Главная страница
qrcode

Был ли язык у австралопитека Светлана Анатольевна Бурлак


Скачать 128.21 Kb.
НазваниеБыл ли язык у австралопитека Светлана Анатольевна Бурлак
АнкорБыл ли язык у австралопитека .pdf
Дата21.11.2017
Размер128.21 Kb.
Формат файлаpdf
Имя файлаByl_li_yazyk_u_avstralopiteka.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#48654
Каталогid29086819

С этим файлом связано 71 файл(ов). Среди них: и ещё 61 файл(а).
Показать все связанные файлы


Был ли язык у австралопитека?
Светлана Анатольевна Бурлак
Человек, как известно, произошёл от обезьяны (не от современных обезьян, конечно, а от общих с ними предков, живших порядка 7 млн. лет назад). В ходе этого на каком-то этапе возник язык. Но вот на каком? Может ли современная наука дать ответ на этот вопрос?
Прежде всего необходимо представлять себе, сколь много разных свойств нашей анатомии и физиологии, а также нашего мышления нужно для того, чтобы язык мог существовать. Во-первых, нужно умение говорить — произносить членораздельные звуки. Во-вторых, нужно умение слушать — распознавать эти звуки. Но не в меньшей степени нужно умение думать — чтобы управлять органами речепроизводства, чтобы складывать распознанные звуки в слова и главное — понимать смысл этих слов и высказываний в целом, уметь применять полученную информацию в жизни.
Человек очень хорошо приспособлен к языку. У него низко расположена гортань
— это позволяет языку двигаться внутри речевого тракта как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскости, создавая различные конфигурации ротовой полости и глотки, что создаёт возможность чётко произносить много разных, отличающихся друг от друга звуков (гласных и согласных). У обезьян гортань расположена выше, поэтому научить их говорить невозможно — те, кто пытались, смогли добиться только слов «мама», «папа» и
«кап» (англ. cup ‘чашка’), и то ценой колоссальных усилий. Для обезьян такое положение гортани очень удобно, поскольку позволяет есть и дышать практически одновременно.
Человеческое же положение гортани открывает возможности для членораздельной речи, но при этом создаёт риск подавиться. Как пишет американский психолингвист Стивен
Пинкер, «до недавнего изобретения приёма Геймлиха попадание еды в дыхательные пути было шестой лидирующей причиной смерти от несчастного случая в Соединённых
Штатах, уносившей шесть тысяч жизней в год».
Претерпел изменения за время эволюции человека и слуховой анализатор: мы существенно лучше, чем наши родственники — шимпанзе, слышим высокочастотные звуки — именно в том диапазоне, в котором расположены различительные признаки звуков человеческой речи.
Перестроился в ходе эволюции и наш мозг. Важным свойством человеческой коммуникации является то, что она подконтрольна воле (то есть управляется структурами коры больших полушарий, а не подкорковыми структурами, как у обезьян), а не эмоциям:
чтобы заговорить, нам необязательно приходить в сильное возбуждение (это скорее помешает), надо лишь захотеть нечто сказать. Особенно существенную роль играют две области левого полушария — зона Брокá и зона Вернике (их часто называют «языковыми зонами» мозга); если хотя бы один из этих участков коры повреждён, человек испытывает серьёзные трудности с речью. Впрочем, для языка важны не только эти, но и многие другие отделы мозга, в частности, лобные доли — они помогают программировать и структурировать высказывания, позволяют делать выводы из нескольких посылок. Если бы у нас не было такой способности, язык бы просто не понадобился — бесполезно подробно объяснять что бы то ни было тому, у кого больше одной мысли «в голове не помещается».
Можно ли определить, когда в ходе эволюции человека возникают все эти многочисленные приспособления? Можно, но лишь отчасти. Гортань состоит из мягких тканей, которые не сохраняются в палеонтологической летописи, поэтому о её положении обычно судят по так называемому «базикраниальному углу» (изгибу основания черепа).
Выводы о возможностях управления языком делают на основе толщины канала подъязычного нерва. Иногда (хотя и очень редко) сохраняется среди ископаемых останков подъязычная кость, иногда — слуховые косточки, позволяющие понять, звуки каких частот данный гоминид слышал лучше прочих. На некоторых черепах с внутренней стороны видны отпечатки мозговой полости (такой отпечаток называется «эндокран») — можно заметить, какие области мозга развиты в большей, а какие — в меньшей степени.
