Главная страница
qrcode

Академия медицинских наук СССР


НазваниеАкадемия медицинских наук СССР
АнкорVtoraya signalnaya sistema i ee fiziologicheski.
Дата23.10.2017
Размер2.14 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаVtoraya signalnaya sistema i ee fiziologicheski...doc
ТипКнига
#44117
страница1 из 17
Каталогtopic39989463_28028344

С этим файлом связано 2 файл(ов). Среди них: _Поршнев Б.Ф., Борьба за троглодитов.doc, Vtoraya signalnaya sistema i ee fiziologicheski...doc, Поршнев Б.Ф., Социальная психология и история.doc.
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

АКАДЕМИЯ МЕДИЦИНСКИХ НАУК СССР

Г. А. ШИЧКО






СИСТЕМА и

ЕЁ





ВТОРАЯ

ФИЗИОЛОГИ­ЧЕСКИЕ МЕХАНИЗМЫ






(Вторая сигнальная система и рефлекторная деятельность)








ИЗДАТЕЛЬСТВО «МЕДИЦИНА» ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 19 69

УДК 612.821.6

Ш и ч к о Г. А. Вторая сигнальная система и ее физиологические меха­низмы (Вторая сигнальная система и рефлекторная деятельность). 1969.

Книга посвящена вопросу о влиянии с помощью слова на корковое представительство безусловного рефлекса (КПР).

Первая глава является теоретической, в ней подвергнут критике психо- специфизм, показано значение материалистического монизма для правиль­ного изучения речевой системы, рассмотрено понимание И. П. Павловым этой системы и т. п.

Вторая глава — методическая. В этой главе представлены классификация и описание основных методов, методик и приемов изучения второй сигналь­ной системы и ее взаимодействия с первой.

. В третьей главе предпринята попытка понять нейрофункциональное строе­ние коркового представительства" безусловного рефлекса и механизм без­условно- и условно рефлекторной деятельности.

Четвертая и пятая главы содержат экспериментальный материал, по­лученный при изучении различных воздействий посредством слова на КГТР. Показано, что путем воздействия иа вторую сигнальную систему можно ока­зывать заметное влияние на протекание безусловных рефлексов, вырабаты­вать условные рефлексы первого и высоких порядков, производить переделку енгиальиого значения раздражителей, вызывать угасание условных рефлек­сов и т. п. Здесь же затронут вопрос о произвольных и непроизвольных ре­акциях, описаны и проанализированы факты подчинения работы слюнной железы волевому контролю, показана возможность выработки условного рефлекса при использовании в качестве подкрепления произвольно- вызы­ваемой слюнной реакции.

Шестая глава посвящена таким теоретически и практически важным воп­росам, как внушаемость, внушение и гипноз. Здесь доказана возможность разработки объективной методики определения внушаемости с точной коли­чественной индикацией ее, приведены результаты сравнительной ^оценки не­которых вариантов внушений и установлена зависимость эффективности вну­шений от вызываемых ими у обследуемого представлений. Описан новый, очень простой способ гипнотизации, при котором гипнотическое состояние вызывается с помощью инструкции.

Много места и внимания в книге уделено выяснению физиологических Механизмов различных воздействий через вторую сигнальную систему на рефлекторную деятельность.

Монография представляет интерес для физиологов, психологов, психи­атров, педагогов, философов и специалистов других областей знания, инте­ресующихся работой головного мозга.

Книга содержит 48 рисунков, 27 таблиц и библиографию, включающую 315 названий работ.

ИЗДАНИЕ ОДОБРЕНО И РЕКОМЕНДОВАНО К ПЕЧАТИ РЕДАКЦИОННО-ИЗДАТЕЛЬСКИМ СОВЕТОМ ПРИ АКАДЕМИИ МЕДИЦИНСКИХ НАУК СССР.

5-3-1

69

ВВЕДЕНИЕ

Человек является самым сложным и трудным объектом на­учного познания. Как объект физиологического изучения он, с одной стороны, ограничивает возможности экспериментирова­ния, поскольку обязывает перед порогом лаборатории оставить все, что способно как-либо повредить ему; с другой стороны, позволяет получать многие важные и интересные данные, ко­торые недоступны исследователю, занимающемуся нервной дея­тельностью животных. Прав был А. Ф. Самойлов (1925), ут­верждая, что «.. .человеческий организм нередко представляет собою лучший, более удобный, скорее к цели ведущий объект; в делом же ряде случаев он представляет собою исключитель­ный объект, который не может быть заменен никаким другим животным» И этот «исключительный объект», к сожалению, пока не привлек к себе достойного внимания физиологов! Осо­бенно слабо изучена вторая сигнальная система, без правиль­ного и достаточно глубокого понимания которой нельзя на­деяться на достижение значительных успехов в области выс­шей нервной деятельности человека. Правда, в последние годы интерес к вопросу о второй сигнальной системе несколько воз­рос, о чем свидетельствует выход в свет монографий Н. Н. Трау- готт (1957), Н. Н. Трауготт, Л. Я. Балонова и А. Е. Личко (1957), М. М. Кольцовой (1958 и 1967), Ю. М. Пратусевича (1960 и 1964), 3. И. Бирюковой (1961), И. А. Кулака (1962) и некоторых других.

Наши знания о второй сигнальной системе более чем скромны. Мы пока не располагаем научным определением по­нятия «вторая сигнальная система», наши представления об этой системе подчас поверхностны и разноречивы, нам почти не известны механизмы ее работы и взаимодействия с первой сигнальной системой. Учитывая это, мы решили предпринять попытку обобщить некоторые основные литературные и собст­венные данные в книге «Вторая сигнальная система и ее физио­логические механизмы». Однако уже первые шаги в указанном

1 А. Ф. Самойлов. Избранные статьи и речи. М.—Л., 1946, стр. 175— направлении показали, что достаточно подробное освещение темы сделает объем работы очень большим. Вместе с этим нельзя было идти на беглое изложение материала, поскольку в таком случае получилась бы не научная, а научно-популярная книга. Эти соображения заставили разделить тему на две ча­сти и одну из них назвать — «Вторая сигнальная система и реф­лекторная деятельность», а другую — «Вторая сигнальная си­стема и познавательная деятельность». Рассмотрению первой части посвящена настоящая монография, которая вместе с под­готавливаемой к печати второй работой должна охватить в об­щем виде основные вопросы физиологии словесной системы. В связи с таким планом было признано целесообразным более подробно, чем требует содержание предлагаемой книги, остано­виться на теоретических и методических вопросах с тем, чтобы в дальнейшем особо не разбирать их. Указанным вопросам по­священы первые две главы.

