Главная страница
qrcode

Борис Акунин Статский советник


НазваниеБорис Акунин Статский советник
АнкорБорис Акунин - Статский советник
Дата15.11.2016
Размер1.04 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаBoris_Akunin_-_Statskiy_sovetnik.doc
ТипДокументы
#1070
страница8 из 18
Каталогid232935013

С этим файлом связано 54 файл(ов). Среди них: Bernard_Shou_-_Pigmalion.doc, Boris_Akunin_-_Statskiy_sovetnik.doc, Boris_Akunin_-_Statskiy_sovetnik.rtf, Dolokhov_Vladimir_Feyerverk_volshebstva.rtf и ещё 44 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18

Глава седьмая,
в которой расследование оказывается у разбитого корыта



Во вторник Эраст Петрович намеревался с самого что ни на есть раннего утра приступить к поиску, но с раннего не получилось, потому что во флигеле на Малой Никитской опять ночевала гостья.

Эсфирь появилась без предупреждения, уже заполночь, когда статский советник ходил по кабинету и перебирал четки, пытаясь определить приоритетную версию. Вид у гостьи был решительный, и времени на разговоры она тратить не стала – прямо в прихожей, еще не скинув собольей ротонды, крепко обняла Эраста Петровича за шею, и вновь сосредоточиться на дедукции он смог очень нескоро.

Собственно, вернуться к делу получилось только утром, когда Эсфирь еще спала. Фандорин тихонько выбрался из постели, сел в кресло и попробовал восстановить прерванную нить. Выходило неважно. Любимые нефритовые четки, строгим и сухим щелканьем дисциплинировавшие работу мысли, остались в кабинете. Прохаживаться взад-вперед, чтобы мышечное движение давало стимул мозговой деятельности, тоже было рискованно. Малейший шум, и Эсфирь проснется. А из-за двери доносилось сопение Масы – слуга терпеливо ждал, когда можно будет делать с господином гимнастику.

Тяжелые обстоятельства – не помеха благородному мужу, чтобы размышлять о высоком, напомнил себе статский советник изречение великого мудреца Востока. Словно подслушав про “тяжелое обстоятельство”, Эсфирь высунула из-под одеяла голую руку, провела по соседней подушке и, никого там не обнаружив, жалобно промычала, но сделала это бессознательно, еще во сне. Тем не менее, думать следовало быстрей.

Диана, решил Фандорин. Начать нужно с нее. Все равно остальные линии уже разобраны.

Таинственная “сотрудница” связана и с Жандармским управлением, и с Охранкой, и с революционерами. Очень вероятно, что предает всех. Совершенно безнравственная особа, причем, судя по поведению Сверчинского и Бурляева, не только в политическом смысле. Впрочем, в революционных кругах, кажется, и в самом деле на взаимоотношения полов смотрят свободнее, чем принято в обществе?

Эраст Петрович с некоторым сомнением посмотрел на спящую красавицу. Алые губки шевельнулись, произнеся что-то беззвучное, длинные черные ресницы дрогнули, между ними вспыхнули два влажных огонька и уже не погасли. Эсфирь широко раскрыла глаза, увидела Фандорина и улыбнулась.

– Ты что? – сказала она хрипловатым со сна голосом. – Иди сюда.

– Я хочу тебя с-спросить…, – начал было он и, заколебавшись, сбился.

Достойно ли использовать приватные отношения для сбора розыскных сведений?

– Спрашивай. – Она зевнула, села на кровати и сладко потянулась, отчего одеяло сползло вниз, и Эрасту Петровичу пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвлекаться.

Он решил моральную проблему так.

Про Диану расспрашивать, конечно, не следует. Про революционное окружение тем паче – да и вряд ли Эсфирь причастна к какой-то серьезной антиправительственной деятельности. Что допустимо – получить сведения самого общего, можно даже сказать, социологического характера.

– Скажи, Эсфирь, п-правда ли, что женщины из, революционных кругов придерживаются… совершенно свободных взглядов на любовные отношения?

Она расхохоталась, подтянула к подбородку колени и обхватила их руками.

– Так я и знала! Какой же ты предсказуемый и буржуазный. Если женщина не исполнила перед тобой весь положенный спектакль неприступности, ты готов заподозрить ее в распущенности. “Ах, сударь, я не такая! Фи, какая грязь! Нет-нет-нет, только после свадьбы!” – противным, сюсюкающим голоском передразнила она.

– Вот какого поведения вы от нас хотите. Еще бы, законы капитала! Если хочешь хорошо продать товар, надо сначала сделать его желанным, чтоб у покупателя потекли слюнки. А я не товар, ваше высокородие. И вы не покупатель. – Взгляд Эсфири загорелся праведным негодованием, тонкая рука грозно рассекала воздух. – Мы, женщины новой эпохи, не стесняемся своего естества и сами выбираем, кого любить. Вот у нас в кружке есть одна девушка. Мужчины от нее шарахаются, потому что она, бедняжка, ужасно некрасивая – уродина такая, что просто кошмар. Но зато ее все уважают за ум, больше чем иных раскрасавиц. Она говорит, что свободная любовь – это не свальный грех, а союз двух равноправных существ. Разумеется, временный, потому что чувства – материя непостоянная, их пожизненно в тюрьму не заточишь. И ты не бойся, я тебя к венцу не потащу. Я вообще тебя скоро брошу. Ты совершенно не в моем вкусе и вообще ты просто ужасен! Я хочу поскорее тобой пресытиться и окончательно в тебе разочароваться. Ну, что ты таращишься? Немедленно иди сюда!

Маса наверняка подслушивал под дверью, потому что именно в эту секунду в открывшуюся щель просунулась круглая узкоглазая голоза.

– Добурое уцро, – просияла голова радостной улыбкой.

– Пошел к-черту со своей гимнастикой! – воскликнула решительная Эсфирь и метко кинула в голову подушкой, но Маса принял удар, не дрогнув.

– Письмо от борьсёго господзина, – объявил он и показал длинный белый конверт.

“Большим господином” японец называл генерал-губернатора, так что причину вторжения следовало признать уважительной. Эраст Петрович вскрыл конверт, достал карточку с золотым гербом.

Текст был большей частью отпечатан типографским образом, только имя и приписка внизу были выведены ровным, старомодным почерком его сиятельства.
Милостивый государь.

