Главная страница
qrcode

Борис Акунин Статский советник


НазваниеБорис Акунин Статский советник
АнкорБорис Акунин - Статский советник
Дата15.11.2016
Размер1.04 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаBoris_Akunin_-_Statskiy_sovetnik.doc
ТипДокументы
#1070
страница4 из 18
Каталогid232935013

С этим файлом связано 54 файл(ов). Среди них: Bernard_Shou_-_Pigmalion.doc, Boris_Akunin_-_Statskiy_sovetnik.doc, Boris_Akunin_-_Statskiy_sovetnik.rtf, Dolokhov_Vladimir_Feyerverk_volshebstva.rtf и ещё 44 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Глава третья,
В которой демонстрируются издержки двойной субординации.



– Д-долго нас еще будут разглядывать? – скучливо спросил Эраст Петрович, оглянувшись на Бурляева.

С тех пор как статский советник и подполковник (сменивший синий мундир на цивильное платье) вошли в калитку скромного арбатского особнячка и позвонили в колокольчик, миновало уже минут пять. Сначала многообещающе качнулась занавеска в окошке надстройки, но далее ничего не последовало.

– А я вас предупреждал, – вполголоса сказал начальник Охранки. – Особа с норовом. Без меня незнакомому человеку и вовсе не отворила бы. – И, задрав голову, крикнул – уж не в первый раз. – Диана, это я, откройте! А со мной тот господин, о котором я телефонировал!

Никакого ответа.

Фандорин уже знал, что особнячок этот, снятый через подставное лицо, является конспиративной квартирой Охранного отделения и предоставлен в полное распоряжение ценной “сотрудницы”. Все встречи с ней происходят только здесь и непременно по предварительной договоренности, для чего в доме специально установлен телефонный аппарат.

– Сударыня! – повысил голос и Эраст Петрович. – Вы нас з-заморозите! Это, в конце концов невежливо! Хотите рассмотреть меня получше? Так сразу и сказали бы.

Он снял цилиндр, поднял лицо кверху, повернулся левым профилем, потом правым и – о чудо – приоткрылась форточка, из нее высунулись тонкие белые пальчики, и прямо под ноги визитерам упал медный ключ.

– Уф, – облегченно вздохнул подполковник, нагибаясь. – Дайте-ка я сам. Тут замок с секретом…

Разделись в пустой прихожей. Петр Иванович, отчего-то волнуясь, причесался перед зеркалом и стал первым подниматься по скрипучей лестнице в мезонин.

Наверху оказался коридорчик и две двери. Подполковник коротко постучал в ту, что слева, и, не дожидаясь ответа, вошел.

Странно, но в комнате было почти совсем темно. Эраст Петрович вдохнул аромат мускусного масла, огляделся и увидел, что шторы плотно задвинуты, а никакого светильника нет. Кажется, это был кабинет. Во всяком случае, у стены темнело нечто похожее на секретер, а в углу серел письменный стол. Не сразу статский советник разглядел, что подле окна застыла стройная женская фигура с непропорционально большой головой. Фандорин сделал два шага вперед и понял, что на хозяйке берет-амазонка и вуаль.

– Прошу садиться, господа, – приглушенным до свистящего шепота голосом сказала женщина и изящно указала на кресла. – Здравствуйте, Петр Иванович. Так что за срочность? И кто ваш спутник?

– Это господин Фандорин, чиновник особых поручений при князе Владимире Андреевиче, – тоже шепотом ответил Бурляев. – Ведет расследование по делу об убийстве генерал-адъютанта Храпова. Слышали уже?

Диана кивнула и, подождав, пока гости сядут, тоже села – на диван, стоявший у противоположной стены.

– Откуда? Г-газеты об этом еще написать не успели.

Слова были произнесены самым обычным голосом но по контрасту с предшествующим шептанием про звучали очень громка.

– Слухом земля полнится, – насмешливо прошелестела “сотрудница”. – У нас, революционеров, свои телеграфы.

– А п-поточнее? Все-таки откуда? – не поддался игривости статский советник.

– Диана, это очень важно, – пророкотал Бурляев, как бы сглаживая некоторую резкость вопроса. – Вы даже себе не представляете, до какой степени…

– Отчего же, представляю. – Женщина откинулась назад. – За Храпова всех вас, господа, могут погнать с насиженных мест. Не так ли, Эраст Петрович?

Фандорин подумал, что ее низкий, придушенный голос несомненно обладает чувственным эффектом. Как и мускусный аромат, и ленивые, грациозные движения узкой руки, небрежно поигрывающей серьгой в ухе. Становилось понятно, почему в Жандармском и Охранном из-за этой Мессалины кипят такие страсти.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – Он чуть наклонился вперед. – Вам кто-нибудь про меня уже рассказывал?

Диана, кажется, улыбнулась – шепот стал вкрадчивой:

– И неоднократно. Вами, мсье Фандорин, в Москве многие интересуются. Вы любопытный персонаж.

– А в последнее время кто-нибудь говорил с вами о господине статском советнике? – встрял Бурляев. – Например, вчера? Кто-нибудь у вас тут был?

Эраст Петрович недовольно покосился на непрошеного помощника, а Диана беззвучно рассмеялась:

– У меня, Пьер, много кто бывает. Говорил ли мне кто-нибудь про мсье Фандорина? Право, не припомню.

Не скажет, понял Эраст Петрович, мысленно отметив “Пьера”. Пустая трата времени.

И подпустил в голос металла:

– Вы не ответили на мой первый вопрос. От кого именно вы узнали, что г-генерал Храпов убит?

Диана порывисто поднялась, шепот из обволакивающего стал резким, словно шипение обозленной змеи:

– Я у вас на жаловании не состою и отчетов давать не обязана! Вы забываетесь! Или, быть может, вам не объяснили, кто я? Извольте, я отвечу на ваш вопрос но на этом разговор будет окончен. И больше сюда не приходите! Слышите, Петр Иванович, чтобы я этого господина здесь впредь не видела!