Но данные эти не обладают стопроцентной надёжностью. Как показывают исследования, нет прямой корреляции между величиной базикраниального угла и положением гортани, между толщиной канала подъязычного нерва и числом нейронов, участвующих в управлении языком. Несколько более информативна ширина позвоночного канала — чем она больше, тем больше возможностей для тонкого управления дыханием, а это очень важно для речи: мы подаём воздух на голосовые связки не сразу весь, а небольшими порциями — слогами, и даже внутри одного слога движения диафрагмы достаточно сложны. Всё это позволяет нам строить высказывания, состоящие из более чем одного слога, и составлять слоги из хорошо различающихся на слух гласных и согласных звуков.
Генеалогическое древо человека — очень сильно разветвлённое, после отделения предков человека от предков современных человекообразных обезьян появилось множество разных видов гоминид. Первыми были сахелантроп (7–6 млн. лет назад), оррорин (более 6 млн. лет назад) и похожие на них ардипитеки, которые были очень близки к нашему общему с обезьянами предку, но умели, как было недавно установлено,
ходить на двух ногах. От них произошли австралопитеки — их было множество видов, часть из которых иногда выделяют в особую боковую ветвь — парантропов. От австралопитеков происходят так называемые «ранние Homo» — Homo habilis и Homo
rudolfensis. Они делали каменные орудия (олдувайского типа) и имели мозг большего объёма и более развитый, чем у австралопитеков. В частности, у ранних Homo возникают хорошо выраженные выпуклости в тех областях, где у людей находятся зона Брока и зона
Вернике. Впрочем, сам по себе этот факт ещё не говорит о том, что ранние Homo обладали настоящим человеческим языком — эндокран может показать лишь форму того или иного участка мозга, но не его функцию.
Следующая ступень эволюции — архантропы, их орудия (ашельские) ещё более совершенны, а мозг ещё более развит. Наиболее, пожалуй, необычный вид архантропов — так называемые «хоббиты» с острова Флорес. Они были ростом около метра, и мозг их был пропорционально уменьшен. Тем не менее, с точки зрения уровня своей культуры (в археологическом смысле) они ничем не отличались от рослых архантропов Африки и
Азии. С открытием «хоббитов» стало ясно, что прямой связи между объёмом мозга и уровнем культурного развития вида (а значит, вероятно, и наличием языка) нет.
От архантропов (через ряд промежуточных форм) происходят и неандертальцы, и люди современного типа — Homo sapiens. Неандертальцы умели делать мустьерские орудия, которые были совершеннее ашельских, но требовали бóльших трудовых затрат.
Наиболее же совершенные (и, соответственно, затратные в изготовлении) орудия умели делать лишь сапиенсы.
Впрочем, жёсткой связи с видами у орудий нет. Первые каменные орудия со следами обработки древнее ранних Homo и, видимо, были сделаны австралопитеками.
Олдувайские орудия делали не только ранние Homo, но и архантропы, ашельские — не только архантропы, но и переходный от них к неандертальцам (и, по мнению ряда учёных, сапиенсам) вид, человек гейдельбергский (Homo heidelbergensis). Первые сапиенсы делали, подобно неандертальцам, мустьерские орудия, а более совершенные технологии появились у людей позднее. Это значит, что изготовление орудий не предопределено генетически, это культурная практика, которой каждое следующее поколение обучается у предыдущего. Точно так же — через обучение — передаётся новым поколениям и язык.
Поэтому вероятно, что он так же не привязан жёстко к какому-либо определённому виду гоминид. Возможно, разные свои свойства язык обретал постепенно.
Существенно отметить, что, как пишет археолог Л. Б. Вишняцкий, «объяснить, почему на палеолитических стоянках стали появляться предметы определённого типа, значит объяснить не то, почему их появление стало возможным, а то, почему оно стало
необходимым, почему люди оказались вынуждены заменить старую, хорошо освоенную технологию на новую, более сложную и трудоёмкую». То же самое, по-видимому, верно и для языка: столь сложная и изощрённая коммуникативная система потребовалась (и появилась) лишь тогда, когда старая коммуникативная система (которая у предков человека, как и у всех других приматов, несомненно, была), перестала давать удовлетворительные результаты.