Павловская школа установила, что в коре больших полуша­рий имеется корковое представительство безусловных рефлек­сов. Это явилось одним из крупнейших приобретений физиоло­гии, позволившим в общих чертах понять механизм образова­ния условных рефлексов и открывшим возможность выявления механизма действия словесных раздражителей на непроизволь­ную деятельность организма. В связи с этим в третьей главе подробно рассматриваются вопросы о корковом предствитель- стве безусловного рефлекса и о механизмах безусловно- и ус- ловнорефлекторной деятельности.

Вторая сигнальная система хорошо связана с первой, бла­годаря чему с помощью слова можно изменять функциональное состояние различных участков коры больших полушарий, в том числе нервных клеток, образующих корковое представительство безусловного рефлекса. Вопрос об этом влиянии — один из важ­нейших вопросов нейрофизиологии, в его успешном разрешении заинтересованы клиника и воспитательные учреждения. Между тем он пока слабо экспериментально разработан. Ему посвя­щены три последние главы. В первой из них рассматриваются простые, во второй и третьей—сложные формы воздействия с помощью слова на корковое представительство безусловного рефлекса.

При описании различных явлений предпринимались попытки понять их физиологический механизм. Насколько это удалось — со стороны виднее. Трудно сомневаться в том, что вниматель­ный взгляд читателя обнаружит не один недостаток в предла­гаемой ему книге. Извещение об этих недостатках с благодар­ностью будут приняты и учтены автором.

НЕКОТОРЫЕ

ВОПРОСЫ

ТЕОРИИ

<

со

<

с;

I

История науки убедительно показывает, что естествоиспы­татели не могут обойтись без философии, что они вынуждены осознанно или стихийно прибегать к ней при выборе путей под­хода к решению задачи исследования, при сборе фактического материала и, особенно, при обобщении его. Нейтральные, «чи­сто научные» позиции не существуют; поэтому ученые, пытаю­щиеся стоять на таких позициях, тешат себя иллюзией.

Одной из важнейших предпосылок успешной научно-экспе­риментальной работы является правильное теоретическое пони­мание, хотя бы в первом приближении, вопроса, подлежащего изучению. При отсутствии такого понимания эксперименталь­ное исследование может быть несознательным и случайным, а успех его весьма скромным. Отправным пунктом исследова­ния обычно являются собственные или почерпнутые из каких- либо источников данные, стимулирующие появление в голове воспринимающего субъекта проблемного вопроса, в связи с ко­торым формируется ориентировочная гипотеза, устанавливается цель исследования, создается план ее достижения, а затем осу­ществляется экспериментальная работа. Полученный фактиче­ский материал анализируется и сопоставляется с ориентировоч­ной гипотезой, при этом она может оказаться в основном или частично правильной или целиком неверной. В зависимости от цели и результата исследование может ограничиться проделан­ной работой или продолжаться далее. Восприятие стимули­рующего материала, содержание проблемного вопроса, щель исследования, план достижения ее и особенно гипотеза и o{jg6- щение полученных экспериментальных данных требуют теоре­тического мышления; последнее же существенно зависит от мировоззрения. Только материалистическое мировоззрение от­крывает широкие возможности для успешного познания объек­тивной действительности, ибо его основное требование — видеть и отображать реальный мир таким, каким он является на самом деле. История сохранила много фактов, которые пока­зывают, что материализм позволяет с наибольшим эффектом

f- осуществлять анализ и обобщение знаний и, даже на основе весьма ограниченного материала, делать крупные открытия. На­пример, идея о законе сохранения материи была высказана еще древними философами {Демокрит, Эпикур, Лукреций Кар и др.). Так, Лукреций в св&ей знаменитой поэме писал:

«.. .Словом, не гибнет ничто, как будто совсем погибая,

Так как природа всегда возрождает одно из другого.

И ничему не дает без смерти другого родиться»

Левкипп и Демокрит выдвинули мысль о существовании мельчайших тел, находящихся в вечном движении,— атомов, определенные сочетания которых создают «вещный мир». Демо­криту принадлежит догадка о существовании микробов. Подоб-- ных примеров можно привести очень много.

Материализм позволяет систематически и непрерывно при­обретать достоверные знания не только о природе, человеке и его психике, но и о закономерностях развития общества. Он стремится возможно полнее и правильнее познать объективную действительность. Такая же цель стоит и- перед наукой. В пра­вильном познании законов природы и особенно человеческого общества заинтересован народ. Отсюда видно, что интересы ма­териализма, науки и народа совпадают; следовательно, союз их закономерен и нерасторжим.

Религия искаженно отображает действительность и всегда обслуживала реакционные силы общества. Она уже давно, осо­бенно в наш век атома и космических полетов, стала анахро­низмом, поскольку отстаивает нелепые взгляды, сложившиеся в невежественной голове дикаря. Эти взгляды на заре челове­чества появились закономерно — они были первой попыткой познания окружающего мира. Однако крайне ограниченные сведения об объективной действительности позволили нашим далеким предкам выработать фантастические представления, представления о сверхъестественном. В основе современной ре­лигий лежит анимизм первобытного человека.

Идеализм —та же религия, но облеченная в наукообраз­ную форму, он является троянским конем духовенства в науке. Идеализм враждебен естествознанию. Почти все знания, ко­торыми располагает человечество, были приобретены материа­листами. Тот факт, что некоторые идеалисты (Пифагор, Декарт, Лейбниц, Шеррингтон и др.) внесли значительный вклад в на­уку, объясняется отнюдь не тем, что они придерживались идеа­листического мировоззрения,— напротив, тем, что они изменяли ему. Следует заметить, что «чистых», действительно последова­тельных идеалистов и верующих не было и быть не может, что объясняется особенностями человеческого познания.

Религия и идеализм в связи с бурным развитием естество­знания вынуждены перестраиваться и придумывать новые взгляды и новые приемы защиты старых представлений о сверхъ­естественной душе. Одним из значительных успехов идеалистов явилось «открытие» ими в середине прошлого века так назы­ваемой психофизиологической проблемы, с помощью которой они искусственно разорвали единую функцию головного мозга на нечто низшее — физиологическое и высшую надстройку — психическое. Психика, которую материализм издавна признавал деятельностью мозга, оказалась оторванной от своего матери­ального субстрата, между ними насильно вогнали физиологиче­ское. Эта хитроумная вербальная операция принесла идеали­стам и богословам не одну выгоду. Она втянула ученых в много­летний пустой спор о сущности психического и физиологического, о взаимоотношении между ними и т. п. Вместе с тем благодаря ей почитатели сверхъестественного, смогли хорошо замаскиро­вать библейскую душу, настолько хорошо, что даже некоторые советские ученые, считающие себя правоверными диалектиче­скими материалистами, не видят ее. Психофизиологическая проблема позволила естествоиспытателям-идеалистам прово* дить борьбу за сверхъестественное тайно, под видом борьбы за научную истину, за признание двух , родов явлений — психиче­ского и физиологического. С помощью этой проблемы идеали­сты получили возможность незаметно подводить читателя к признанию души. Достаточно ознакомиться с работами таких идеалистов, как Г. Струве (1870), А. Смирнов (1877), В. Вундт (1894) и Г. Челпанов (1907), чтобы убедиться в этом.