По случаю сырной недели и грядущей широкой масленицы прошу пожаловать на блины. Сердечный ужин а узком кругу начнется в полночь. Господ приглашенных просят не утруждать себя ношением мундира. Дамы вольны выбирать платье по своему усмотрению.

Владимир Долгорукой

Эраст Петрович, непременно приходите. Расскажите мне о деле.

И приводите Вашу новую пассию – ужин неофициальный, а мне, старику, любопытно посмотреть.
– Что там? – недовольно спросила Эсфирь. – Грозный царь зовет? Собачью голову к седлу и на службу – головы рубить?

– Вовсе нет, – ответил Фандорин. – Это приглашение в генерал-губернаторскую резиденцию на блины. Вот, послушай.

И прочитал, разумеется, опустив приписку. Осведомленность князя о частной жизни своих ближайших помощников Фандорина ничуть не удивила – успел привыкнуть за годы совместной службы.

– Кстати, если хочешь, п-пойдем вместе, – сказал он, совершенно уверенный, что на блины к генерал-губернатору Эсфирь иначе как в кандалах и под конвоем не затащить.

– А что такое “в узком кругу”? – спросила она, брезгливо наморщив нос. – Это значит только султан и визири с особо доверенными евнухами?

– Масленичные блины у князя – это традиция, – принялся объяснять Фандорин. – Ей больше двадцати лет. “Узкий круг” – это семьдесят-восемьдесят приближенных чиновников и почетных горожан с женами. Всю ночь сидят, едят, пьют, танцуют. Ничего интересного. Я всегда ретируюсь пораньше.

– И что, правда, можно приходить в любом платье? – задумчиво произнесла Эсфирь, глядя не на Эраста Петровича, а куда-то в пространство.
* * *
Распрощавшись с Эсфирью до вечера, Фандорин несколько раз телефонировал по номеру, который позавчера назвал операторше подполковник Бурляев, однако абонент не отвечал. Уверенности, что капризная “сотрудница” согласится принять неучтивого статского советника, все равно не было, и Эраст Петрович начал подумывать – не воспользоваться ли отсутствием агентки, чтобы произвести в арбатском особнячке негласный обыск.

Уже подобрав необходимые инструменты, он на всякий случай протелефонировал еще раз, и трубка вдруг на американский манер отозвалась протяжным, ленивым шепотом:

– Хелло-о?

Против ожиданий, про то, что статский советник объявлен “персоной нон грата”, Диана не вспомнила и на встречу согласилась сразу.

И ждать у запертой двери на сей раз тоже не пришлось. Позвонив в колокольчик, Фандорин потянул за медную ручку, и створка неожиданно подалась – выходит, замок был отперт заранее.

Уже знакомым путем Эраст Петрович поднялся по ступенькам в надстройку, постучал в дверь кабинета и, не дождавшись ответа, вошел.

Как и в прошлый раз, тонкие шторы в комнате оказались плотно задвинуты, а женщина на диване была в берете с вуалью.

Поклонившись, чиновник хотел сесть в кресло, но женщина поманила его:

– Сюда. Трудно шептать через всю комнату.

– Вы не находите все эти меры п-предосторожности чрезмерными? – не удержался Фандорин, хоть и знал, что злить хозяйку не следует. – Было бы вполне достаточно того, что я не вижу вашего лица.

– Не-ет, – прошелестела Диана. – Мой шум – шорох, шепот, шипенье. Моя стихия – тень, темнота, тишина. Садитесь, сударь. Мы будем тихо разговаривать, а в промежутках слушать молчание.

– Извольте.

Эраст Петрович сел вполоборота на некотором отдалении от дамы и попробовал рассмотреть сквозь вуаль хоть какие-то особенности ее лица. Увы, в комнате для этого было слишком темно.

– Знаете ли вы, что в кругу передовой молодежи вы теперь считаетесь интригующей личностью? – насмешливо спросила “сотрудница”. – Ваше позавчерашнее вмешательство в операцию милейшего Петра Ивановича раскололо моих революционных друзей на два лагеря. Одни усматривают в вас государственного чиновника нового типа, провозвестника грядущих либеральных перемен. А другие…

– Что д-другие?

– А другие говорят, что вас нужно уничтожить, потому что вы хитрее и опаснее тупых ищеек из Охранки, Но вы не беспокойтесь. – Диана легонько тронула чиновника за плечо. – У вас есть заступница, Фирочка Литвинова, а у нее после того вечера репутация настоящей героини. Ах, у красивых мужчин всегда находятся заступницы.

И раздался придушенный, почти беззвучный смех, произведший на статского советника исключительно неприятное впечатление.

– Правду ли у нас говорят, что Ларионова казнила БГ? – пытливо наклонила голову Диана. – Прошел слух, что он был провокатором. Во всяком случае, наши его имени больше не поминают. Как у дикарей – табу. Он и в самом деле был “сотрудником”?

Эраст Петрович не ответил, потому что подумал о другом: теперь стало понятно, отчего Эсфирь ни разу не обмолвилась о покойном инженере.

– Скажите, сударыня, а известна ли вам особа по прозвищу Игла?

– Игла? Впервые слышу. Какова она собой? Фандорин повторил то, что слышал от Рахмета-Гвидона:

– На вид лет тридцати. Худая. Высокая. Невзрачная… Пожалуй, всё.

– Ну, таких у нас сколько угодно. Я могу знать ее по имени, а по кличке ее зовут в конспиративных кругах.

Мои связи обширны, мсье Фандорин, но неглубоки, до самого подполья не достают. Кто вам рассказал про эту Иглу?

Он снова не ответил. Пора было подбираться к главному.

– Вы необычная женщина, Диана, – с притворным воодушевлением заговорил Эраст Петрович. – В п-прошлый раз вы произвели на меня поистине неизгладимое впечатление, и я всё время о вас думал. Кажется, впервые я встречаю настоящую femme fetale, из-за которой солидные м-мужчины теряют голову и забывают о служебном долге.

– Говорите-говорите, – шепнула женщина без лица и голоса. – Такие речи приятно слушать.