Подполковник растерянно пригладил коротко остриженные волосы, явно не зная, чью сторону принять, а Фандорин невозмутимо сказал:

– Хорошо, сейчас мы уйдем. Но я жду ответа. Женщина переместилась к окну, серый прямоугольник которого стал обрамлением точеному силуэту.

– Убийство Храпова – секрет Полишинеля. Вся революционная Москва об этом уже знает и ликует. Сегодня будет даже вечеринка по этому поводу. Я приглашена, но не пойду. А вы можете наведаться. Если повезет – сцапаете кого-нибудь из нелегальных. У инженера Ларионова собираются. Поварская, двадцать восемь.

– Почему вы прямо не спросили ее про Сверчинского? – сердито спросил подполковник, когда ехали в санях обратно в Отделение. – Я подозреваю, что он ее вчера навещал и вполне мог проговориться. Вы сами видели, что это за особа. Играет с мужчинами, как кошка с мышатами.

– Да, – рассеянно кивнул чиновник. – Характерная д-дамочка. Ну да бог с ней. Что нужно сделать, так это установить наблюдение за квартирой этого Ларионова. Отрядить самых опытных филеров, пусть проследят каждого из гостей до дому и установят личность. Потом размотаем контакты каждого из них, по всей цепочке. Выйдем на того, кто первым узнал о Храпове, а там и до Боевой Группы будет недалеко.

Бурляев снисходительно обронил:

– Ничего этого делать не нужно. Ларионов – наш агент. Квартира устроена нами, специально. Чтобы недовольные и сомнительные личности были под нашим присмотром. Зубцов, умница, придумал. У Ларионова всякая околореволюционная дрянь собирается. Поругать власти, попеть недозволенные песни и, конечно, выпить-закусить. Стол у Ларионова хорош, наш секретный фонд оплачивает. Берем болтунов на заметочку, заводим на каждого папочку. Как попадется на чем серьезном – у нас уж на голубчика полная бухгалтерия.

– Но ведь это провокация! – поморщился Эраcт Петрович. – Вы сами плодите нигилистов, а потом сами же их арестовываете.

Бурляев почтительно приложил руку к груди:

– Извините, господин Фандорин, вы, конечно, известный авторитет в сфере криминалистики, но в нашем охранном ремесле мало что смыслите.

– Так что же, слежка за гостями Ларионова не нужна?

– Не нужна.

– Что же вы п-предлагаете?

– Тут и предлагать нечего, и так ясно. Сейчас вернусь и отдам приказание Евстратию Павловичу готовить операцию по задержанию. Заберем всех голубчиков широким бреднем и поработаю с ними на славу. В чем вы правы, так это в том, что от кого-то из них ниточка к нашей БГ тянется.

– Арест? Но на каком основании?

– А на том, дорогой Эраст Петрович, основании, что, как справедливо заметила Диана, нас с вами не сегодня-завтра погонят с должностей к чертовой матери. Нет времени слежку разворачивать. Результат нужен.

Фандорин счел необходимым перейти на официальный тон:

– Не забывайте, господин подполковник, что вам предписано выполнять мои указания. Необоснованного ареста я не допущу.

Однако Бурляев перед нажимом не спасовал:

– Верно, предписано. Генерал-губернатором. Но по части дознаний я подчиняюсь не губернским властям, а Департаменту полиции, так что покорнейше прошу извинить. Хотите присутствовать при задержании – извольте, но только не мешайте. Желаете отойти в сторонку – воля ваша.

Эраст Петрович помолчал. Сдвинул брови, глаза грозно блеснули, но гром с молнией так и не грянули.

После паузы статский советник сухо сказал:

– Хорошо. Мешать не стану, но присутствовать буду.

В восемь часов вечера все было готово к операции.

Дом на Поварской обложили еще с половины седьмого. В первом, ближнем кольце оцепления было пятеро агентов: один, в белом фартуке, соскребал снег у самых дверей одноэтажного дома за номером двадцать восемь; трое, самые щуплые и низкорослые, изображая подростков, лепили снежную крепость во дворе; еще двое чинили газовый фонарь на углу Борисоглебского переулка. Второе кольцо, из одиннадцати филеров, расположилось в радиусе ста шагов: трое “извозчиков”, “городовой”, “шарманщик”, двое “пьяных”, четверо “дворников”.

В пять минут девятого по Поварской на санях проехали Бурляев и Фандорин. На облучке вполоборота сидел начальник филеров Мыльников, показывал, как и что.

– Отлично, Евстратий Павлович, – одобрил приготовления подполковник и победительно посмотрел на статского советника, за все время не произнесшего ни слова. – Ну что, господин Фандорин, умеют мои люди работать?

Чиновник отмолчался. Сани свернули в Скарятинский, немного отъехали и встали.

– Сколько их там, голубчиков? – спросил Бурляев.

– Всего, не считая Ларионова и его кухарки, восемь субъектов, – уютно окая, принялся объяснять Мыльников, пухлый господин на вид лет сорока пяти в русой бородке, с длинными волосами в кружок. – В шесть, как приступили к оцеплению, я, Петр Иванович, изволите ли видеть, своего человечка заслал, как бы с заказным письмом. Кухарка ему шепнула, что чужих трое. А после еще пятеро припожаловали. Личности все нам известные, и списочек уж составлен. Шесть лиц мужеского пола, два женского. Кухарке мой человечек велел у себя в каморке сидеть и не высовываться. Я с соседней крыши в окошко подглядел – веселятся нигилисты, вино пьют, уже петь начали. Революционная масленница.

Мыльников сам же и подхихикнул, чтобы уж точно не осталось сомнений: последние слова – шутка.

– Я полагаю, Петр Иванович, брать пора. Не то налакаются, в кураж войдут, могут и сопротивление оказать, с пьяных-то глаз. Или какая ранняя пташка на выход потянется, придется силы дробить. Надо ведь его будет аккуратненько взять, на отдалении, без шума, а то остальных переполошим.

– Может, вы, Евстратий Павлович, мало людей привлекли? Все-таки восемь человек, – засомневался подполковник. – Говорил я вам, что хорошо бы еще из участка городовых взять, третьим кольцом растянуть по дворам и перекресткам.

