Главная страница
qrcode

И. Шмелёв ". Иван Сергеевич Шмелев Солнце мертвых


НазваниеИван Сергеевич Шмелев Солнце мертвых
АнкорИ. Шмелёв "
Дата20.12.2019
Размер1.33 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаI_Shmelyov_quot_Solntse_myortvykh_quot.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#13464
страница1 из 38
Каталогgiuliako

С этим файлом связано 23 файл(ов). Среди них: Lemelman.zip, piters_autizm.doc, shoresh.djvu, file.jpg, Yanushko_E_A__Igry_s_autichnym_rebenkom.doc, M_Yakoboni_-_Otrazhayas_v_lyudyakh_Pochemu_my_p.djvu, oB_YaVA_O_REKOLLEKTsII_GDPZ-2.docx, starinnyie-kartinki-na-8-marta.jpg и ещё 13 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   38
Солнце мертвых-Иван Шмелев
Иван Сергеевич Шмелев
Солнце мертвых
Авторский сборник Солнце мертвых Утро За глиняной стенкой, в тревожном сне, слышу я тяжелую поступь и треск колючего сушняка Это опять Тамарка напирает намой забор, красавица симменталка, белая, в рыжих пятнах, — опора семьи
что живет повыше меня, на горке. Каждый день бутылки три молока — пенного, теплого, пахнущего живой коровой Когда молоко вскипает, начинают играть на нем золотые блестки жира и появляется пеночка Не надо думать о таких пустяках — чего они лезут в голову Итак, новое утро Да, соня видел странный какой-то сон, чего не бывает в жизни Все эти месяцы снятся мне пышные сны. С чего Явь моя так убога Дворцы, сады Тысячи комнат — не комната зал роскошный из сказок Шехерезады — с люстрами в голубых огнях — огнях нездешних, с серебряными столами, на которых груды цветов — нездешних. Я хожу и хожу по залам — ищу Кого я с великой мукой ищу — не знаю. В тоске, в тревоге я выглядываю в огромные окна за ними сады, с лужайками, с зеленеющими долинками, как на старинных картинах. Солнце как будто светит, но это не наше солнце — подводный какой-то свет, бледной жести. И всюду — цветут деревья, нездешние:
высокие-высокие сирени, бледные колокольчики на них, розы поблекшие Странных людей я вижу. С лицами неживыми ходят, ходят они по залам в одеждах бледных — с икон как будто, заглядывают со мною в окна.
Что-то мне говорит — я чую это щемящей болью, — что они прошли через страшное, сделали сними что-то, и они — вне жизни. Уже — нездешние И невыносимая скорбь ходит со мной в этих до жути роскошных залах Я рад проснуться Конечно, она — Тамарка. Когда молоко вскипает Не надо думать о молоке. Хлеб насущный У нас на несколько дней муки Она хорошо запрятана по щелям — теперь опасно держать открыто придут ночью…
На огородике помидоры — правда, еще зеленые, но они скоро покраснеют с десяток кукурузы, завязывается тыква Довольно, не надо думать Как не хочется подыматься Все тело ломит, а надо ходить по балам, рубить «кутюки» эти, дубовые корневища. Опять все тоже Да что такое, Тамарка у забора. Сопенье, похлестывание веток обгладывает миндаль А сейчас подойдет к воротами начнет выпирать калитку. Кажется, кол приставил На прошлой неделе она выперла ее наколу, сняла с петель, когда все спали, и сожрала половину огорода. Конечно, голод Сена у Вербы нет на горке, трава давно погорела — только обглоданный граб да камни. До поздней ночи нужно бродить Тамарке,
выискивать по глубоким балкам, по непролазным чащам. Иона бродит, бродит А все-таки подыматься надо. Какой же сегодня день Месяц — август. А день Дни теперь ник чему, и календаря не надо. Бессрочнику все едино Вчера доносило благовест в городке Я сорвал зеленый
«кальвиль» — и вспомнил Преображение Стоял с яблоком в балке принеси положил тихо на веранде.
Преображение… Лежит кальвиль на веранде. От него теперь можно отсчитывать дни, недели Надо начинать день, увертываться от мыслей. Надо так завертеться в пустяках дня, чтобы бездумно сказать себе еще один день убит Как каторжанин-бессрочник, я устало надеваю тряпье — милое мое прошлое, изодранное по чащам.
Каждый день надо ходить по балкам, царапаться стопором по кручам заготовлять к зиме топливо. Зачем не знаю. Чтобы убивать время. Мечтал когда-то сделаться Робинзоном — стал. Хуже, чем Робинзоном. У того было будущее, надежда а вдруг — точка на горизонте У нас не будет никакой точки, повек не будет. Иве же надо ходить за топливом. Будем сидеть в зимнюю долгую ночь у печурки, смотреть в огонь. В огне бывают видения Прошлое вспыхивает и гаснет Гора хворосту выросла за эти недели, сохнет. Надо еще, еще.