Всех сторонников представления о наличии психического и физиологического рядов явлений объединяет тенденция рассмат­ривать психическое как нечто особенное, специфически отли­чающееся от физиологической деятельности головного мозга; однако, как правильно заметил И. П. Павлов, за утверждением «.. .своеобразности психических явлений... чувствуется, не­смотря на все научно приличные оговорки, все тот же дуализм с анимизмом...»1. Взгляд, согласно которому признается некая специфичность психйческого, делающая последнее качественно отличным от физиологической деятельности мозга, имеет широ­кое распространение. Сторонники этого взгляда не только упорно отстаивают свои ложные позиции, но и выступают, явно или тайно, против материалистического монизма. Учитывая ска­занное, можно говорить о психоспецифизме как об одном из неправильных течений в философии.

Сочетание психоспецифизма с идеализмом — нормальное яв­ление, ибо они — разные варианты одного мировоззрения. Что же касается материализма и психоспецифизма, то связь между ними может быть только искусственной, и если материалист разделяет взгляды психоспецифизма, то это свидетельствует о его непоследовательности и колебании между двумя основ- нымй философскими направлениями.

Психоспецифизм является одним из серьезных препятствий на пути успешного изучения высшей нервной (психической) дея­тельности. Если строго придерживаться его позиций, то следует при изучении психических явлений искать его физиологический коррелят, а при изучении функций больших полушарий — зани­маться поиском соответствующей им психической надстройки. Однако в связи с тем, что нельзя найти несуществующее, психо- специфисты экспериментальному обоснованию своих взглядов предпочитают декларативные утверждения вроде следующих: «Высшая нервная деятельность есть материальная, физиологи­ческая основа психической деятельности», «вторая сигнальная система — материальная, физиологическая основа мышления», «временная связь — материальная, физиологическая основа ас­социации» и т. п. Однако никто из психоспецифистов не пока­зал различие между так называемыми физиологическими осно­вами и психической надстройкой над ними. Некоторые психо- специфисты настолько уверовали в реальность существования качественно различных рядов явлений — психического и физио­логического, что сочли нужным рекомендовать создание особой науки, основной задачей которой, по их мнению, должно быть изучение взаимосвязи психического и физиологического. Так, советский психолог С. Л. Рубинштейн (1948) предложил разра­ботать психофизиологию как пограничную область между пси­хологией и физиологией, которая, по замыслу автора, должна заниматься изучением взаимосвязи и переходов между психиче­ским и физиологическим.

Старые психоспецифисты (А, Смирнов, Г. Челпанов и др.) использовали выдуманную ими психофизиологическую проб­лему для маскировки библейской души и для борьбы с мате­риализмом, который они объявили метафизикой, ненаучной тео­рией и т. п. Они хорошо понимали, что за признанием психики нефизиологической деятельностью скрывается душа, причем разговор о взаимосвязи физиологического и психического, о за­висимости второго от первого и т. п. в таком случае не может служить ее опровержением. Например, Г. Струве (1870) ут­верждал, что можно доказывать наличие соединения физиоло­гического процесса с соответственным психическим процессом, можно доказывать обусловленность психических действий фи­зиологическими отправлениями, но все это не дает никакого права отрицать самостоятельное существование души. Идеалист А. Смирнов (1877) утверждал, что в признании двух связанных между собой родов явлений — физиологического и психиче­ского— нет ни тени материалистического взгляда на психиче­скую жизнь, что его не отвергает ни один психолог, каким бы рьяным спиритуалистом он ни был.

Последовательное развитие мысли о «своеобразности пси­хического» неизбежно приводит к допущению существования души. Это хорошо иллюстрирует работа Г. Челпанова «Мозг и душа» (Киев, 1907), основными положениями которой яв­ляются следующие: 1) психическая деятельность не есть фи­зиологическая деятельность мозга; 2) психическое не есть дви­жение материи; 3) мозг не является материальным субстратом психических явлений, а последние не есть функция мозга;

  1. большие полушария являются орудием сознания и воли и

  2. источником психической деятельности служит не материя, а нечто другое. (Этим другим, каждому понятно, может быть только душа.)

К сожалению, на страницах нашей научной и научно-попу­лярной литературы нередко высказываются взгляды психоспе­цифизма. Правда, советские психоспецифисты не приходят к признанию души, поскольку не отличаются последователь­ностью, но они вынуждены блуждать в противоречиях. Приве­дем некоторые высказывания из книги Н. П. Антонова «Проис­хождение и сущность сознания» (Иваново, 1959): 1) «Физиоло­гическую основу психического процесса отражения у животных, имеющих нервную систему, составляет образование условного рефлекса, а психика выступает как его свойство»; 2) «Современ­ная павловская физиология в'ысшей нервной деятельности прочно установила, что психика есть не что иное, как только свойство условной временной связи, возникающей в коре и проявляю­щейся в виде таких форм поведения, как навык, интеллект, и того или иного психического процесса...»; 3) «.. .психика вы­ступает как функция центральной нервной системы — мозга, как ее свойство»; 4) «В высшей нервной деятельности психиче­ское и физиологическое действительно выступают как две сто­роны единого процесса — отражательной деятельности мозга. Физиологическое, как материальная основа, а психическое, как его результат — субъективный идеальный образ...»; 5) «Законы высшей нервной деятельности действительно есть основа пси­хики...» (стр. 18, 106, 18, 288 и 321). Приведенные положения, взятые из одной книги, противоречивы, их объединяет только одно — тенденция изобразить психику как нечто особенное, не являющееся физиологической деятельностью. В первом положе­нии автор признал психику свойством условного рефлекса, во втором — свойством условной временной связи, в третьем — свойством мозга. Диалектический материализм, от имени кото­рого выступает Н. П. Антонов, всегда считал психику свойством мозга, а не его деятельности. Далее—в первом положении автор признает основой психики «образование условного рефлекса», а в пятом — законы высшей нервной деятельности;

в третьем — он считает психику функцией мозга, а в четвер­том — одной из сторон высшей нервной деятельности и резуль­татом физиологического.