– Ни к чему это, Петр Иванович, – беззаботно промурлыкал Мыльников. – У меня волкодавы натасканные, а там, прошу прощения, мелюзга, мальки – барышни да студентики.

Бурляев потер перчаткой нос (к вечеру стало примораживать):

– Ничего, раз мальки про Храпова уже знают, значит, кто-то из них к большой рыбине ход имеет. С Богом, Евстратий Павлович, приступайте.

Сани снова проехали по Поварской, только теперь лже-извозчик вывесил на оглоблю фонарь, по этому сигналу второе кольцо подтянулось ближе. Ровно в восемь тридцать Мыльников свистнул в четыре пальца, и в тот же миг семеро агентов вломились в дом. Сразу следом вошло начальство – Бурляев, Мыльников и Фандорин. Остальные растянулись в цепочку и встали под окнами.

В прихожей Эраст Петрович выглянул из-за спины подполковника и увидел просторную гостиную, сидевших за столом молодых людей, барышню у пианино.

– Не вставать, башку прострелю! – страшным, совсем не таким, как давеча, голосом грянул Мыльников и ударил рукояткой револьвера в лоб рванувшегося со стула студента.

Тот, разом побледнев, сел, из рассеченной брови заструился алый ручеек. Прочие участники вечеринки завороженно уставились на кровь, никто из них не произносил ни слова. Агенты быстро расположились вокруг стола, держа оружие наготове.

– Два, четыре, шесть, восемь, – быстро пересчитал по головам Мыльников. – Еремеев, Зыков, по комнатам, живо! Еще один должен быть! – И крикнул, уже в спину филерам. – Про нужник не забудьте!

– Однако, однако, что все это значит! – дрогнувшим голосом воскликнул очкастый, с эспаньолкой, что сидел во главе стола – очевидно, хозяин. – У меня именины! Я инженер Трехгорного цементного завода Ларионов! Что за произвол!

Он ударил кулаком по столу и поднялся, но стоявший сзади агент железной хваткой обхватил его за горло, и Ларионов сбился на хрип.

Мыльников веско сказал:

– Я те покажу именины. Кто еще дернется – пулю в брюхо, без разговоров. У меня приказ: при сопротивлении стрелять без предупреждения. Сидеть!!! – гаркнул он на белого от боли и ужаса инженера, и тот плюхнулся на стул.

Еремеев и Зыков вывели из коридора согнутого в три погибели человека с заломанными за спину руками и швырнули на свободное место.

Бурляев откашлялся, выдвинулся вперед. Очевидно, подошел его черед.

– Хм, господин коллежский асессор, вы уж чересчур. Надо же в людях разбираться. Кажется, нас ввели в заблуждение. Тут не бомбисты, а вполне приличная публика. И потом, – он понизил голос, но все равно было слышно, – я же просил вести себя при задержании поделикатней. Зачем это – револьвером по голове, руки заламывать? Право, нехорошо.

Евстратий Павлович недовольно насупился, забурчал вполголоса:

– Господин подполковник, воля ваша, а я бы с этой сволочью по-свойски поговорил. Вы только все испортите своим либерализмом. Дайте мне их на полчасика – соловьями запоют, честное благородное слово.

– Ну уж нет, – прошипел Петр Иванович. – От ваших методов увольте. Я и сам все, что нужно, выясню. – И громко, обыкновенным голосом, спросил. – Господин Ларионов, что у вас за той дверью, кабинет? Не возражаете, если я потолкую там с вашими гостями, по очереди? Вы извините, господа, но чрезвычайное происшествие. – Подполковник обвел глазами задержанных. – Сегодня утром злоумышленниками убит генерал-адъютант Храпов. Тот самый… Я вижу, вы не удивлены? Что ж, об этом и потолкуем. Если не возражаете.

– “Если не возражаете”, о Господи! – скрипнул зубами Мыльников и в сердцах рванулся в коридор, опрокинув по дороге стул.

Эраст Петрович страдальчески вздохнул, находя антрепризу слишком прозрачной, но на задержанных, кажется, подействовало. Во всяком случае все они, как завороженные, смотрели на дверь, за которой скрылся грозный Евстратий Павлович.

Впрочем, не все. Худенькая барышня, сидевшая у пианино и оказавшаяся как-то в стороне от главных происшествий, завороженной не выглядела. Ее матово-черные глаза горели негодованием, хорошенькое смуглое личико было искажено ненавистью. Девушка, скривив сочные алые губки, беззвучно прошептала что-то яростное, протянула тонкую руку к лежавшей на пианино сумочке и выудила оттуда маленький изящный револьвер.

Решительная барышня вцепилась в несерьезное оружие обеими руками и навела прямо в спину жандармскому подполковнику, но Эраст Петрович с места огромным скачком преодолел чуть не полгостиной и, еще не коснувшись ногами пола, ударил тростью по дулу.

Игрушка с перламутровой ручкой ударилась об пол и выстрелила – не так уж и громко, но Бурляев проворно шарахнулся в сторону, а филеры разом навели стволы на отчаянную девицу и несомненно превратили бы ее в решето, если б не статский советник, умопомрачительный прыжок которого завершился как раз перед пианино, так что злоумышленница оказалась у Эраста Петровича за спиной.

– Ах вот как! – вскричал подполковник, еще не оправившись от потрясения. – Ах ты вот как! Сука! Убью на месте! – И рванул из кармана большой револьвер.

На шум из коридора вбежал Мыльников, предостерегающе крикнул:

– Петр Иваныч! Стойте! Она живая нужна! Ребята, берите ее!

Филеры стволы опустили, двое подлетели к барышне и крепко взяли ее за руки.

Бурляев бесцеремонно отодвинул статского советчика в сторону и встал перед черноволосой террористкой, возвышаясь над ней чуть не на голову.

– Кто такая? – выдохнул он, пытаясь справиться с удушьем. – Как твое имя?

– На “тыканье” отвечать не буду, – бойко ответила нигилистка, глядя на жандарма снизу вверх.