Славно будет рубить зимой Таки будут отскакивать На целые дни работы. Надо пользоваться погодой.
Теперь хорошо, тепло — можно и босиком или на деревяшках, а вот как задует от Чатырдага, да зарядят дожди Тогда плохо ходить по балкам Я надеваю тряпье Старьевщик посмеется над ним, в мешок запхает. Что понимают старьевщики Они и живую душу крючком зацепят, чтобы выменять на гроши. Из человеческих костей наварят клею — для будущего, из крови настряпают кубиков для бульона Раздолье теперь старьевщикам, обновителям жизни!
Возят они по ней железными крюками Мои лохмотья Последние годы жизни, последние дни — на них последняя ласка взгляда Они не пойдут старьевщикам. Истают они под солнцем, истлеют в дождях и ветрах, на колючих кустах по балкам, по
птичьим гнездам Надо отворить ставни. А ну-ка, какое утро Да какое же может быть утро в Крыму, у моря, вначале августа Солнечное, конечно. Такое ослепительно-солнечное, роскошное, что больно глядеть на море колет и бьет в глаза Только отпахнешь дверь — и хлынет в защуренные глаза, в обмятое, увядающее лицо солнцем пронизанная ночная свежесть горных лесов, долин горных, налитая особенной, крымской, горечью,
настоявшеюся в лесных щелях, сорвавшеюся с лугов, от Яйлы. Это — последние волны ночного ветра скоро потянет с моря Милое утро, здравствуй В отлогой балке — корытом, где виноградник, еще тенисто, свежо и серо но глинистый скат напротив уже розово-красный, как свежая медь, и верхушки молодок-груш, понизу виноградника, залиты алым глянцем. А
хороши молодки Прибрались, подзолотились, понавешали на себя тяжелые бусы-грушки — «мари-луиз».
Я тревожно обыскиваю глазами Целы Еще одну ночь провисели благополучно. Не жадность это это же хлеб наш зреет, хлеб насущный Здравствуйте ивы, горы К морю — малютка гора Кастель, крепость над виноградниками, гремящими надалеко славой. Там и золотистый «сотерн» — светлая кровь горы, и густое бордо, пахнущее сафьяном и черносливом, и крымским солнцем — кровь темная. Сторожит Кастель свои виноградники от стужи, греет ночами жаром. В розовой шапке она теперь, понизу темная, вся — лесная Правее, дальше — крепостная стена-отвес, голая Куш-Кая, плакат горный. Утром — розовый, к ночи синий. Все вбирает в себя, все видит. Чертит на нем неведомая рука Сколько верст до него, а — близкий.
Вытяни руку и коснешься только перемахнуть долину внизу и взгорья, все — в садах, в виноградниках, в лесах, балках. Вспыхивает по ним невидимая дорога пылью катит автомобиль на Ялту Правее еще — мохнатая шапка лесного Бабугана. Утрами золотится он обычно — дремуче-черен. Видны на нем щетины лесов сосновых, когда солнце плавится и дрожит за ними. Оттуда приходит дождь. Солнце туда уходит Почему-то кажется мне, что с дремуче-черного Бабугана сползает ночь Не надо думать о ночи, о снах обманных, где все — нездешнее. Ночью они вернутся. Утро срывает сны вот она, голая правда, — под ногами. Встречай же его молитвой Оно открывает дали Не надо глядеть на дали дали обманчивы, как и сны. Они манят и — не дают. В них голубого много,
зеленого, золотого. Не надо сказок. Вот она, правда, — под ногами Я знаю, что в виноградниках, под Кастелью, не будет винограда, что в белых домиках — пусто, а по лесистым взгорьям разметаны человеческие жизни Знаю, что земля напиталась кровью, и вино выйдет терпкими не даст радостного забытья. Страшное вписала в себя серая стена Куш-Каи, видная недалеко.