В последние годы с большой энергией и изобретательностью начал проводить борьбу за психоспецифизм В. В. Орлов (1960, 1966, и др.), который, как заставляют думать его работы, по­ставил перед собой задачу — любым способом, даже ценой конфликта с фактами и логикой, доказать, что психическое ка­чественно отличается от физиологического, что оно есть некая надстройка над высшей нервной деятельностью. Автор в своих работах говорит о высшей нервной деятельности как основе психики, о физиологическом — как посреднике между психикой и действительностью, о' физиологической и психической сторо­нах высшей нервной деятельности, о физиологическом и психи­ческом отражении, о физиологической и психической функциях, о двух уровнях обработки информации — физиологическом и психическом и т. п. Даже этот простой перечень некоторых во­просов, затронутых автором, позволяет составить представление ■о его взглядах.

Старые психоспецифисты открыто выступали против мате­риализма, их советские сторонники, наоборот, выдают себя за защитников материализма, они любят ссылаться на В. И. Ле­нина, И. М. Сеченова, И. П. Павлова и на некоторые другие признанные авторитеты как на своих союзников и предшест­венников. Однако эти ссылки не выдерживают критики.

В. И. Леиин в работе «Материализм и эмпириокритицизм» рассматривал психическую деятельность как фуйкцию мозга, а материальным субстратом ее он считал мозг, а не его дея­тельность. В. И. Ленин никогда не говорил о физиологическом и психическом рядах явлений, об их единстве, о физиологиче­ских основах психического. Он в «Материализме и эмпириокри­тицизме» приводит любопытную цитату из книги Э. Геккеля «Чудеса жизни», в которой сопоставляются монистическая и дуалистическая теории познания. Приведем одно из сопостав­лений: «Познание есть физиологическое явление; анатомиче­ский орган есть мозг» (монистическая теория) и «Познание не есть физиологическое явление, а процесс чисто духовный» (дуа­листическая теория) В.-И. Ленин был согласен с такой харак­теристикой монистической и дуалистической теорий.

И. М. Сеченов вел борьбу с психоспецифистами и назвал их «обособителями психического». Он выступил против стремления психоспецифистов разорвать на части единое целое, вырвать из него середину, обособить.ее и противопоставить остальному как «психическое» «материальному». Этот разрыв И. М. Сече­нов назвал противоестественной операцией, а поиски психоспе- цифистов «как бы склеить разорванное» ими целое — логиче­скими увертками, способными удовлетворить только спекуля­тивный ум. Он писал: «В мысли же о родственности нервных и психических процессов все эти факты содержатся, наоборот, как часть в целом»

И. П. Павлов рассматривал психическую деятельность как физиологическую деятельность мозга и такую точку зрения при­знал монистической. Противоположный взгляд он объявил дуа­листическим. Так, на одной из «сред» ученый заявил: «До ка­кой степени все-таки это дуализм — отличение психического от физиологического!»1. Он считал важнейшей современной науч­ной задачей — слитие, отождествление физиологического с пси­хологическим 1.

«Материалистическое устранение «дуализма духа и тела» (т. е. материалистический монизм) состоит в том,— писал В. И. Ленин,— что дух не существует независимо от тела, что дух есть вторичное, функция мозга, отражение внешнего мира» 2.

Не только дух есть функция, но таковой является деятель­ность любого органа, а всякая функция, какой бы сложной она ни была, есть физиологическое. Понятие «физиологическое» шире по объему понятия «психическое»; первое из них родовое, второе — видовое. Считать целое «физиологической, материаль­ной основой» его составной части, по меньшей мере, странно. Здесь же заметим, что термины «физиологическое» и «физиоло­гическая деятельность» не имеют научной ценности — оии вы­годны психоспецифистам, поскольку позволяют производить вербальную операцию отрыва психики от мозга. Эти термины используются преимущественно в случае обсуждения так назы­ваемой психофизиологической проблемы. При рассмотрении других физиологических вопросов применяются термины «дея­тельность», «функция» или «работа». Такие выражения, как, например, «физиологическая деятельность сердца (двуглавой мышцы, желудка и т. п.)», не только неблагозвучны, но и не­грамотны. Термин «физиологическое» охватывает всю совокуп­ность функций организма, термин же «психическое» обозначает незначительную часть физиологического — высшую нервную дея­тельность. Значит, различие между физиологическим и психиче­ским состоит в том, что второе является частью первого; поэтому выражение «физиологическая (материальная) основа психиче­ской деятельности» в такой же мере абсурдно, как и выражение «физиологическая (материальная) основа сердечной (мышечной, желудочной и т. п.) деятельности».

Психоспецифисты утверждают, будто признание психиче­ского физиологической деятельностью мозга ведет к отрицанию или уничтожению психологии. Однако в действительности такое признание никакого отношения не имеет к вопросу о самостоя­тельном существовании психологии. Психология — важная и нужная наука; значение ее для общества огромно, успехи, осо­бенно последних лет, велики; поэтому трудно не признать на­ивным и пустым разговор о том, что кто-то собирается уничто­жить или даже уничтожает эту науку.

Деятельность головного мозга является объектом исследова­ния многих наук: философии, психологии, физиологии, биохи­мии, психиатрии, педагогики и др. Цели, задачи, методы, мето­дики и приемы исследования этих наук различны; поэтому одна из них не может подменить другую, В особом взаимоотношении находятся первые четыре науки. Философия устанавливает наи­более общие законы работы мозга, связанные главным образом с вопросом познания человеком объективной действительности. Психология подробнее, глубже и шире изучает психическое и стремится вскрыть более конкретные закономерности его. Она интересуется также и механизмами работы мозга, однако под­робное изучение их не составляет ее специальную цель. Физио­логия высшей нервной деятельности еще глубже и полнее ис­следует психическое, причем ее важнейшая задача — раскрытие механизма работы мозга.

Наиболее глубоко проникает в деятельность мозга биохимия, изучающая его на молекулярном уровне. Психоспецифисты вме­сто того, чтобы выяснить действительное положение психологии и физиологии, посмотреть, что и как изучает каждая из них, в те­чение столетия гадают о том, что они должны изучать и как следует провести между ними демаркационную линию. И чего только не выдумывалось!