– Как вас зовут? – терпеливо спросил подошедший Мыльников. – Имя, звание. Назовитесь.

– Эсфирь Литвинова, дочь действительного статского советника, – так же вежливо ответила задержанная.

– Дочь банкира Литвинова, – вполголоса пояснил Евстратий Павлович начальнику. – Проходит по разработкам. Но до сих пор ни в чем подобном не замечалась.

– Хоть самого Ротшильда! – процедил Бурляев, вытирая вспотевший лоб. – За это ты, мерзавка, на каторгу пойдешь. Там тебя жидовскими кошерами кормить не станут.

Эраст Петрович нахмурился, готовясь вступиться за честь мадемуазель Литвиновой, но в его заступничестве здесь, кажется, не нуждались.

Подбоченясь, банкирская дочка презрительно бросила подполковнику:

– Скотина! Животное! В морду захотел, как Храпов?

Бурляев стал стремительно багроветь и, дойдя до совершенно свекольного колера, рявкнул:

– Евстратий Павлович, рассаживайте арестованных по саням и везите в предвариловку!

– Стойте, господин Мыльников, – поднял палец статский советник. – Никого увозить я не п-позволю. Я специально отправился сюда, чтобы проследить, будут ли соблюдены во время операции установления законности. К сожалению, вы ими пренебрегли. На основании чего задержаны эти люди? Явного преступления они не совершили, так что арестование по факту очевидного з-злодеяния исключается. Если же вы намерены совершить арест по подозрению, то необходима санкция. Давеча господин Бурляев сказал, что Охранное отделение по части розыска городским властям не подчиняется. Это правильно. Но производство арестов относится к сфере, подотчетной генерал-губернатору. Как полномочный представитель его сиятельства приказываю немедленно освободить задержанных.

Чиновник повернулся к арестантам, ошарашенно слушавшим его сухую, начальственную речь и объявил:

– Вы свободны, господа. От имени князя Долгорукого приношу вам извинение за неправомерные действия подполковника Бурляева и его подчиненных.

– Это неслыханно! – проревел Петр Иванович, цветом лица напоминающий уже не свеклу, а баклажан. – Да на чьей вы стороне!?

– Я на стороне з-закона. А вы? – поинтересовался Фандорин.

Бурляев развел руками, словно бы не находя слов, и демонстративно повернулся к статскому советнику спиной.

– Забирайте Литвинову и едем, – приказал он агентам, а сидящим показал кулак. – Смотрите у меня, говядина! Всех наперечет знаю!

– И госпожу Литвинову придется отпустить, – мягко сказал Эраст Петрович.

– Да ведь она в меня стреляла! – вновь развернулся подполковник, недоверчиво уставившись на чиновника особых поручений. – В должностное лицо! Находящееся при исполнении!

– Она в вас не стреляла. Это раз. О том, что вы должностное лицо, знать была не обязана – вы ведь не представились и мундира на вас нет. Это д-два. Про исполнение вам тоже лучше не поминать. Вы даже не объявили, что производится арест. Это три. Выломали двери, ворвались с криком, наставив оружие. Я бы на месте этих господ принял вас за налетчиков и, будь у меня при себе револьвер, без разговоров открыл бы огонь. Вы ведь могли принять господина Бурляева за б-бандита? – спросил Эраст Петрович барышню, смотревшую на него с весьма странным выражением.

– А разве он не бандит? – немедленно откликнулась Эсфирь Литвинова, изобразив крайнее удивление. – Кто вы вообще все такие? Вы из Охранного отделения? Что же вы сразу не сказали?

– Ну, я этого так не оставлю, господин Фандорин, – зловеще произнес Бурляев. – Еще посмотрим, чье ведомство сильнее. Идем, мать вашу!

Последнее выражение было адресовано агентам, которые убрали оружие и дисциплинированно потянулись к выходу.

Замыкал шествие Мыльников. У порога он обернулся, с улыбкой погрозил молодым людям пальцем, статскому советнику учтиво поклонился и был таков.

С полминуты в гостиной было тихо, только тикали настенные часы. Потом студент с разбитой бровью вскочил и опрометью кинулся к дверям. Остальные столь же стремительно, не прощаясь, бросились следом.

Еще через полминуты в комнате остались трое: Фандорин, Ларионов и вспыльчивая барышня.

Дочь банкира в упор рассматривала Эраста Петровича дерзкими, живыми глазами, полные губы, не вполне уместные на худеньком личике, разкоромыслились в язвительной усмешке.

– Это у вас инсценировка такая? – поинтересовалась мадемуазель Литвинова и с деланным восхищением покачала стриженой головкой. – Изобретательно. И сыграно виртуозно, просто театр Корша. Что по вашей пьесе должно последовать дальше? Благодарная девица падает на грудь прекрасному спасителю и, орошая слезами его крахмальную сорочку, клянется в вечной преданности? А потом пишет вам доносы на своих товарищей, да?

Эраст Петрович отметил, что – поразительная вещь – короткая прическа барышню вовсе не портит, а напротив, очень идет к ее мальчишескому лицу.

– Неужто вы в самом деле намеревались стрелять? – спросил он. – Глупо. Из такой б-безделушки (он показал тростью на валявшийся револьверчик) Бурляева вы все равно не убили бы, а вот вас наверняка растерзали бы на месте. Мало того…

– Я не боюсь! – перебила его экспансивная девица. – Пусть растерзали бы. Скотству и произволу спуску давать нельзя!

–… Мало того, – продолжил чиновник, пропустив ее реплику мимо ушей, – вы погубили бы своих друзей. Ваша вечеринка была бы признана сборищем террористов, и все они отправились бы на каторгу.

Мадемуазель Литвинова смутилась, но лишь на миг, не долее.

– Скажите, какой гуманный! – воскликнула она. – Только я не верю в Атосов от жандармерии. Такие, как вы, вежливые, лощеные, еще хуже, чем откровенные кровососы вроде этого красномордого. Во сто крат опасней! Да вы хоть понимаете, господин красавчик, что всем вам не уйти от возмездия?