– Я вижу, что вы совершенно свели с ума и Бурляева, и Сверчинского, а это весьма трезвые и серьезные господа. Они сгорают от ревности друг к другу. И я уверен, что подозрения обоих небезосновательны. Как изящно вы играете д-двумя этими людьми, которых боится вся Москва! Вы смелая женщина. Другие только говорят о свободной любви, вы же исповедуете ее всей своей жизнью.

Она довольно рассмеялась, запрокинув голову.

– Никакой любви нет. Есть человеческое существо, в одиночку живущее и в одиночку умирающее. Ничто и никто этого одиночества разделить не может. И в чужую жизнь влиться тоже никому не дано. Но можно поиграть в чужую жизнь, попробовать ее на вкус. Вы умный человек, господин Фандорин. С вами я могу быть совершенно откровенной. Видите ли, по призванию я – актриса. Мне бы блистать на сцене лучших театров, вызывая слезы и смех публики, но… жизненные обстоятельства лишили меня возможности использовать свой талант по прямому назначению.

– Какие обстоятельства? – осторожно спросил Эраст Петрович. – Вы имеете в виду высокое происхождение? Я слышал, вы принадлежите к хорошему обществу?

– Да, нечто вроде этого, – ответила Диана, помолчав. – Но я не жалею. Играть в жизни куда интересней, чем на сцене. С глупыми молодыми людьми, начитавшимися вредных книжек, я исполняю одну роль, с Бурляевым другую, со Сверчинским совсем третью… Я счастливее многих, господин Фандорин. Мне никогда не бывает скучно.

– Я понимаю различие между ролью нигилистки и “сотрудницы”, но разве так уж по-разному нужно в-вести себя с жандармским полковником Сверчинским и жандармским подполковником Бурляевым?

– О-о, сразу видно, что вы ничего не смыслите в театре. – Она увлеченно всплеснула руками. – Это две совершенно разные роли. Хотите я скажу вам, как нужно добиваться успеха у мужчин? Думаете, нужна красота? Вовсе нет! Какая у меня может быть красота, если вы даже не видите моего лица? Всё очень просто. Нужно понимать, что представляет собой мужчина, и играть по контрасту. Это как в электричестве: противоположные заряды притягиваются. Возьмем Петра Ивановича. Он человек сильный, грубый, склонный к прямому действию и насилию. С ним я слаба, женственна, беззащитна. Прибавьте сюда служебный интерес, аромат тайны, на который мужчины так падки – и бедненький Бурляев становится податливей воска.

Эраст Петрович почувствовал, что цель вот она, совсем близко – только бы не сорваться.

– А Сверчинский?

– Ну, этот совсем из другого теста. Хитрый, осторожный, подозрительный. С ним я простодушна, бесшабашна, грубовата. Про интерес и тайну я уже говорила – это компонент непременный. Верите ли, Станислав Филиппович на прошлой неделе у меня тут в ногах валялся, умолял сказать, состою ли я в связи с Бурляевым. Я выгнала его и велела без вызова не показываться. Какова “сотрудница”, а? Главный губернский жандарм у меня, как пудель, на “апорт” откликается!

Вот он, результат номер один: Сверчинский не бывал здесь с прошлой недели, а значит, от него получить сведения о приезде Храпова Диана не могла.

– Блестяще! – одобрил статский советник. – Значит, несчастный Станислав Филиппович уже целую неделю п-пребывает в ссылке? Бедняжка! То-то он так бесится. Поле битвы осталось за Охранным отделением.

– Ах нет! – закисла от тихого смеха роковая женщина. – В том-то и дело, что нет! Бурляеву я тоже дала недельную отставку! Он должен был счесть, что я предпочла ему Сверчинского!

Эраст Петрович нахмурился:

– А на самом деле?

– А на самом деле… – “Сотрудница” наклонилась и доверительно шепнула. – А на самом деле у меня были обычные женские неприятности, и я в любом случае должна была отдохнуть от обоих своих возлюбленных!

Статский советник поневоле отшатнулся, а Диана еще пуще зашлась в приступе своего шипяще-свистящего веселья, очень довольная произведенным эффектом.

– Вы – кавалер деликатный, чопорный и придерживающийся строгих правил, поэтому вас я интригую цинизмом и нарушением условностей, – беззаботно призналась несостоявшаяся актриса. – Но делаю это не из практического интереса, а исключительно от любви к искусству. Женские неприятности у меня закончились, но вам, мсье Фандорин, надеяться не на что. Напрасно вы тут разливаетесь соловьем и осыпаете меня комплиментами. Вы совершенно не в моем вкусе.

Эраст Петрович поднялся с дивана, охваченный ужасом, обидой и разочарованием.

Ужас был самым первым из чувств: как могла эта кошмарная особа вообразить, будто он ее домогается!

Обида подступила вместе с воспоминанием: уже во второй раз за день женщина объявляла ему, что он не в ее вкусе.

Но сильнее всего, конечно, было разочарование: утечка сведений произошла не через Диану.

– Уверяю вас, сударыня, что на мой счет вы находитесь в совершеннейшем з-заблуждении, – холодно сказал статский советник и направился к двери, провожаемый шелестящим, задушенным смехом.

В пятом часу, мрачный и подавленный, Фандорин заехал в Большой Гнездниковский.

Единственная из перепавших ему перспективных версий самым постыдным образом провалилась, и теперь оставалось лишь играть жалкую роль нахлебника. Статский советник не привык питаться крохами с чужого стола и, предвидя унижение, чувствовал себя скверно, однако получить сведения о ходе расследования было совершенно необходимо, ибо ночью предстояло докладывать генерал-губернатору.

Охранное будто вымерло. В дежурной на первом этаже ни одного филера, только полицейский надзиратель и письмоводитель.

Наверху в приемной томился Зубцов. Эрасту Петровичу обрадовался как родному:

– Господин статский советник! Что-нибудь есть? Фандорин угрюмо покачал головой.

– У нас тоже пусто, – вздохнул молодой человек и уныло покосился на телефонный аппарат. – Верите ли, сидим тут целый день, как прикованные. Ждем весточки от Гвидона. Я и господин Пожарский.

– Он здесь? – удивился Эраст Петрович.