Психология прочно стоит и занимает столь значительное место в системе знаний, *гго совершенно не нуждается в за­щитниках, тем более таких, которые используют фальшивое оружие. Если она действительно в чем-либо и нуждается, то прежде всего в полном разрыве с психоспецифизмом. Лучший судья в научном споре — факт. Хотелось бы, чтобы психоспе­цифисты представили этому беспристрастному судье свои взгляды и внимательно выслушали его приговор. Пусть они, например, экспериментально покажут разницу между времен­ной связью и «психической надстройкой» над нею—-ассоциа­цией, Или пусть попробуют указать «физиологические, мате­риальные основы» и «психическую надстройку» в случаях появ­ления психического при раздражении электрическим током коры больших полушарий мозга человека. Такие задачи для них непосильны; поэтому они анализу конкретных фактов пред­почитают хитроумные вербальные упражнения.

Психоспецифисты за свое вековое существование издали горы работ, однако пока не привели ни одного достоверного факта в пользу правильности своих взглядов. Подход к пони­манию мозга с позиций психоспецифизма решительно ничего позитивного не дал, но принес большую теоретическую пута­ницу и задерживает развитие наших знаний о психической дея­тельности. Только материалистический монизм открывает ши­рокие возможности для экспериментального изучения и теоре­тического понимания работы мозга, ибо сам он вырос на фактах, покоится на них и живет ими. Те грандиозные успехи в области изучения деятельности мозга, которых добились И. М. Сеченов и И. П. Павлов,— закономерный результат уме­лого и -последовательного использования материалистического монизма.

Важной предпосылкой успешной научно-экспериментальной работы наряду с общей, философской теорией являются част­ные теории и отдельные теоретические взгляды. Одной из при­чин слабой разработки некоторых вопросов высшей нервной деятельности человека является отсутствие четкого теоретиче­ского понимания, подчас даже^в первом приближении, этих во­просов. Особенно слабо разработан вопрос о второй сигналь­ной системе. Одним из следствий этого явилось то, что назван­ная система превращена как бы в универсальный ключ, с помощью которого нередко закрывают, именно закрывают, различные неясные факты, полученные при изучении нервной деятельности человека. Так, если у испытуемого не удалось обра­зовать условный рефлекс, то обычно вместо серьезного выясне­ния причин этого утверждают, что рефлекс заторможен второй сигнальной системой. Если медленно протекает угашение услов­ной реакции, то и в данном случае вина адресуется к речевой системе и т. п. Например, многие авторы при использовании методики речевого подкрепления объясняют факт отсутствия или недостаточной стойкости двигательных реакций «тормозя­щим влиянием со стороны второй сигнальной системы» (С. С. Смайльс, 1959; О. М. Гриндель, Б. Г. Спирин, I960, и др.).

При ознакомлении с литературой трудно не обратить вни­мание на тенденцию некоторых авторов применять термин «вто­рая сигнальная система» с таким добавлением: «в ее взаимо­действии с первой». Это добавление гарантирует от упрека в отрыве одной сигнальной системы от другой. Наличие тесной связи между сигнальными системами — банальная истина, по­этому нет объективной необходимости постоянно подчеркивать эту связь и нет оснований для опасения употреблять понятие «вторая сигнальная система» изолированно от понятия «первая сигнальная система». Если придерживаться иной точки зрения и быть последовательным, то нужно избегать изолированного употребления и таких понятий, как «кора головного мозга», «высшая нервная деятельность» и т. п., поскольку кора полу­шарий связана с нижележащими отделами мозга, высшая нерв­ная деятельность— с низшей и т. п.

Живой организм по отношению к окружающему его высту­пает в качестве единого целого, в качестве отдельной самостоя­тельной системы, все составные части которой тесно связаны между собой и находятся во взаимодействии. Однако каждая из этих частей, с одной стороны, является компонентом целого, с другой,— самостоятельной единицей по отношению ко всему остальному и т. д. Например, нервная система по отношению к организму представляет собой часть целого, центральная нервная система по отношению к нервной системе есть как бы часть второго порядка, головной мозг по отношению к цент­ральной нервной системе — часть третьего порядка и т. д. По­добное соотношение наблюдается и между функциями орга­низма. При изучении отдельного оно дифференцируется на составные части, исследование последних приводит к новой диф­ференциации и т. д. Расчленение в процессе познания целого на части фиксируется с помощью языка, что Нередко способ­ствует дальнейшему, более глубокому изучению выделенного. Так, И. П. Павлов в процессе ознакомления с вышей нервной деятельностью человека увидел, что она состоит из двух каче­ственно отличающихся частей, одну из .которых он назвал «пер­вой сигнальной системой», другую — «второй сигнальной систе­мой». Эти системы являются объективной реальностью, каждая из них обладает существенными особенностями; поэтому трудно присоединиться к мнению А. Н. Кабанова (1960) о том, что их выделение искусственно.

Большие разногласия существуют по вопросу о том, что представляет собой вторая сигнальная система. Одни авторы считают. речевую систему физиологической или материальной основой речи (Ю. П. Фролов, 1949, и др.), вторые — физиологи­ческой или материальной основой мышления (Е. И. Бойко, 1952; Н. П. Пипуныров, 1954, и Др.), третьи — физиологической или материальной основой речи и мышления (А. Спиркин, 1951, и др.), четвертые — физиологической или материальной основой высшей нервной деятельности (А. Т. Пшоник, 1952; И. Т. Бо­гословский, 1955, и др.), пятые — механизмом мышления и всей сознательной психической деятельности человека (Э. Налбан- дян, 1951) и т. п. Все эти высказывания нельзя признать пра­вильными— и прежде всего потому, что рассмотрение той или иной функции мозга как физиологической или материальной основы психического представляет собой дань-пеихоспецифизму. И. П- Павлов никогда не говорил о том, что вторая сигнальная система есть физиологическая основа речи, или мышления, или того и другого одновременно.

Некоторые авторы полагают, что для второй сигнальной си­стемы характерны какие-то особые временные связи (С. И. Галь­перин, 1950; А. Спиркин, 1951, и др.)' М. М. Кольцова (1962), напротив, заявила, что анализ литературного и собственного материала не дает оснований говорить о наличии специфиче­ских только для первой или только для второй сигнальных си­стем условных связей. М. М. Кольцова права: пока никто ии экспериментально, ни логически не подтвердил мнение о том, что второсигнальные временные связи обладают качественными особенностями.

