дворцовую площадь. Помню вдохновенные лица вокруг, трехцветные российские знамена, самодельные транспаранты с зачеркнутой свастикой. Помню, как, словно в стремительном взлете, мне не хватало дыхания от чувства гордости за принадлежность к этому народу и этому городу. Прекрасно помню, хоть давно стараюсь не вспоминать. Слишком быстро погас тот солнечный день, слишком быстро исчезли прекрасные лица, одушевлявшие для меня мой город. Кто уехал, кто состарился и обессилел, кто умер в безысходности. Совсем другие люди заполнили петербургские улицы. Совсем, совсем другие, причем цвет их кожи и разрез глаз тут не имели никакого значения. А значит, мой прежний город перестал существовать. Он канул в небытие, и подновленные, разукрашенные дворцы остались на своих местах не больше, чем фальшивыми декорациями.

Поэтому я уже почти равнодушно наблюдал, как год за годом невскую панораму и старинные улицы всё больше уродуют безобразные стеклобетонные коробки, воздвигаемые новыми хозяевами жизни. Да, мерзко было видеть, как нелюди, убившие мой город, глумятся над его трупом. Но труп всё равно не воскресишь.
Я остановился у тяжелых дверей со скромной табличкой «АО “Глобал-Калий СПб”», прямо под глазком телекамеры, и стал дожидаться, пока охрана увидит меня и спросит, кто я такой. Но меня ни о чем не спросили. Огромная дверь мягко приоткрылась, и чуть искаженный динамиком мужской голос произнес: «Господин Орлов, заходите!»

Я вошел. Молодой охранник (русский, а не «гостинец», что само по себе свидетельствовало о богатстве фирмы) привстал из-за своего пульта, поклонился мне и сказал: «Прошу вас, третий этаж, налево». Я молча поблагодарил его кивком. На лестничной площадке второго этажа мне пришлось миновать пост еще одного плечистого парня. А на площадке третьего сидел уже человек постарше, видимо начальник охраны, который проводил меня по слабо освещенному коридору до дверей кабинета: «Заходите. Шеф извещен, что вы прибыли». И я шагнул навстречу своей судьбе...

После полутьмы коридора меня даже ослепил резкий, бестеневой свет «небесного потолка». Акимов не просто поднялся, а вышел из-за стола, пожал мне руку, пригласил: «Садитесь, Валентин Юрьевич!» – и только после этого вернулся на свое место.

За прошедшие несколько лет он сильно постарел: черты лица заострились, прорезались морщинки, взгляд светлых глаз стал не просто рассеянным, а усталым, в коротко остриженных волосах поблескивала седина. Облик его опять не вязался с расхожим представлением о богачах, которые живут, не зная болезней и старости, потому что к их услугам вся мощь сверхдорогой современной медицины с ее генной инженерией и стволовыми клетками.

Я опустился в кресло у стола, оглядел кабинет: никакой роскоши, строгая деловая обстановка. На стене – большая фотография красивой женщины с ослепительной улыбкой, наверное, погибшей жены Акимова. Взглянул машинально вверх: там парила на тонкой нити модель какого-то старинного самолета – биплана с многочисленными стойками между верхним и нижним крыльями, большим двухлопастным пропеллером и открытой кабиной пилота с прозрачным ветровым щитком. На фоне «небесного потолка» – экрана, показывавшего сейчас ярко-голубое небо с плывущими перистыми облаками, – казалось, что самолет действительно летит.

– Давненько мы с вами не виделись, Валентин Юрьевич, – сказал Акимов.

Ответить мне было нечего, и я лишь слегка развел руками: что, мол, поделаешь.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

перейти в каталог файлов


связь с админом