Согласно чеканной формулировке английского археолога Гордона Чайлда, «ручное рубило как стандартизованное орудие есть само по себе ископаемая концепция». Но тем не менее, как было недавно выяснено, для того, чтобы делать каменные орудия, язык не обязателен. В эксперименте археолога Н. Тота и приматолога С. Сэвидж-Рамбо орудия олдувайского типа научился делать бонобо Канзи (бонобо — вид человекообразных обезьян, близкий к шимпанзе). В природе шимпанзе делают орудия, но не из камня.
Например, они удят муравьёв и термитов при помощи тонких веточек. Но пользоваться камнями как орудиями шимпанзе вполне умеют: каменными молотками на каменных наковальнях они колют орехи. Они даже обучают этому своих детёнышей — но к появлению у них человеческого языка это, однако, не приводит.
Что же послужило главной движущей силой возникновения языка? Может быть, прямохождение? Нет: ходить на двух ногах умели ещё ардипитеки, которые ещё не обладали достаточно развитым мозгом, чтобы пользоваться языком. Может быть, охота?
Тоже нет: недавно учёные наблюдали, как в Сенегале на охоту (причём с собственноручно сделанным деревянным копьём!) выходят самки шимпанзе.
Косвенными свидетельствами существования языка у ископаемых гоминид считаются погребения, а также так называемые «предметы неутилитарного назначения»
(украшения и т. п.). Но бесспорные погребения (такие, где покойнику намеренно придана определённая поза, в могилу с ним положены те или иные предметы, например, цветы или пища для посмертного существования) засвидетельствованы, кроме сапиенсов, только у неандертальцев. Первый дошедший до нас «предмет неутилитарного назначения» — так называемая «Венера» со стоянки Берехат Рам в Израиле: это галька, которую намеренно подправили, чтобы сделать более похожей на женскую фигуру. Судя по дате — около 200 тысяч лет назад — творцом этой «Венеры» был не Homo sapiens и не неандерталец, а кто- то из поздних архантропов или Homo heidelbergensis. У неандертальцев предметов неутилитарного назначения мало, и приходятся они, главным образом, лишь на самый последний период существования этого вида. Но и у сапиенсов предметы неутилитарного назначения появляются далеко не сразу. Первые останки анатомически современного человека (экземпляр, известный как Омо I) датируются временем около 195 тыс. лет
назад, а первые бусы из раковин, найденные в пещере Схул в Израиле, были изготовлены лишь около 100 тысяч лет назад. Может быть, анатомия человека сформировалась прежде языка? Едва ли: в этом случае получилось бы, что люди прожили около 95 тысяч лет с опущенной гортанью, создающей риск подавиться, и лишь потом сумели найти ей достойное применение.
В пользу отсутствия прямой связи между «предметами неутилитарного назначения» и языком свидетельствует и история палеолита в Африке: на юге этого континента порядка 80–70 тысяч лет назад возникают культуры, явно передававшие какие-то смыслы при помощи бус из раковин, узоров, выцарапанных на скорлупе страусиных яиц, насечек на кусочках охры. Но около 60 тысяч лет назад их сменяют обычные среднепалеолитические индустрии без каких бы то ни было «предметов неутилитарного назначения». Если принять гипотезу о связи этих предметов с языком, придётся предположить, что африканцы, поговорив некоторое количество тысячелетий на настоящем человеческом языке, потом снова «онемели».
Наконец, огромное количество «предметов неутилитарного назначения» появляется в начале верхнего палеолита, с наступлением ориньякской эпохи. В это время
(около 40 тыс. лет назад) наблюдается качественный скачок в области технологий, появляется пещерная живопись. В некоторых работах именно это время признаётся точкой возникновения языка — что, по причинам, изложенным выше, кажется маловероятным.
Возможно, в появлении человеческого языка большую роль сыграл механизм эволюции, известный как «эффект Болдуина»
(по имени американского психолога
Джеймса Марка Болдуина, сформулировавшего в 1896 году эту гипотезу). Выглядит он следующим образом. Пусть у каких-то особей некоторого вида есть в арсенале некоторая модель поведения, которая приносит им выгоду — помогает более эффективно находить пищу, избегать опасностей и т. д. Это значит, что их генетические характеристики, как минимум, не препятствуют реализации этой модели. Обладатели этих генетических характеристик оставят больше потомства, значит, в следующем поколении особей, которые обладают способностью к этому поведению, будет больше, и снова максимум потомства оставят именно они. В наибольшем эволюционном выигрыше оказываются те, чьи гены не только не препятствуют полезному поведению, но прямо ему способствуют, причём вовсе не обязательно превращать это поведение в инстинкт — достаточно просто уметь (быть генетически предрасположенным) быстро и надёжно ему обучаться.