Трудно согласиться с утверждением, будто вторая сигналь­ная система во время бодрствующего состояния человека тор­мозит первую систему. Подобные, высказывания являются недо? разумением, вызванным неправильным пониманием речевой системы. Эта система может нормально функционировать лишь при условии, что первая сигнальная система находится не в за­торможенном состоянии. 1

Известно, что понятия «первая сигнальная система» и «вто­рая сигнальная система» были предложены И. П. Павловым в 1932 г. Между тем наблюдаются попытки доказать, якобы он пришел к учению о сигнальных системах или к идее сг речевой системе значительно раньше, даже в начальный период изуче­ния нервной деятельности (А. Т. Пшоник, 1952, стр. 27). В дей­ствительности же И. П. Павлов неоднократно сам утверждал, что догадка о второй сигнальной системе у него появилась в связи с изучением истерии, т. е. в 1932 г.1.

Не исключено, что некоторое влияние на великого ученого оказали работы одного из видных специалистов в области ре­чи--С. М, Доброгаева. С. М. Доброгаев (1947) сообщил, что он в начале 20-х годов имел несколько бесед с И. П. Павловым «ш> поводу существа речевых рефлексов». Интересно, что автор еще в 1929 и 1931 гг. рассматривал речевую деятельность как сигнализацию, а слова — как сигналы.

Идея о второй сигнальной- системе явилась закономерным итогом длительного изучения высшей нервной деятельности жи­вотных, а затем и человека. И. П. Павлов шел к ней посте­пенно. Правильный теоретический подход, подход с позиций ма­териалистического монизма и эволюционного учения Ч. Дар­вина к пониманию условного рефлекса позволил ему увидеть в этом явлении важную приспособительную реакцию. Приспо­собительная значимость условного рефлекса, по И.'П. Павлову, выражается в том, что условный раздражитель подготавливает организм к воздействию безусловного раздражителя. Эта мысль нашла отражение в стокгольмской лекции (1904 г.). Тогда же' И. П. Павлов впервые применил термин «сигнал». Несколько позже (1906 г.) он в общем виде сформулировал понимание этого термина: «Организм реагирует на существенные для него явления природы самым чувствительным, самым предупреди­тельным образом, так как всякие другие, даже самые мелкие явления мира, хотя бы сопровождающие только временно пер­вые, являются сигналами первых — сигнальными раздражите­лями»'. Важное условие превращения индифферентного раздра­жителя в сигнал — предшествование его во времени действию безусловного раздражителя: «Так как условные раздражители играют роль сигналов, то они должны получать свое действие лишь тогда, когда они предшествуют во времени сигнализируе­мой физиологической деятельности»1.

Против рассмотрения условного раздражителя как сигнала безусловного были возражения. Так, Л. А. Орбели писал: «Само по себе предшествование во времени и роль предвестника тех или иных событий не есть еще сигнал. О сигналах мы при­выкли говорить тогда, когда речь идет о взаимодействии раз­личных организмов»2. Это возражение не лишено некоторых ос­нований. Действительно, часто, но далеко не всегда для сигна­лизации «должно . быть по меньшей мере два организма» (Л. А. Орбели), один из которых подает сигнал, а другой вос­принимает его и адекватно реагирует. Однако в некоторых слу­чаях сигнализация осуществляется и при отсутствии непосред­ственного взаимодействия организмов. Простейший пример — сигнализация с помощью автоматического светофора.

Характерная особенность сигнала состоит в том, что он яв­ляется носителем определенной информации, причем содержание этой информации может изменяться,— иначе говоря, связь между сигналом и его значением временная. Так, работникам городского транспорта хорошо известно, что значения сигналов светофора, жестов милиционера-регулировщика и некоторых дорожных знаков не один раз подвергались изменениям.

,С физиологической точки зрения, превращение того или иного индифферентного раздражителя в сигнал представляет собой выработку временных связей, между корковыми клетками, воспринимающими этот раздражитель, и корковыми клетками, содержащими информацию о его значении. Сигнал является ус­ловным знаком только для тех людей, у которых выработаны указанные временные связи.

Подобными свойствами обладает и условный раздражитель. Он является носителем определенной информации, содержание

которой составляет извещение о предстоящем воздействии на организм безусловного раздражителя. Условный раздражитель, не обладая свойствами безусловного раздражителя, является как бы временным заместителем этого раздражителя. Он имеет значение не для всех организмов и даже не для всего вида, а только для отдельных индивидов, у которых образованы со­ответствующие условнорефлекторные связи. Все это показы­вает, что И. П. Павлов имел достаточно оснований считать ус­ловный раздражитель сигналом.

Понимание И. П. Павловым условного раздражителя как сигнала привело его к признанию сигнальной деятельности коры. Он писал: «.. .физиологическая роль коры больших полу­шарий, с одной стороны, замыкательная (по механизму), с дру­гой,— сигнализационная (по значению), притом с переменной сигнализацией, в точном соответствии с внешними условиями» И. П. Павлов учитывал не только «внешнее», но и «внутреннее сигнализирование». Особенно большое значение он придавал раздражениям, идущим от двигательного аппарата.

В 1932 г. в связи с приходом к идее о первой и второй сиг­нальных системах И. П. Павлов переосмыслил содержание по­нятия «сигнал». Он говорил: «Если наши ощущения и пред­ставления, относящиеся к окружающему миру, есть для нас первые сигналы действительности, конкретные сигналы, то речь, специально прежде всего кинестезические раздражения, иду­щие в кору от речевых органов, есть вторые сигналы, сигналы сигналов»1. В этом высказывании, которое, кстати сказать, не является единичным, допущена неточность. Сигналами могут быть раздражители, а ощущения и представления есть образы, отражения этих сигналов. Сигнал, как говорилось выше, яв­ляется условным знаком, для которого совсем не обязательно иметь даже отдаленное сходство с сигнализируемым. В отличие от него, ощущения, восприятия и представления отражают ре­альные свойства предметов объективной действительности, они есть копии отображаемого.


17

Действительным сигналом является не всякий внешний раз­дражитель, а только такой, который выполняет функцию знака. С этой точки зрения, как уже отмечалось, в роли сигнала вы­ступает условный раздражитель, поскольку он служит пред­вестником безусловного. Что же касается раздражителей, не несущих информации о других объектах, тем более ощущений, восприятий и представлений, то они не являются сигналами. Эта мысль соответствует современному пониманию сигнала, сложившемуся в семиотике. Так, А. А. Ветров (1965) отмечает, что знаковая ситуация имеется всюду, где один раздражитель

указывает на другой, отсылает к нему, сигнализирует его; эта ситуация отсутствует там, где раздражитель вызывает действие на себя, не сигнализирует ни.о чем. Далее автор правильно за­метил, что нет знака без значения его. Подобной точки зрения придерживаются многие авторы (В. И. Мальцев, 1965, и др.).