– Да, и очень спокоен. Я бы даже сказал, безмятежен. Сидит в кабинете у Петра Ивановича, журнальчики почитывает. Сам господин подполковник поехал в студенческое общежитие на Дмитровку, допрашивать подозрительных. Евстратий Павлович со своими абреками, по его собственному выражению, “отправился по грибы по ягоды”. Сверчинский с утра затеял объезжать все московские заставы и с каждой считает необходимым телефонировать. Я уж князю и докладывать перестал. Вечером неутомимый Станислав Филиппович лично проверит, как работают его люди на вокзалах, а ночевать собирается на Николаевском, вот какое служебное рвение, – иронически усмехнулся Зубцов. – Изображает активность перед новым начальством. Только князь не из дураков, его показным усердием не обманешь.

Эраст Петрович припомнил вчерашние смутные угрозы Сверчинского в адрес столичного гостя и покачал головой: вполне возможно, что дело здесь было вовсе не в усердии, а имелся у хитроумного жандармского начальника и какой-то иной умысел.

– Так от Гвидона н-ничего?

– Ничего, – вздохнул Зубцов. – Минут десять тому телефонировал некий мужчина, а я как назло был в кабинете у князя. У аппарата оставил письмоводителя. Пока меня подзывали, связь разъединилась. Мне этот звонок покою не дает.

– А вы пошлите справиться на т-телефонную станцию, – посоветовал Эраст Петрович. – Пусть установят, с какого номера поступил вызов. Технически это вполне возможно, я проверял. Войти можно? – слегка покраснев, показал он на дверь кабинета.

– Ах, ну что же вы спрашиваете, – удивился Зубцов. – Конечно, входите. Пожалуй, и в самом деле пошлю на станцию. По номеру узнаем адрес и осторожненько проверим, что за абонент.

Постучав, Фандорин вошел в кабинет начальника Охранного отделения.

Пожарский преуютно сидел у лампы, устроившись с ногами в широком кожаном кресле. В руках у вице-директора, флигель-адъютанта и восходящей звезды была раскрытая книжка новомодного журнала “Вестник иностранной литературы”.

– Эраст Петрович! – с энтузиазмом воскликнул Глеб Георгиевич. – Вот отлично, что заглянули. Прошу садиться.

Он отложил журнал и обезоруживающе улыбнулся.

– Сердитесь на меня, что я вас от дела оттеснил? Понимаю, сам бы на вашем месте был недоволен. Но высочайший приказ, не волен что-либо изменить. Сожалею лишь, что лишен возможности прибегнуть к помощи вашего аналитического таланта, о котором много наслышан. Давать вам задания я не посмел, поскольку начальством для вас не являюсь, однако же, признаться, очень надеюсь, что вы добьетесь успехов и по линии самостоятельного поиска. Так что, есть результат?

– Какой же может быть результат, если все возможные нити у вас? – с деланым равнодушием пожал плечами Фандорин. – Однако и здесь, кажется, тоже ничего?

Князь уверенно заявил:

– Гвидона проверяют. Это очень хорошо. Он уже сейчас начинает ненавидеть своих бывших товарищей – за то, что предал их. А теперь от нервов проникнется к ним самой что ни на есть жгучей ненавистью. Я человеческую природу знаю. В особенности природу предательства, это уж мне положено понимать по роду занятий.

– И что же, п-предательство всегда имеет одинаковый рисунок? – спросил статский советник, поневоле заинтересовавшись темой.

– Вовсе нет, оно бесконечно разнообразно. Бывает предательство от страха, предательство от обиды, предательство от любви, предательство от честолюбия и еще от самых различных причин, вплоть до предательства от благодарности.

– От б-благодарности?

– Вот именно. Извольте, расскажу вам случай из моей практики. – Пожарский достал из портсигара тонкую папироску, вкусно затянулся. – Одним из лучших моих агентов была милая, чистая, бескорыстная старушка. Добрейшее создание. Души не чаяла в единственном сыне, а мальчишка по молодости и глупости оказался замешан в каторжную историю. Приходила ко мне, умоляла, плакала, всю свою жизнь рассказала. Я тоже был помоложе и помягче душой, чем теперь – в общем, пожалел. Между нами, пришлось даже пойти на должностное преступление – изъять из дела кое-какие бумаги. Коротко говоря, вышел мальчик на свободу, отделавшись отеческим внушением, которое, по правде говоря, не произвело на него ни малейшего впечатления. Снова связался с революционерами, пустился во все тяжкие. Так что вы думаете? Матушка, проникшаяся ко мне живейшей благодарностью, с тех пор исправно поставляла ценнейшие сведение. Товарищи сына давно знали ее как хлебосольную хозяйку, ничуть не стеснялись безобидной старушки и вели при ней самые откровенные разговоры. Она для памяти записывала все на бумажке и приносила мне. Один раз донесение было написано на обороте кулинарного рецепта. Вот уж поистине, делайте добро и воздается вам.

Эраст Петрович выслушал эту поучительную историю с нарастающим раздражением и, не удержавшись, спросил:

– Глеб Георгиевич, а не п-противно? Побуждать мать к доносительству на собственного сына?

Пожарский ответил не сразу, а когда заговорил, тон утратил шутливость и стал другим – серьезным, немного усталым.

– Вы, господин Фандорин, производите впечатление умного, зрелого человека. Неужто вы, подобно вчерашнему розовощекому офицерику, не понимаете, что нам сейчас не до чистоплюйства? Вы разве не видите, что идет самая настоящая война?

– Вижу. Конечно, вижу, – горячо сказал статский советник. – Но и на войне есть правила. А за шпионаж с использованием вероломства на войне принято вешать.

– Это не та война, в которой применимы правила, – с не меньшей убежденностью возразил князь. – Воюют не две европейские державы. Нет, Эраст Петрович. Идет дикая, исконная война порядка с хаосом, Запада с Востоком, христианского рыцарства с мамаевой ордой. На этой войне не высылают парламентеров, не подписывают конвенций, не отпускают под честное слово. Здесь воюют по всей безжалостной азиатской науке с заливанием раскаленного свинца в глотку, сдиранием кожи и избиением младенцев. Про то, как облили серной кислотой агента Шверубовича, слыхали? А про убийство генерала фон Гейнкеля? Подорвали весь дом, а в нем кроме самого генерала – кстати говоря, изрядного мерзавца – жена, трое детей, слуги. Выжила только младшая девочка, семи лет, ее выбросило взрывной волной с балкона. Переломило позвоночник и размозжило ножку, так что пришлось отрезать. Как вам такая война?