Барышня воинственно шагнула вперед, и Эраст Петрович был вынужден отступить – пальчик с острым ноготком угрожающе рассекал воздух перед самым его носом.

– Палачи! Опричники! Вы не спрячетесь от народной мести за штыками своих телохранителей!

– Я вовсе и не прячусь, – обиженно ответил статский советник. – Никаких телохранителей у меня нет, а адрес мой напечатан во всех адресных книгах. Можете п-проверить: Эраст Петрович Фандорин, чиновник особых поручений при генерал-губернаторе.

– А-а, тот самый Фандорин! – Девушка азартно оглянулась на Ларионова, словно призывая его в свидетели столь поразительного открытия. – Гарун аль-Рашид! Раб лампы!

– Какой еще лампы? – удивился Эраст Петрович.

– Ну как же. Могучий джинн, охраняющий старого султана Долгорукого. То-то он, Иван Игнатьевич, филерам губернатором грозился, – снова обратилась она к инженеру. – А я не возьму в толк, что за начальник такой, которому и Охранка нипочем. Не знала, господин джинн, что вы и политическим сыском не гнушаетесь.

Она добила Эраста Петровича последним, уже совершенно испепеляющим взглядом, кивнула на прощанье хозяину и величественно направилась к выходу.

– Погодите, – окликнул ее Фандорин.

– Что вам еще от меня нужно? – гордо изогнула барышня стройную шею. – Все-таки надумали арестовать?

– Вы забыли свое оружие. – Статский советник поднял револьвер и протянул ей рукояткой вперед.

Эсфирь Литвинова выдернула оружие двумя пальцами, словно брезговала дотронуться до руки чиновника и вышла вон.

Подождав, пока хлопнет входная дверь, Фандорин обернулся к инженеру и негромко сказал:

– Я знаю, господин Ларионов, о ваших отношениях с Охранным отделением.

Инженер вздрогнул, как от удара. На его желтоватом, с отечными мешками лице возникло выражение тоскливой обреченности.

– Да, – кивнул он, устало опускаясь на стул. – Что вы хотите знать? Спрашивайте.

– Я услугами тайных осведомителей не пользуюсь, – сухо ответил на это Эраст Петрович. – По-моему, шпионить на своих товарищей м-мерзко. То, чем вы здесь занимаетесь, называется провокацией. Заводите новые знакомства среди романтически настроенной молодежи, поощряете антиправительственные разговоры, а потом доносите в Охранку о своих достижениях. Как вам не совестно, ведь вы д-дворянин, я читал ваше досье.

Ларионов неприятно рассмеялся, подрагивающей рукой вынул папиросу.

– Совестно? Вы про совесть с господином Зубцовым поговорите, Сергеем Витальевичем. И про провокацию тоже. Сергей Витальевич, правда, этого слова не любит. Он говорит “санация”. Мол, лучше потенциально опасных субъектов на ранней стадии помечать и отсеивать. Для пользы общества и их же собственной. Если не у меня будут собираться, под внимательным оком Сергея Витальевича, то в каком-нибудь другом месте. И неизвестно, до чего там додумаются, каких дел натворят. А тут они все на виду. Чуть кто от праздных разговоров начнет на дело выворачивать, его, голубчика, сразу цап-царап. Государству спокойствие, господину Зубцову поощрение, а иуде Ларионову бессонные ночи…

Инженер закрыл лицо руками и замолчал. Судя по дерганью плеч, боролся с рыданиями.

Эраст Петрович сел напротив, вздохнул.

– Как же вас угораздило? Ведь противно.

– Еще бы не противно, – глухим голосом отозвался Ларионов сквозь прижатые ладони. – Я студентом тоже о социальной справедливости мечтал. Листовки в университете расклеивал. За этим занятием меня и взяли.

Он отнял руки, и стало видно, что глаза у него влажные, блестящие. Чиркнул спичкой, судорожно затянулся.

– Сергей Витальевич человек гуманный. “У вас, говорит, Иван Игнатьевич, мать старая, больная. Если из университета выгонят – а это самое малое, что вам грозит – не переживет. Ну, а ссылкой или, упаси Боже, тюрьмой вы ее точно в могилу сведете. Ради чего, Иван Игнатьевич? Ради химер?” И дальше про санацию стал объяснять, только длиннее и красивее. Мол, я вас не в доносители зову, а в спасители детей. Ведь они, неразумные и чистые сердцем, бегут по цветущему лугу и не видят, что за лугом-то пропасть. Вы бы и встали на краю этой пропасти, помогли бы мне детей от падения уберечь. Сергей Витальевич говорить мастер, и главное сам верит. Ну, и я поверил. – Инженер горько улыбнулся. – Честнее сказать, заставил себя поверить. Мать и в самом деле бы не пережила… Ну что, университет я закончил, и должность хорошую мне господин Зубцов приискал. Только вышло, что никакой я не спаситель, а самый обычный “сотрудник”. Как говорится, нельзя забеременеть наполовину. Даже жалованье получаю, пятьдесят пять целковых. Плюс пятьдесят расходных, под отчет. – Улыбка стала еще шире, растянувшись в глумливый оскал. – В общем, всем жизнь хороша. Только вот совсем не сплю по ночам. – Он зябко поежился. – Забудусь на минуту и вздрагиваю – слышу стук. Думаю, а вот и за мной пришли. То ли те, то ли эти. Так и дергаюсь всю ночь. Стук-стук. Стук-стук.

В этот миг раздался стук дверного молотка. Ларионов вздрогнул и нервно рассмеялся.

– Припозднился кто-то. Всё веселье пропустил. Вы, господин Фандорин, уйдите пока вон за ту дверь. Ни к чему, чтоб вас тут видели. Объясняйся потом. Я быстро спроважу.

Эраст Петрович перешел в соседнюю комнату. Старался не подслушивать, но голос у пришедшего был громкий, ясный.

–… И не передали, что мы у вас остановимся? Странно.

– Никто мне ничего не передавал! – ответил Ларионов и громче чем нужно, спросил. – А вы в самом деле из Боевой Группы? Вам здесь нельзя! Вас всюду ищут! У меня только что была полиция!