Чем же объяснить тот факт, что И. П. Павлов вкладывал разные значения в термин «сигнал»? Дело в том, что великий ученый, в связи с появлением у него идеи о второй сигнальной системе, слова назвал вторыми сигналами действительности. Это название, если его относить к непосредственным условным раздражителям, не может вызвать серьезных возражений. На самом деде условный раздражитель является сигналом безус­ловного, вместе с тем сигналом того же безусловного раздра­жителя служит и слово —название условного агента, поскольку и оно может вызывать те же реакции, что и обозначаемый лм раздражитель. Эти два сигнала имеют не только общие, но и, некоторые особенные черты; одна из них состоит в том, что не­посредственный условный раздражитель физиологически ближе стоит к безусловному. Имея в виду это, вполне логично назвать непосредственный раздражитель первым сигналом, а его сло­весное обозначение — вторым сигналом. Однако, если ко вто­рым сигналам относить только слова, обозначающие условные раздражители, то общее число таких сигналов окажется очень небольшим,— оно будет зависеть от жизненного оцыта человека и постоянно изменяться в связи с угасанием одних и выработ­кой других условных рефлексов. Отсюда видно, что введение понятия «второй сигнал», если в него вкладывать указанное выше содержание, существенных положительных изменений в сложившиеся представления не вносит, но таит в себе некото­рые затруднения.

И. П. Павлову удалось избежать затруднений: он все слова, независимо от того, обозначают они условный, безусловный или индифферентный раздражитель, назвал вторыми сигналами. Рассмотрение слова как сигнала оправдано с физиологической точки зрения. Всякий сигнал имеет объективное содержание, каковое составляет его значение. Сигнал, его значение и ус­ловно установленная связь между ними отражаются в голове человека; поэтому при воздействии на мозг первого из них вос­производятся следы второго. Подобная картина имеет место и в случае восприятия словесных раздражителей. В процессе овладения языком в мозгу человека отражаются исторически выработанные и объективно существующие связи между сло­вами и их содержанием. При восприятии слова в силу наличия ранее выработанных временных связей возникает возбуждение не только в клетках, к которым адресуется это слово, но. оно может содружественно появляться и в клетках, в которых отра­зилось его содержание.

Слово , является условным знаком раздражителя, оно не имеет сходства с ним. Такого понимания придерживались мно­гие ученые и в их числе Л. А. Орбели, который помимо другого и за это подвергся резкой критике на Объединенной сессии АН и АМН СССР и был обвинен в идеализме (Г. Ф. Александров, 1950, и др>). Эти обвинения оказались столь эффективными, что до сих пор некоторые физиологи опасаются говорить о слове как об условном знаке. Чтобы устранить это опасение, а также показать правильность взгляда Л. А. Орбели на рассматривае­мый вопрос, коротко остановимся на выступлении Г. Ф. Алек­сандрова. Это выступление показывает, что его автора (как й некоторых других участников сессии) совсем не интересовала правда, он преследовал одну цель — любой ценой, даже це­ной конфликта с истиной, превратить критикуемого в идеали­ста. Приведем небольшую выдержку из выступления Г.Ф.Алек­сандрова: «Л. А. Орбели говорил прямо, будто бы „само собой понятно, что слово, нотный знак, буквенный знак, которым слово выражается,— это физическое явление. Но эти физиче­ские явления не имеют ничего общего с теми кон­кретными явлениями, которые они обознача- ю т". Итак, „знаки"- и действительность не имеют ничего общего между собою! Разве это не есть та самая кантианская теория познания, ставящая непроходимый раздел между человеческой мыслью и природой, против которой Павлов вел настоящую войну! Как видите, у Орбели нет и речи о том, что эти услов­ные, как он говорит, искусственно созданные „знаки" имеют сходство с теми предметами, которые ими обозначаются, что они являются копией, снимком с действительности, которую они обозначают» Примечательно, что такая, явно тенденциозная критика, которая объявила кантианством правильное положе­ние и в то же время признала истиной нелепую мысль о том, что слова «являются копией, снимком с действительности», с обозначаемых ими предметов, не встретила возражений.

Г. Ф. Александров в 1950 г. был академиком и ведущим философом СССР, поэтому он не мог не знать, что Л, А. Ор­бели никакой теории знаков не создал, что взгляд этого уче­ного на словесные раздражители ничего общего с кантианством не имеет, что такого взгляда придерживались многие и в их числе К. Маркс, которому, например, принадлежит следующее высказывание: «Название какой-либо вещи не имеет ничего общего с ее природой. Я решительно ничего не знаю о данном человеке, если знаю только, что его зовут Яковом»4.

Выступление Г. Ф. Александрова против понимания слова как условного знака ни фактически, ни логически не было обос­новано, преследовало чуждые науке цели и ничего позитивного не содержит, поэтому не может быть принято всерьез.

И. П. Павлов вторые сигналы делил на три группы: 1) слова произносимые, 2) слова слышимые и 3) слова видимые Для полноты классификации сюда следовало бы отнести и слова - изображаемые, т. е. производимые с помощью письма. Эти вто­рые сигналы, отмечал И. П. Павлов, стали обозначать все, что люди воспринимали из внешнего и внутреннего мира. «Они представляют собой отвлечение от действительности и допу­скают обобщение, что и составляет наше лишнее, специально человеческое, высшее мышление, создающее сперва общечело­веческий эмпиризм, а наконец, и науку — орудие высшей ори­ентировки человека в окружающем мире и в себе самом» 1.

В «Лекциях о работе больших полушарий головного мозга» И. П. Павлов признал слово таким же реальным условным раз­дражителем, как и остальные, но здесь же подчеркнул серьез­ное качественное отличие его — многообъемлемость. Он гово­рил, что слово благодаря предшествующей жизни человека свя­зано с внешними и внутренними раздражениями, приходящими в большие полушария, все их заменяет и потому может вызы­вать соответствующие реакции. Действительно, слова-названия безусловного или условного раздражителей при их изолирован­ном предъявлении в некоторых случаях вызывают отчетливые реакции. Если ^ке слово сочетать с безусловным раздражите­лем, то при этом, независимо от его содержания, как и на не­посредственный раздражитель, образуется условный рефлекс. Однако это особые случаи, которые не дают основания любое слово считать условным раздражителем. Между тем в литера­туре можно встретить утверждения, объявляющие слово услов­ным раздражителем и даже рефлексом. Такая точка зрения нашла рельефное отражение в работе С. М. Доброгаева «Ре­чевые рефлексы» (1947). Здесь же заметим, что автор свои ошибочные взгляды нередко приписывал И. П. Павлову и за­тем «развивал» их. Так, например, он заявил: «.. .слова чело­веческой речи и интонация их трактуются Павловым как реаль­ные и, по своей нервно-физиологической сущности, условные рефлексы...» (стр. 37). И. П. Павлов придерживался иной точки зрения; одним из подтверждений может служить следую­щее его высказывание: «Человеческая речь, после того как че­ловек ей научится, остается постоянной. Значит, условные реф-^ лексы — не то, что наши слова, здесь процесс другой» 2.