– И вы, охранитель общества, готовы воевать на подобных условиях? Отвечать теми же методами? – потрясенно спросил Фандорин.

– А что, прикажете капитулировать? Чтобы взбесившиеся толпы жгли дома и поднимали на вилы лучших людей России? Чтобы доморощенные Робеспьеры залили города кровью? Чтобы наша держава стала пугалом для человечества и откатилась на триста лет назад? Я, Эраст Петрович, не люблю патетики, но скажу вам так. Мы – тонкий заслон, сдерживающий злобную, тупую стихию. Прорвет она заслон, и ничто ее уже не остановит. За нами никого нет. Только дамы в шляпках, старухи в чепцах, тургеневские барышни да дети в матросках – маленький, пристойный мир, который возник на скифских просторах менее ста лет назад благодаря прекраснодушию Александра Благословенного.

Князь прервал страстную речь, очевидно, сам смущенный своей вспышкой, и внезапно сменил предмет:

– Кстати уж о методах… Эраст Петрович, дорогой, зачем же вы мне в постель гермафродита подложили?

Фандорин решил, что недослышал:

– Простите, что?

– Ничего особенного, милая шутка. Вчера вечером, отужинав в ресторане, возвращаюсь к себе в номер. Вхожу в спальню – боже, какой сюрприз! В постели лежит очаровательная дама, в совершеннейшем неглиже, над одеялом виден премилый обнаженный бюст. Начинаю ее выпроваживать – она подниматься не желает. А минуту спустя форменное вторжение: пристав, городовые, и портье фальшивым голосом кричит: “У нас приличное заведение!” А из коридора, смотрю, уж и репортер лезет, и даже с фотографом. Дальше еще интересней. Выскакивает моя гостья из постели – батюшки-светы, в жизни такого не видывал! Полнейший ассортимент половых признаков. Оказывается, известная на Москве личность, некий господин – или некая госпожа – по прозвищу Коко. Пользуется популярностью в кругу гурманов, предпочитающих неординарные развлечения. Отлично задумано, Эраст Петрович, браво. Никак от вас не ожидал. Выставить меня в смешном и неприличном свете – самое лучшее средство, чтобы вернуть себе контроль над расследованием. Государь от слуг престола непотребства не терпит. Прощай, флигель-адъютантский вензель, и карьера тоже прощай. – Глеб Георгиевич изобразил восхищение. – Замысел превосходный, однако ведь и я не первый день на свете живу. При случае сам подобными кунштюками преотлично пользоваться умею, в чем вы могли убедиться на примере нашего Рахмета-Гвидона. Жизнь, милейший Эраст Петрович, научила меня осторожности. Покидая номер, я всегда оставляю на двери невидимый знак, а прислуге в мое отсутствие входить строжайше запрещаю. Посмотрел я на дверь – ба, волосок-то оборван! В двух соседних номерах мои люди живут, из Петербурга с собой привез. Кликнул их, и к себе вошел не один, а при сопровождении. Увидал ваш пристав этих серьезных господ с револьверами наизготовку и пришел в смущение. Схватил диковинное создание за волоса и молчком вытащил за дверь, заодно и газетчиков уволок. Но ничего, портье остался, некто Тельпугов, и уж он-то со мной был вполне откровенен. Разъяснил, что за Коко такое. И про то, как господа полицейские велели наготове быть, тоже рассказал. Вот видите, на какую вы оказались способны предприимчивость, а еще мои методы осуждаете.

– Я ничего об этом не знал! – возмущенно вскричал Эраст Петрович и тут же покраснел – вспомнил, что Сверчинский вчера бормотал что-то про Коко. Так вот что имел в виду Станислав Филиппович, когда собирался выставить заезжего ревизора всеобщим посмешищем…

– Вижу, что не знали, – кивнул Пожарский. – Разумеется, это не ваша линия поведения. Просто желал удостовериться. На самом деле авторство проделки с Коко, конечно, принадлежит многоопытному полковнику Сверчинскому. Я еще утром пришел к этому заключению, когда Сверчинский начал мне каждый час названивать. Проверяет – догадался ли. Конечно, он, больше некому. Бурляеву для таких фокусов недостаточно фантазии.

В этот самый миг за дверью послышался топот множества шагов, и в кабинет с разбега ворвался сам Бурляев, легок на помине.

– Беда, господа! – выдохнул он. – Только что сообщили, что совершено нападение на карету экспедиции по заготовлению государственных бумаг. Есть убитые и раненые. Шестьсот тысяч похищено! И знак оставлен – БГ.

Унылая растерянность – таково было преобладающее настроение на чрезвычайном совещании чинов Жандармского управления и Охранного отделения, затянувшемся до позднего вечера.

Председательствовал на скорбном синклите вице-директор Департамента полиции князь Пожарский, взъерошенный, бледный и злой.

– Славные у вас тут в Москве порядки, – уже не в первый раз повторил столичный человек. – Каждый божий день экспедируете казенные средства для переправки в глубинные районы империи, а даже инструкции по перевозке таких огромных сумм не имеется! Ну где это видано, чтобы охрана кидалась в погоню за бомбистом, оставив деньги почти без присмотра. Ладно, господа, что уж повторяться, – махнул рукой Пожарский. – Мы с вами были на месте преступления, всё видели. Давайте подводить неутешительные итоги. Шестьсот тысяч рублей перекочевали в революционную кассу, которую я только что с немалыми трудами опустошил. Страшно подумать, сколько злодеяний совершат нигилисты на эти деньги… У нас трое убитых, двое раненых, причем при перестрелке в Сомовском тупике ранен только один, да и то легко. Как можно было не догадаться, что пальба затеяна для отвода глаз, а главное происходит возле кареты! – снова загорячился князь. – И еще этот наглый вызов – визитная карточка БГ! Какой удар по престижу власти! Мы неверно расценивали количественный состав и дерзость Боевой Группы. Там никак не четыре человека, а по меньшей мере десяток. Я потребую подкреплений из Петербурга и особенных полномочий. А какова техника исполнения! У них были точнейшие сведения о маршруте следования кареты и охране! Действовали быстро, уверенно, безжалостно. Свидетелей не оставляли.