Позабыв о щепетильности, Фандорин тихо подобрался к двери, приоткрыл щелку.

Перед инженером стоял молодой человек в бекеше и английском кепи, из-под козырька которого свисала длинная светлая прядь. Поздний гость держал руки в карманах, в прищуренных глазах посверкивали озорные искорки.

– Вы здесь один? – спросил визитер.

– Еще кухарка, она спит в чулане. Но вам правда здесь нельзя.

– Значит, пришла полиция, понюхала и ушла? – засмеялся блондин. – Вот ведь чудеса какие.
Как на Брянском на вокзале

Кошки ели воробья.

Полизали-полизали,

Да не съели ни чуть-чуть.
Веселый молодой человек переместился так, что оказался спиной к статскому советнику, Ларионов же, на – оборот, был вынужден повернуться к двери лицом. Интригующий гость сделал какое-то невидное для Фандорина движение рукой, и инженер вдруг ахнул, попятился.

– Что, Искариот, страшно? – все таким же легкомысленным тоном поинтересовался гость.

Почуяв неладное, Эраст Петрович рванул створку, но в ту же секунду ударил выстрел.

Ларионов, взвыв, согнулся пополам, стрелявший же оглянулся на грохот и вскинул руку с компактным вороным “бульдогом”. Фандорин нырнул под выстрел и бросился молодому человеку в ноги, однако тот ловко отскочил назад, ударился спиной о дверной косяк и вывалился в прихожую.

Фандорин приподнялся над раненым и увидел, что дело плохо: лицо инженера быстро заливала мертвенная голубизна.

– Ноги отнялись, – прошептал Ларионов, испуганно глядя в глаза Эрасту Петровичу. – И не больно, только спать хочется…

– Я должен его догнать, – скороговоркой произнес Фандорин. – Я быстро, и сразу врача.

Выскочил на улицу, посмотрел вправо – никого, влево – вон она, быстрая тень, несется в сторону Кудринской.

На бегу статскому советнику пришли в голову две мысли. Первая, что врач Ларионову не понадобится. Судя по симптомам, перебит спинной хребет. Скоро, очень скоро бедный инженер наверстает все свои бессонные ночи. Вторая мысль была ближе к делу. Догнать-то убийцу не штука, да что с ним, вооруженным, делать, когда у самого оружия нет? Не ожидал статский советник от сегодняшнего дня никаких рискованных предприятий, и верный “герсталь-баярд”, семь зарядов, новейшая модель, остался дома, а как бы сейчас пригодился.

Бегал Эраст Петрович быстро, и расстояние до тени стремительно сокращалось. Однако радоваться тут было нечему. На углу Борисоглебского убийца оглянулся и кинул в преследователя трескучий язык пламени – Фандорину обдуло щеку горячим ветром.

Вдруг прямо из стены ближайшего дома выметнулись еще две резвые тени и слились с первой в один смутный, подвижный ком.

– У, гнида, я те побрыкаюсь! – крикнул чей-то сердитый голос.

Когда Эраст Петрович подбежал ближе, возня уже закончилась.

Веселый молодой человек лежал лицом вниз, с вывернутыми за спину руками, хрипел и ругался. На нем сидел крепкий мужчина и кряхтя выкручивал локти еще дальше. Другой мужчина держал упавшего за волосы, задирая ему голову кверху.

Приглядевшись, статский советник признал в нежданных помощниках двоих из давешних филеров.

– Видите, Эраст Петрович, и от Охранки польза бывает, – раздался из темноты добродушный голос.

Оказалось, что поблизости подворотня, а в ней стоит не кто иной, как Евстратий Павлович Мыльников, собственной персоной.

– Вы почему здесь? – спросил статский советник и сам же ответил. – Остались за мной следить.

– Не столько за вами, ваше высокородие, вы – особа, находящаяся превыше всяческих подозрений, сколько за общим течением событий. – Филерский начальник вышел из тени на освещенный тротуар. – Особенно любопытно было посмотреть, не отправитесь ли вы куда-нибудь с той сердитой девицей. Я так полагаю, что вы рассудили ее взять не кнутом, а пряником. И совершенно справедливо. Такие отчаянные от грубости и прямого нажима только звереют. Их по шерстке надо, по шерстке, а потом, как брюшко подставит – цап за мягкое!

Евстратий Павлович мелко рассмеялся и примирительно сделал ладонью: мол, не отпирайтесь, не первый день на свете живу.

– Когда увидел, что барышня одна ушла, хотел своих олухов за ней послать, а потом думаю – погожу-ка еще. Их высокородие человек бывалый, с чутьем. Если задерживается, значит, идею имеет. И точно – вскорости появляется этот. – Мыльников кивнул на воющего от боли и матерящегося арестанта. – Так что, выходит, не просчитался я. Кто он?

– Кажется, член Боевой Группы, – ответил Эраст Петрович, чувствуя себя обязанным неприятному, но неглупому, весьма неглупому коллежскому асессору.

Евстратий Павлович присвистнул и хлопнул себя по ляжке:

– Ай да Мыльников. Знал, на кого ставить. Как будете реляцию писать, не забудьте раба божьего. Эй, ребята, кликните санки! И хорош ему руки выламывать, а то он чистосердечное писать не сможет:

Один из филеров побежал за санями, второй защелкнул на лежащем наручники.

– Хрен тебе с горчицей чистосердечное, – просипел арестованный.

В охранное Эраст Петрович попал лишь далеко за полночь. Сначала нужно было позаботиться об истекающем кровью Ларионове. Вернувшись, Фандорин застал инженера уже впавшим в забытье. Пока приехала вызванная по телефону карета из больницы Братолюбивого общества, увозить застреленного стало уже незачем. Выходило, что время потеряно попусту.

Да еще до Большого Гнездниковского пришлось добираться на своих двоих – по ночному времени ни одного извозчика статскому советнику не встретилось.

В тихом переулке было темным-темно, лишь в окнах знакомого двухэтажного дома жизнерадостно горел свет.