Например, поздние австралопитеки умели изготавливать орудия, и у вида-потомка —
Homo habilis — сформировались характеристики, способствовавшие их регулярному
изготовлению (обратный порядок — сначала обретение в результате случайной мутации хорошо приспособленной для изготовления каменных орудий кисти руки и более развитого мозга, а затем употребление всего этого для изготовления орудий — представляется маловероятным). Таким образом, обнаруживая у вида-потомка свойства анатомии, физиологии и мышления, которые предрасполагают к определённому поведению, мы можем сделать вывод, что соответствующее поведение начал осваивать ещё вид-предок. Так, зафиксированное у Homo sapiens развитие, с одной стороны, органов слуха и слухового анализатора, с другой — органов звукопроизводства и управления им, по-видимому, свидетельствует о том, что виду-предку уже было свойственно полагаться прежде всего на звуковой канал передачи информации, вероятно, он мог до некоторой степени управлять звуком по собственной воле и стремился к тому, чтобы как можно лучше различать разные звуковые знаки. У общих предков человека и шимпанзе коммуникация, вероятно, была по преимуществу жестовой — жесты у шимпанзе подконтрольны воле, а звук — нет. Но уже у ранних Homo, регулярно изготавливавших орудия, носивших их с собой и применявших в разнообразных ситуациях, не могли не начаться трудности с общением при помощи жестов. Соответственно, выигрыш должны были получить те группы, которые научились извлекать максимум пользы из звуковой составляющей коммуникации — тогда их потомки, архантропы, уже должны были быть в какой-то степени способны к волевому управлению звуком. Можно предполагать, что общение на близком расстоянии, с членами собственной группы, играло у архантропов всё более важную роль — и именно поэтому слух вида-потомка, Homo heidelbergensis, оказался, как было недавно установлено, настроен на преимущественное распознавание не далеко слышных низких частот (как у шимпанзе), а более полезных для близкого общения высоких частот. Поскольку у архантропов был слишком узкий позвоночный канал
(соответственно, они не могли управлять дыханием так же тонко, как мы), вероятно, они не могли произносить высказывания длиной более чем в один слог. Потомок архантропов,
Homo heidelbergensis, скорее всего, уже владел довольно развитой звучащей речью, используя те же звуковые частоты, что и мы. Может быть, в его речи уже существовали фонемные различия — по крайней мере, устройство его речевого аппарата было настолько близко к нашему, насколько позволяют судить ископаемые данные. У него же, вероятно, начался переход от преимущественно эмоциональных сигналов к знакам-символам — именно с этим видом связываются первые «предметы неутилитарного назначения».
Возможно, он даже мог произносить высказывания длиной более чем в один слог — по крайней мере, ширина позвоночного канала у него была такой же, как у современных людей. Соответственно, у него уже должны были формироваться зачатки грамматики —
правил, по которым из отдельных элементов строится высказывание. Формирование языка было, вероятно, не одномоментным, а постепенным: как пишет Стивен Пинкер,
«отбор мог “запустить” формирование языковых способностей, поощряя в каждом поколении тех говорящих, которых лучше всего могли понять слушающие, и слушающих, которые лучше всего могли понять говорящих».
И всё-таки — был ли язык у австралопитека? Как ни грустно, но ответа на этот вопрос в науке пока нет. К
онкретную «точку» возникновения языка указать невозможно
— и даже не потому, что не хватает палеоантропологических и археологических данных, а примерно по тем же причинам, по которым для ребёнка, усваивающего язык, невозможно указать конкретный «день овладения языком» (который потом можно было бы отмечать подобно дню рождения). Можно лишь говорить, что, скажем, в год и два месяца языка у него ещё точно не было, а в три года уже точно был, — то, что находится в промежутке, представляет собой континуум быстро сменяющих друг друга (и накладывающихся друг на друга) промежуточных коммуникативных систем, каждую из которых разные исследователи могут квалифицировать как полное или неполное овладение языком в зависимости от различных критериев (обусловленных целями конкретного исследования).
Точно так же разными будут у разных исследователей ответы на вопрос о языках австралопитеков, ранних Homo, архантропов и т. д. — даже если бы им удалось лично пообщаться с представителями соответствующих видов.

перейти в каталог файлов


связь с админом