Это опять к нашей дискуссии о методах. – Глеб Георгиевич взглянул на Фандорина, сидевшего в дальнем углу бурляевского кабинета. – Правда, одному, кучеру Куликову, удалось уйти живым. От него нам известно, что в основной группе было два налетчика. Один, судя по описанию, наш ненаглядный господин Грин. Второго называли Козырем. Вроде бы зацепка, так нет же! На постоялом дворе “Индия” обнаружен труп мужчины с проломленным черепом. Одет так же, как Козырь, и опознан Куликовым. Козырь – кличка в уголовной среде достаточно распространенная, означает “лихой, удачливый бандит”. Но вероятнее всего, это легендарный питерский налетчик Тихон Богоявленский, по слухам, связанный с нигилистами. Как вам известно, труп отправлен в столицу на опознание. Да что толку! Господин Грин эту ниточку все равно обрубил. Куда как удобно, да и денежками делиться не надо… – Князь сцепил пальцы и хрустнул суставами. – Но ограбление – еще не главная наша беда. Есть обстоятельство печальней.

В комнате стало тихо, ибо представить себе напасть хуже случившегося ограбления присутствующим было трудно.

– Вы знаете, что титулярный советник Зубцов установил абонента, с чьего аппарата незадолго до нападения на карету звонил какой-то мужчина. Это квартира известного адвоката Зимина на Мясницкой. Поскольку Зимин сейчас находится на процессе в Варшаве – об этом пишут все газеты – я послал своих агентов осторожно поинтересоваться, что за стеснительный господин не захотел говорить с Сергеем Витальевичем. Агенты увидели, что свет в квартире не горит, открыли дверь и обнаружили там труп…

Вновь возникшую паузу нарушил Эраст Петрович, негромко спросивший:

– Неужто Гвидон?

– Откуда вы знаете? – быстро развернулся к нему Пожарский. – Вы не можете этого знать!

– Очень просто, – пожал плечами Фандорин. – Вы сказали, что произошло событие, еще б-более печальное, чем похищение шестисот тысяч. Мы все знаем, что вы сделали главную ставку в расследовании на агента Гвидона. Чье еще убийство могло бы расстроить вас до такой степени?

Вице-директор раздраженно воскликнул:

– Браво, браво, господин статский советник. Где вы только были раньше со своей дедукцией? Да, это Гвидон. Признаки явного самоубийства: в руках зажат кинжал с буквами БГ, в сердце колотая рана, нанесенная тем же клинком. Выходит, что я ошибся, неверно определил психологическое устройство этого субъекта.

Было видно, что самобичевание дается Глебу Георгиевичу с трудом, и Фандорин оценил жест по достоинству.

– Вы не так уж ошиблись, – сказал он. – Очевидно, Гвидон хотел выдать своих товарищей и даже связался с Отделением, но в последний момент проснулась совесть. Такое б-бывает и с предателями.

Пожарский понял, что чиновник возвращает его к давешнему разговору, и коротко улыбнулся, но тотчас же помрачнел и досадливо обратился к подполковнику Бурляеву:

– Ну где же ваш Мыльников? На него наша последняя надежда. Козырь мертв, Гвидон мертв. Неизвестный, обнаруженный за церковной оградой в Сомовском тупике, тоже мертв, но если мы установим личность, может появиться новый след.

– Евстратий Павлович поднял всех околоточных, – пробасил Бурляев, – а его агенты сверяют фотокарточку мертвеца по всем нашим картотекам. Если москвич, непременно установим.

– И снова обращаю ваше внимание, Эраст Петрович – в продолжение нашей дискуссии, – взглянул на статского советника Пожарский. – Неизвестный был всего лишь ранен в шею, несмертельно. Однако соучастники его с собой не взяли, добили выстрелом в висок. Вот каковы их нравы!

– А может быть, раненый з-застрелился сам, чтобы не обременять товарищей? – усомнился Фандорин.

На такое прекраснодушие Глеб Георгиевич только закатил глаза, а полковник Сверчинский привстал и с готовностью предложил:

– Прикажете, господин вице-директор, мне лично возглавить опознание? Я всех московских дворников сгоню, в хвост выстрою. Тут одного Мыльникова и его филеров мало будет.

Уже в который раз за вечер Станислав Филиппович пытался проявить полезную инициативу, но князь упорно не желал обращать на него внимания. Теперь же вдруг Пожарского будто прорвало:

– А вы молчали бы! – закричал он. – Это ваше ведомство отвечает за порядок в городе! Хорош порядок! Вы чем собирались заниматься? Вокзалами? Вот и поезжайте, смотрите там в оба! Бандиты наверняка попытаются вывезти награбленное, и скорее всего в Петербург, чтобы пополнить партийную кассу. Смотрите, Сверчинский, если вы и это провалите, я вам припомню всё сразу! Идите!

Полковник, смертельно побледнев, смерил Пожарского долгим взглядом и молча направился к двери. За ним опрометью кинулся адъютант, поручик Смольянинов.

Из приемной им навстречу влетел счастливый Мыльников.

– Есть! – крикнул он с порога. – Опознан! Проходил по прошлому году! В картотеке есть! Арсений Николаев Зимин, сын присяжного поверенного! Мясницкая, собственный дом!

Наступила такая тишина, что было слышно прерывистое дыхание недоумевающего Евстратия Павловича.

Фандорин отвернулся от князя, потому что боялся, не прочтет ли тот в его взоре злорадства. Злорадство не злорадство, но невольное удовлетворение статский советник испытал, чего, впрочем, сразу же и устыдился.

– Что ж, – размеренным, бесцветным голосом произнес Пожарский. – Стало быть, и этот ход привел нас в тупик. Поздравим друга друга, господа. Мы у разбитого корыта.

Вернувшись домой, Эраст Петрович едва успел сменить сюртук на фрак с белым галстуком, и уже пора было ехать за Эсфирью на Трехсвятскую, в знаменитый на Москве дом Литвинова.