Нынче в Охранном отделении было не до сна. Войдя, Эраст Петрович стал свидетелем любопытной сцены. Мыльников заканчивал разбор вечерней операции. Все шестнадцать филеров были выстроены вдоль стены длинного коридора, а коллежский асессор мягко, словно огромный кот, прохаживался вдоль шеренги и ровным, учительским голосом наставлял:

– И снова повторю, чтоб вы, болваны, наконец запомнили. При задержании группы политических, особенно если с подозрением на терроризм, действовать Следующим порядком. Первое – ошеломить. Ворваться. С треском, криком, грохотом, чтоб у них поджилки затряслись. Даже храбрый человек от неожиданности цепенеет. Второе – обездвижить. Чтоб каждый задержанный прирос к месту, не мог пальцем шевельнуть, и уж тем более голос подать. Третье – обыскать на предмет оружия. Сделали вы это? А? Тебя, Гуськов, спрашиваю, ты на захвате старший был. – Мыльников остановился перед пожилым филером, у которого из расквашенного носа стекала красная юшка.

– Ваше высокоблагородие, Евстратий Павлович, пробасил Гуськов. – Так ведь мелюзга же, желторотики, сразу видать было. У меня глаз наметанный.

– Я те сейчас в этот глаз еще добавлю, – беззлобно сказал коллежский асессор. – Ты не рассуждай, дурья башка. Делай, как положено. И четвертое: за каждым из задержанных постоянный догляд. А у вас, разгильдяев, барышня из ридикюля пукалку достает, и никто не видит. В общем так… – Мыльников заложил руки за спину, покачался на каблуках. Агенты, затаив дыхание, ждали приговора. – Наградные получат только Ширяев и Жулько.

За арестование опасного террориста по пятнадцати целковых от меня лично. И в приказе будет. А с тебя, Гуськов, десять рублей штрафу. И на месяц из старших филеров в обычные. Справедливо выйдет, как считаешь?

– Виноват, ваше высокоблагородие, – повесил голову наказанный. – Только от оперативной работы не отстраняйте. Я заслужу, вот вам крест, заслужу.

– Ладно, верю. Мыльников обернулся к статскому советнику и сделал вид, что только сейчас его заметил. – Замечательно, что пожаловали, господин Фандорин. Петр Иваныч и Зубцов битый час с нашим приятелем толкуют, да все впустую.

– Молчит? – спросил Эраст Петрович, поднимаясь за Мыльниковым по витой лесенке.

– Совсем наоборот. Дерзит. Я послушал немножко и ушел. Все одно толку не будет. А у Петра Иваныча после давешнего еще и нервы прыгают. Опять же обидно ему, что не он, а мы с вами такую важную птицу зацапали, – заговорщически присовокупил Евстратий Павлович, полуобернувшись.

Допрос велся в кабинете начальника. Посреди просторной комнаты на стуле сидел знакомый Фандорину весельчак. Стул был особенный, массивный, с ремешками на двух передних ножках и подлокотниках. Руки и ноги пленника были намертво пристегнуты, так что шевелить он мог только головой. По одну сторону стоял начальник Охранного, по другую – господин приятной наружности, на вид лет двадцати семи, худощавый, с английскими усиками.

Бурляев хмуро кивнул чиновнику, пожаловался:

– Отъявленный мерзавец. Целый час бьюсь, всё без толку. Даже имени не говорит.

– Что в имени тебе моем? – задушевно спросил подполковника наглец. – Оно, голуба, умрет, как шум печальный.

Не обращая внимания на дерзость, подполковник представил:

– Зубцов, Сергей Витальевич. Я вам про него рассказывал.

Худощавый почтительно поклонился, улыбнувшись Эрасту Петровичу самым приязненным образом.

– Счастлив быть представленным, господин Фандорин. Еще более счастлив вместе работать.

– А-а, – обрадовался арестованный. – Фандорин! То-то, смотрю, седые височки. Раньше не разглядел, не до того было. Что вы смотрите, хватайте его, господа! Это он старого осла Храпова убил.

И засмеялся, очень довольный шуткой.

– Разрешите продолжать? – спросил Зубцов разом у обоих начальников и повернулся к преступнику. – Итак, мы знаем, что вы член Боевой Группы и участвовали в покушении на генерала Храпова. Только что вы косвенно признались, что располагали описанием внешности господина статского советника. Нам известно также, что ваши соучастники в настоящее время находятся в Москве. Даже если обвинению не удастся доказать вашу причастность к покушению, вам все равно грозит самая строгая мера наказания. Вы убили человека и оказали вооруженное сопротивление представителям закона. Этого совершенно достаточно, чтобы отправить вас на эшафот.

Петр Иванович, не выдержав, вмешался:

– Ты хоть понимаешь, подлец, что тебе на веревке болтаться? Это смерть страшная, не раз видеть приходилось. Сначала человек хрипит и бьется. Бывает, что по пятнадцати минут – это как петлю завязать. Потом из глотки язык лезет, из черепа глаза, из брюха нечистоты. Библию помнишь, про Иуду? “И когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его”.

Зубцов с укоризной взглянул на Бурляева, очевидно, считая его тактику неправильной, арестант же на грозные слова беззаботно откликнулся:

– Ничего, похриплю и перестану. Мне уж будет все равно, а вы потом мое дерьмо подотрете. Такая у тебя служба, толстомордый.

Подполковник коротко, хрустко ударил бесстрашного человека кулаком по лицу.

– Петр Иваныч! – протестующе вскрикнул Зубцов и даже позволил себе схватить начальника за руку. – Это совершенно недопустимо! Вы роняете престиж власти!

Бурляев разъяренно повернул голову и, видно, собрался поставить забывшегося помощника на место, но тут Эраст Петрович ударил тростью по полу и внушительно сказал:

– Прекратить!

Подполковник, тяжело дыша, высвободил руку. Террорист же плюнул на пол сгустком крови, в котором белели два передних зуба, и щербато улыбнулся, глядя на подполковника задорно блестящими синими глазами.