Слово как объект восприятия является раздражителем, раз- V-- дражитель же может при определенных условиях вызвать реф- / леке, но сам быть таковым не может. Не может им быть, во- преки утверждению С. М. Доброгаева, и артикулирование слова. Известно, что условные рефлексы вырабатываются на основе безусловных, независимо от того, каким путем вызы­вается этот безусловный рефлекс. В природе не существует та­ких раздражителей, воздействие которыми на человека по ме­ханизму безусловного рефлекса вызывало бы произношение неизвестных ему слов. Для безусловного рефлекса характерно наличие рецептивных полей. Рецептивных полей, связанных с. артикулированием слов, нет в организме человека. Что же считают сторонники иной точки зрения безусловным подкреп­лением при выработке так называемых речевых рефлексов? Не­которые таким подкреплением считают некие, «еще не выяснен­ные безусловные рефлексы», действовавшие в прошлом, или также некие воображаемые условные рефлексы высоких поряд­ков. С. М. Доброгаев признал безусловнорефлекторным под­креплением, обеспечивающим появление речи и даже мышле­ния, общественно-трудовую среду.

Если придерживаться классического понимания безуслов­ного и условного рефлексов, то ни слово, ни его артикулирова­ние нельзя считать рефлексом. Если же утрированно, непомерно широко понимать термины «безусловный рефлекс» и «условный рефлекс», то можно многие явления органической, да и неорга­нической природы объявить рефлексами, однако это не сулит каких-либо выгод науке.

С. М. Доброгаев подверг критике И. П. Павлова за то, что он будто бы не учитывал особенностей человека как социаль­ного существа, считал, что воспитание речевых рефлексов про­исходит по законам, выявленным при изучении слюнных реф­лексов у собак, и думал, что речь и мышление представляют собой такие же условные рефлексы, как и прочие, и т. д. При помощи подобных искусственных обвинений критик стремился убедить читателя в том, что именно он — «физиолог речи» — правильно, с учетом социальных факторов, понимает речевую деятельность. Между тем трудно назвать другого физиолога, который бы так трезво, широко и умеЛо учитывал социальные влияния при рассмотрении высшей нервной деятельности чело­века, как это делал И. П. Павлов. Известно, что И. П. Павлов - стоял за особый методический подход к обследуемым, выступил против того, чтобы на людях ставить опыты «по образцу со­бачьих», и неоднократно высказывал негативное отношение к двигательной методике, поскольку при этом используется * в качестве эффекторного ответа произвольная реакция. Даже r^f при рассмотрении материала, полученного по электрокожной й| методике, И. П. Павлов придавал большое значение субъектив- иому фактору и с ним связывал результат исследования. По­этому на одной из «сред» он не счел возможным признать на­блюдавшуюся у обследуемого в ответ на действие условного сигнала защитную двигательную реакцию условным рефлексом. «Нет, не могу придать значение этому опыту,— говорил И. П. Павлов,— Я понимаю, если это повторяется без конца, и получится наконец механическая такая связь, но чтобы с са­мого начала во всех случаях так происходило, для меня это невероятно, и третировать их как условные рефлексы и считать промежутки, которые образуются, и ставить на одну доску с собачьими — нельзя. Тогда надо лишить больших полушарий человека. Я не могу себе представить этого и поэтому не осо­бенно придаю значение этим опытам, не могу их принимать и толковать как собачьи»Это высказывание, а оно далеко не единичное, показывает, насколько неосновательны обвинения И. П. Павлова в том, что он перенес на человека методический подход, выработанный в опытах на собаках, и строил свои предположения относительно деятельности мозга человека «.. .по аналогии с объяснениями поведения животных, сложив­шимися у него на основе экспериментальных работ на слюно- выделительном индикаторе»1.

Высшая нервная деятельность, по И. П. Павлову, состоит из безусловных рефлексов, первой и второй сигнальных систем. К первой сигнальной системе он относил «...впечатления, ощу^ щения и представления от окружающей внешней среды, как об­щеприродной, так и от нашей социальной, исключая слово, слышимое и видимое»1. Эту сигнальную систему составляет дея­тельность коры больших полушарий, обеспечивающая восприя­тие и обработку непосредственных раздражений. Важнейшими моментами обработки являются анализ и синтез первых сигна­лов. К непосредственным раздражениям следует отнести все зкстеро- и интероцептивные раздражения, приходящие в кору больших полушарий, кроме второсигнальных.

Вторая сигнальная система, как считал И. П. Павлов, «.. .состоит из следов трех сортов: звуковых — на слышимое слово, зрительных — на письменное слово и, наконец, кинесте­тических, т. е. на след раздражения афферентного кинестетиче­ского пункта»2. Названную сигнальную систему составляет дея­тельность коры больших полушарий, обеспечивающая восприя­тие, обработку и продуцирование вторых сигналов. К этим сигналам целесообразно относить не только словесные раздра­жители, но и другие, выполняющие функцию обозначения пер­вых сигналов,— например, нотные знаки и жесты глухонемых.

В понятия «первая сигнальная система» и «вторая сигналь­ная система» И. П. Павлов вкладывал не только физиологиче­ское, но и анатомическое содержание. Так, в одной из статей он отнес к первой сигнальной системе корковые клетки, непо­средственно воспринимающие раздражения от внешних и от внутренних агентов, а ко второй — кинестезические, слуховые и зрительные корковые клетки словесной системы 1.

И. П. Павлов часто указывал на тесную связь и взаимодей­ствие сигнальных систем. Первую сигнальную систему он счи­тал «ближайшим проводником действительности» и указывал, что только через нее и в связи с нею имеет значение вторая сиг­нальная системаг. Несмотря на наличие существенных разли­чий между сигнальными системами, И. П. Павлов уверенно го­ворил, что они подчиняются общим основным законам 1.

В заключение следует заметить, что И. П. Павлов не оста­вил широкого и цельного понимания второй сигнальной систе­мы, он смог высказать только отдельные, к тому же не всегда вполне согласованные между собой общие соображения, кото­рые нуждаются в серьезной дальнейшей разработке. Тем не ме­нее его мысли о второй сигнальной системе явились существен­ным вкладом в физиологию и стимулировали более полное и успешное изучение высшей нервной деятельности человека.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

перейти в каталог файлов


связь с админом