Этот помпезный, мраморный палаццо, выстроенный несколько лет назад, будто перенесся на тихую, чинную улочку прямиком из Венеции, разом потеснив и затенив вековые дворянские особняки с облупленными колоннами и одинаковыми треугольными крышами. Вот и сейчас, в предполуночный час, соседние строения тонули во тьме, а красавец-дом весь сиял и переливался, похожий на сказочный ледяной дворец: роскошный фронтон по самоновейшей американской моде подсвечивался электрическими огнями.

Статский советник был наслышан о богатстве банкира Литвинова, одного из щедрейших благотворителей, покровителя русских художников и усердного церковного жертвователя, чье недавнее христианство с лихвой искупалось рьяным благочестием. Тем не менее в большом московском свете к миллионщику относились со снисходительной иронией. Рассказывали анекдот о том, как, получив за помощь сиротам звезду, дававшую права четвертого класса, Литвинов якобы стал говорить знакомым: “Помилуйте, что ж вам язык ломать: “Авессалом Эфраимович”. Называйте меня попросту “ваше превосходительство”. Литвинова принимали и в самых лучших московских домах, но при этом, бывало, говорили шепотом другим гостям, как бы оправдываясь: “Жид крещеный что вор прощеный”.

Однако войдя в обширный, каррарского мрамора вестибюль, украшенный хрустальными светильниками, необъятными зеркалами и монументальными полотнами из русской истории, Эраст Петрович подумал, что, если финансовые дела Авессалома Эфраимовича и дальше будут складываться столь же успешно, не миновать ему баронского титула, и тогда иронический шепоток поутихнет, потому что люди не просто богатые, а сверхбогатые и титулованные национальной принадлежности не имеют.

Величественному лакею, который, несмотря на позднее время, был в раззолоченном камзоле и даже при напудренном парике, Фандорин только назвал свое имя, а про цель визита объяснять не пришлось:

– Сию минуту-с, – церемонно поклонился валет, судя по виду, ранее служивший в великокняжеском дворце, если не того выше. – Барышня сейчас спустятся. Не угодно ли вашему высокородию обождать в диванной? Эрасту Петровичу было не угодно, и лакей поспешно, но при этом умудряясь не терять величавости, поднялся по белоснежной, сияющей лестнице на второй этаж. Еще через минуту в обратном направлении резиновым мячиком скатился маленький, юркий господин с чрезвычайно подвижным лицом и аккуратным зачесом на лысоватой голове.

– Боже мой, ужасно, ужасно рад, – быстро заговорил он еще с середины лестницы. – Много слышал, причем в самом что ни на есть лестном смысле. Чрезвычайно рад, что у Фирочки столь почтенные знакомства, а то, знаете ли, все какие-то волосатые, в нечищенных сапогах, с грубыми голосами… Это, конечно, у нее по молодости. Я знал, что пройдет. Я, собственно, Литвинов, а вы, господин Фандорин, можете не представляться, особа известная.

Эраста Петровича несколько удивило, что банкир у себя дома во фраке и при звезде – вероятно, тоже куда-то собрался. Но уж во всяком случае, не на блины к Долгорукому, для этого Авессалому Эфраимовичу нужно было сначала дождаться баронства.

– Такая честь, такая честь для Фирочки попасть на интимный ужин к его сиятельству. Очень, очень рад. – Банкир уже оказался в непосредственной близости от гостя и протянул ему белую, пухлую ладошку. – Сердечно рад знакомству. У нас по четвергам журфиксы, будем душевно рады вас видеть. Ах, да что журфиксы, приезжайте запросто, когда заблагорассудится. Мы с женой очень поощряем это Фирочкино знакомство.

Последняя фраза своим простодушием повергла статского советника в некоторое смущение. Еще больше он сконфузился, заметив, что дверь, ведущая во внутренние покои первого этажа, приоткрыта, и из-за нее его внимательно кто-то рассматривает.

Но по лестнице уже спускалась Эсфирь, и одета она была так, что Фандорин разом забыл и о двусмысленности своего положения, и о загадочном соглядатае.

– Папа, ну что ты снова нацепил эту свою цацку! – грозно крикнула она. – Сними немедленно, а то он подумает, что ты так с ней и спать ложишься! На журфикс, поди, уже пригласил? Не вздумай приходить, Эраст. С тебя станется. А-а, – Эсфирь заметила приоткрытую дверь. – Мамочка подглядывает. Не трать зря время, замуж я за него не выйду!

Сразу стало понятно, кто в этих мраморных чертогах главный. Дверь немедленно затворилась, папенька испуганно прикрыл звезду и робко задал вопрос, очень занимавший и Эраста Петровича:

– Фирочка, ты уверена, что к его сиятельству можно в таком наряде?

Мадемуазель Литвинова обтянула короткие черные волосы золотой сеткой, отчего казалось, будто голова упрятана в сверкающий шлем; алая туника свободного греческого покроя сужалась к талии, перетянутой широким парчовым кушаком, а ниже растекалась просторными складками; более же всего потрясал разрез, опускавшийся чуть не до самой талии, – даже не столько из-за своей глубины, сколько из-за очевидного отсутствия лифа и корсета.

– В приглашении сказано: “Дамы вольны выбирать платье по своему усмотрению”. А что, – с тревогой взглянула Эсфирь на Фандорина, – разве мне не идет?

– Очень идет, – обреченно ответил он, предвидя эффект.

Эффект превзошел самые худшие опасения Эраста Петровича.

На блины к генерал-губернатору мужчины пришли хоть и без орденов, но в черных фраках и белых галстуках; дамы – в платьях полуофициальной бело-серой гаммы. На этом гравюрном фоне наряд Эсфири пламенел, как алая роза на несвежем мартовском снегу. Фандорину пришло в голову и еще одно сравнение: птица фламинго, по ошибке залетевшая в курятник.

Поскольку ужин имел статус непринужденного, его сиятельство еще не выходил, давая гостям возможность свободно общаться друг с другом, но фурор, произведенный спутницей статского советника Фандорина, был так силен, что обычный в подобных обстоятельствах легкий разговор никак не склеивался – пахло если не скандалом, то уж во всяком случае пикантностью, о которой завтра будет говорить вся Москва.

Женщины рассматривали туалет стриженой девицы, скроенный по новейшей бесстыдной моде, которая пока еще вызывала возмущение даже в Париже, с брезгливым поджатием губ и жадным блеском в глазах. Мужчины же, не осведомленные о грядущей революции в мире дамской одежды, остолбенело пялились на привольное покачивание двух полушарий, едва прикрытых тончайшей тканью. Это зрелище впечатляло куда больше, чем привычная обнаженность дамских плеч и спин.