– Прошу извинить, господин Фандорин, – нехотя проворчал Петр Иванович. – Сорвался. Сами видите, каков это молодец. Что с таким прикажете делать?

– Ваше мнение, Сергей Витальевич? – спросил статский советник Симпатичного Зубцова.

Тот смущенно потер переносицу, однако ответил сразу, без колебаний.

– По-моему, мы зря тратим время. Я бы допрос отложил.

– П-правильно. А делать, господин подполковник, надлежит следующее. Немедленно составить подробный словесный портрет задержанного. И полный бертильонаж, по всей форме. А затем описание и результаты антропометрических измерений отправьте телеграммой в Департамент полиции. Возможно, там имеется на этого человека досье. И извольте торопиться. Не позднее, чем через час депеша должна быть в Петербурге.

И вновь, уже в который раз за последние сутки, Фандорин шел пешком вдоль Тверского бульвара, совершенно безлюдного в этот глухой час. Всякое было за долгий, никак не желавший кончаться день – и буран, и снегопад, и нежданное солнце, а ночью сделалось тихо и торжественно: неяркий свет газовых фонарей, белые, словно обернутые марлей силуэты деревьев, мягкое скольжение снежинок.

Статский советник и сам не вполне понимал, что его побудило отказаться от казенных саней, пока под ногами не захрустел звонкий, нетоптаный снег аллеи. Нужно было избавится от мучительного ощущения нечистоты, без этого все равно не уснуть.

Эраст Петрович неспешно шагал меж печальных вязов, пытаясь уразуметь – отчего во всяком деле, связанном с политикой, непременно есть привкус тухлости и грязи? Вроде бы расследование как расследование, да еще поважнее любого другого. И цель достойная – защита общественного спокойствия и интересов государства. Откуда же чувство запачканности?

Нельзя не запачкаться, вычищая грязь – это суждение Фандорину приходилось выслушивать достаточно часто, особенно от практиков законоохраны. Однако он давно установил, что так рассуждают лишь люди, не имеющие способности к этому тонкому ремеслу. Те, кто ленятся, ищут простых способов при решении сложных вопросов, не становятся настоящими профессионалами. Хороший дворник всегда в белоснежном фартуке, потому что не сгребает грязь руками, стоя на четвереньках, а имеет метлу, лопату, совок и умеет ими правильно пользоваться. Имея дело с жестокими убийцами, бессовестными мошенниками, кровожадными выродками, Эраст Петрович никогда не испытывал такой брезгливости, как сегодня.

Почему? В чем дело?

Ответа не находилось.

Он свернул на Малую Никитскую, где фонарей было еще меньше, чем на бульваре. Здесь начался мощеный тротуар, и трость, пробивая тонкий слой снега, бодро зацокала стальным наконечником по камню.

У калитки, едва заметной в кружеве ажурных ворот, статский советник замер, не столько увидев, сколько почуяв легкое движение сбоку. Резко обернулся, на всякий случай взялся левой рукой за древко трости (внутри была узкая тридцатидюймовая шпага), однако тут же расслабил мускулы.

В тени ограды и в самом деле кто-то стоял, но этот кто-то явно принадлежал к слабому полу.

– Кто вы? – спросил Эраст Петрович, всматриваясь.

Фигурка приблизилась. Сначала он увидел меховой воротник шубки и полукружье собольего капора, потом, отразив свет дальнего фонаря, мерцающе вспыхнули огромные глаза на треугольном лице.

– Госпожа Литвинова? – удивился Фандорин. – Что вы здесь делаете? И в такой час!

Барышня из ларионовской квартиры подошла совсем близко. Руки она держала в пышной муфте, а глаза ее сверкали поистине неземным сиянием.

– Вы негодяй! – звенящим от ненависти голосом произнесла экзальтированная девица. – Я стою здесь два часа! Я вся окоченела!

– Отчего же я негодяй? – смутился Эраст Петрович.

– Я понятия не имел, что вы ждете…

– Не поэтому! Не прикидывайтесь болваном! Вы отлично все понимаете! Вы негодяй! Я раскусила вас! Вы нарочно хотели заморочить мне голову! Прикинулись ангелом! О, я вас вижу насквозь! Вы и в самом деле в тысячу раз хуже храповых и бурляевых! Вас надо безжалостно уничтожить!

С этими словами отчаянная барышня вынула из муфты руку, а в ней блеснул знакомый револьвер, опрометчиво возвращенный владелице чиновником.

Эраст Петрович подождал, не последует ли выстрел, а когда заметил, что рука в пуховой перчатке дрожит и дуло качается из стороны в сторону, быстро шагнул вперед, взял мадемуазель Литвинову за маленькую кисть и отвел ствол в сторону.

– Вы непременно хотите сегодня подстрелить кого-нибудь из слуг закона? – тихо спросил Фандорин, глядя в бырышнино лицо, оказавшееся совсем рядом.

– Ненавижу! Опричник! – прошептала она и ударила его свободным кулачком в грудь.

Пришлось бросить трость, взять девушку и за вторую руку.

– Ищейка!

Эраст Петрович присмотрелся повнимательней и отметил два обстоятельства. Во-первых, мадемуазель Литвинова в обрамлении припорошенного снежинками меха, в бледном свете газа, звезд и луны была головокружительно хороша. А во-вторых, для одной только ненависти ее глаза горели что-то уж слишком ярко.

Вздохнув, он нагнулся, обнял ее за плечи и крепко поцеловал в губы – теплые вопреки всем законам физики.

– Жандарм! – выдохнула нигилистка, отстраняясь.

Однако в ту же секунду обхватила его обеими руками за шею и притянула к себе. В затылок Фандорину врезалось жесткое ребро револьвера.

– Как вы меня отыскали? – спросил он, хватая ртом воздух.

– И дурак к тому же, – заявила Эсфирь. – Сам же сказал, в каждой адресной книге…

Она снова притянула его к себе, да так яростно, что от резкого движения револьверчик пальнул в небо, оглушив Эрасту Петровичу правое ухо и распугав сидевших на тополе галок.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

перейти в каталог файлов


связь с админом