Эсфирь казалась нисколько не смущенной всеобщим вниманием и разглядывала окружающих с еще более откровенным любопытством.

– Кто это? – спрашивала она статского советника громким шепотом. – А эта, полногрудая, кто? Один раз звонко воскликнула:

– Господи-боже, ну и кунсткамера!

Эраст Петрович поначалу держался мужественно. Учтиво раскланивался со знакомыми, делая вид, что не замечает прицела многочисленных взглядов, как невооруженных, так и усиленных лорнетами. Однако когда к чиновнику подошел Фрол Григорьевич Ведищев и шепнул: “Зовут”, – Фандорин оправдался перед Эсфирью служебной надобностью и с постыдной скоростью устремился во внутренние апартаменты губернаторской резиденции, бросив спутницу на произвол судьбы. У самых дверей, устыдившись, обернулся.

Эсфирь отнюдь не выглядела потерянной и дезертира взглядом не провожала. Она стояла напротив выводка дам и со спокойным интересом их рассматривала, а дамы изо всех сил делали вид, что увлечены непринужденной беседой. Кажется, за мадемуазель Литвинову можно было не волноваться.

Долгорукой выслушал отчет чиновника особых поручений с нескрываемым удовольствием, хоть для виду и поохал по поводу казенных денег, впрочем, все равно предназначавшихся для отправки в Туркестан.

– Не все им по шерстке, – сказал Владимир Андреевич. – Ишь, умники выискались на Долгорукого валить. Попробуйте-ка сами. Значит, уперся столичный ферт лбом в стенку? Поделом ему, поделом.

Ведищев закончил прикреплять князю тугой крахмальный воротничок и осторожно присыпал морщинистую шею его сиятельства тальком, чтоб не натирало.

– Фролушка, вот тут поправь. – Генерал-губернатор встал перед зеркалом, повертел головой и указал на неровно сидевший каштановый паричок. – Мне, Эраст Петрович, конечно, Храпова не простят. Получил от его величества очень холодное письмо, так что не сегодня-завтра попросят со двора вон. А все-таки очень хотелось бы напоследок камарилье нос утереть. Сунуть им под нос раскрытое дельце: нате, жрите и помните Долгорукого. А, Эраст Петрович?

Статский советник вздохнул:

– Не могу обещать, Владимир Андреевич. Руки связаны. Но п-попробую.

– Да, понимаю…

Князь направился к дверям, что вели в залу.

– Что гости? Собрались?

Двери распахнулись как бы сами собой. На пороге Долгорукой остановился, чтобы у присутствующих было время обратить внимание на выход хозяина и должным образом подготовиться.

Окинув взглядом собрание, князь встрепенулся:

– Кто это там в алом? Которая единственная спиной стоит?

– Это моя знакомая, Эсфирь Авессаломовна Литвинова, – печально ответил чиновник. – Вы же сами просили…

Долгорукой прищурил дальнозоркие глаза, пожевал губами.

– Фрол, голубчик, слетай-ка в банкетную и поменяй карточки на столе. Пересади губернатора с супругой подальше, а Эраста Петровича и его даму перемести, чтобы были справа от меня.

– Как-как? В морду? – недоверчиво переспросил генерал-губернатор и вдруг быстро-быстро захлопал глазами – только сейчас разглядел, как у соседки расходятся края выреза на платье.

На верхнем конце стола, где сидели самые именитые из приглашенных, от нехорошего слова стало очень тихо.

– Ну да, в морду, – громко повторила Эсфирь глуховатому старичку. – Директор гимназии сказал: “С таким поведением, Литвинова, я не стану вас держать ни за какие жидовские серебреники”. Я и влепила ему в морду. А вы бы как поступили на моем месте?

– Да, в самом деле, выхода не было, – признал Долгорукой и заинтересованно спросил. – Ну, а он что?

– А ничего. Выгнал с волчьим билетом, доучивалась дома.

Эсфирь сидела между князем и Эрастом Петровичем, успевая и отдавать должное знаменитым рассыпчатым блинам, и оживленно болтать с московским властедержателем.

Собственно, в беседе участвовали только двое – его сиятельство и экстравагантная гостья. Все прочие, находившиеся в зоне слышимости, не раскрывали рта, а несчастный статский советник и вовсе окаменел.

Женская чувственность, рабочий вопрос, вредность нижнего белья, черта оседлости – вот лишь некоторые из тем, которые успела затронуть мадемуазель Литвинова за три первые смены блюд. Когда она отлучилась, не преминув сообщить, куда именно отправляется, Владимир Андреевич в полном восторге прошептал Фандорину: “Elle est ravissante, votreelue”2. Но и Эсфирь, в свою очередь, обернувшись к Эрасту Петровичу, отозвалась о князе одобрительно:

– Милый старичок. И что его наши так ругают?

На шестой перемене блинов, когда после севрюжки, стерляжьего паштета и икорок внесли фрукты, меды и варенья, в дальнем конце банкетной залы появился дежурный адъютант. Позвякивая аксельбантами, он на цыпочках побежал через все длинное помещение, и пробежка не осталась незамеченной. По отчаянному лицу офицера было видно, что стряслось нечто из ряда вон выходящее. Гости заоборачивались, провожая гонца взглядами, и лишь генерал-губернатор пребывал в неведении, шепча что-то на ухо Эсфири Авессаломовне.

– Щекотно, – сказала она, отодвигаясь от его пушистых крашеных усов, и с любопытством уставилась на адъютанта.

– Ваше сиятельство, чрезвычайное происшествие, – тяжело дыша, доложил капитан.

Он старался говорить тихо, но в наступившей тишине слова разносились далеко.

– А? Что такое? – спросил еще недоулыбавшийся Долгорукой. – Какое такое происшествие?

– Только что сообщили. На Николаевском вокзале совершено нападение на исправляющего должность начальника Губернского жандармского управления Сверчинского. Полковник убит. Его адъютант ранен. Есть и другие жертвы. Нападавшие скрылись. Движение поездов на Петербург остановлено.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18

перейти в каталог файлов


связь с админом