Время придет — прочтется…
Я уже не гляжу на дали Смотрю через свою балку. Там — мои молодые миндали, пустырь за ними Каменистый клочок земли, недавно собиравшийся жить, теперь — убитый. Черные рога виноградника:
побили его коровы. Зимние ливни роют на нем дороги, прокладывают морщины. Торчит перекати-поле, уже отсохшее заскачет — только задует Север. Старая татарская груша, дуплистая и кривая, годы цветет и сохнет, годы кидает вокруг медовую желтую «буздурхан», все дожидает смены. Не приходит смена. А она,
упрямая, ждет и ждет, наливает, цветет и сохнет. Затаиваются на ней ястреба. Любят качаться вороны в бурю А вот — бельмо на глазу, калека. Когда-то — Ясная Горка, дачка учительницы екатеринославской. Стоит кривится. Давно обобрали ее воры, побили стекла, иона ослепла. Осыпается штукатурка, показывает ребра. А
все еще доматываются в ветре повешенные когда-то сушиться тряпки — болтаются на гвоздях, у кухни
Где-то теперь заботливая хозяйка Где-то. Разрослись у слепой веранды вонючие уксусные деревья Дачка свободна и бесхозяйна, — и ее захватил павлин Птицы Павлин Бродяга-павлин, теперь никому ненужный. Он ночует на перильцах балкона так не достать собакам Мой когда-то. Теперь — ничей, как и эта дачка. Есть же ничьи собаки, есть и люди — ничьи. Таки павлин ничей Яне могу содержать его, роскошь эту. Он это поняли поселился на пустыре. Мы — соседи. Он как-то ухитряется жить. Пережил зиму и выпустил-таки хвост новый, хоть и не совсем прежний. Временами захаживает ко мне. Станет под кедром, где когда-то дремал в жары, поглядывает и ждет-пытает:
— Не дашь. — Не дам. Видишь — ничего нету, Павка.
Поведет коронованной головкой, хвост иногда распустит — Не дашь Постоит и уйдет. А то взмахнет наворота, повертится-потанцует:
— Смотри-ка, какой красивый Не дашь И слетит на пустую дорогу, блеснет зеленозолотистым хвостом.
Там и там покричит-позовет по балкам — пава, может, откликнется Глядишь — уж опять бродит у своей одинокой дачки. А то пройдется за горку, в Тихую Пристань, к Прибыткам: там дети — чего и дадут, может.
Вряд литам тоже плохо. Или к Вербена горку там иногда дают ребятишки в обмен на перья. А то повышена самый тычок, к старому доктору. Нотами совсем плохо Недавно он жил в довольстве, ночевал на крыше, а дни проводил под кедром. Собирались найти ему подругу Мне его больно видеть — …Э-оу-аааа!.. — пустынным криком кричит павлин Жалуется Тоскует Его разбудило утро. И для него теперь день — в работе. Поднялся, расправил серебристые крылья в палево-розовой опушке, выправил горделиво головку — черноглазой царицей смотрит. На старую грушу смотрит и вспоминает, что «буздурхан» обобран. Ну, кричи же Кричи, что и ты ограблен Сияя голубым фиолетом в солнце, вдумчиво ходит он по балкону, шелковым хвостом возит — приглядывается к утру И молнией падает в виноградник — Ш-ши… несчастный Он теперь не боится крика вьется змеей-хвостом в лозах, оклевывает зреющие гроздья. Вчера было много исклеванных. Что же делать Все хотят есть, а солнце давно все выжгло. Он становится дерзким вором,
красавец с царственной поступью. Он открыто грабит меня, лишает хлеба ведь виноградником питаться можно Я выбиваю его камнями, он все понимает, зелено-голубой молнией юркает-вьется между лозами,
змеится по розовой осыпи и пропадает за своей виллой. Кричит пустынно — …Э-оу-аааа!..
Да, теперь и ему плохо. Желудей в этому году не уродилось не будет и на шиповнике ничего, и на ажине
— все усохло. Долбит, долбит павлин сухую землю, выклевывает дикий чеснок, лук гадючий, — от него остро пахнет чесночным духом Летом он ходил в котловину, где греки посеяли пшеницу. Индюшка с курочками тоже ходила на пшеницу
которую стерегли греки. Пшеница теперь богатство Даже ночевали греки в котловине, у огонька сидели,
прислушивались к ночи. Много у пшеницы врагов, когда наступает голод Бедные мои птицы Они худеют, тают, но они связывают нас с прошлым. До последнего зернышка мы будем делиться сними Солнце уже высоко ходит — пора выпускать куриное семейство. Несчастная индюшка У ней не было пары,
но она упорно сидела и не брала корма. И добилась высидела шестерку курочек. Чужим, она отдала им свою заботу. Она научила их засматривать в небо одним глазом, ходить чинно, подтягивая лапки, и даже перелетать балку. Она принесла нам отрадную заботу, которая убивает время И вот на ранней заре, чуть забелеет небо, выпустишь подтянутую индюшку — Ну, ступайте Она долго стоит, круглит на меня тотем, то другим глазом покормить бы надо А ее кроткие курочки,
беленькие, одна в одну, вспархивают ко мне в руки, цапаются за мои лохмотья, настойчиво, глазами просят,
стараются уклюнуть в губы. Пышные, они день ото дня пустеют, становятся легкими, каких перья. Зачем я их вызвал к жизни Обманывать пустоту жизни, наполнить птичьими голосками — Простите меня, малютки. Ну, веди их туда индюша!
Она знает, что нужно делать. Она сама отыскала пшеничную котловину и понимает, что греки ее гоняют.
Грабом и дубнячком прокрадывается она в рассвете, ведет курочек на кормежку, на самый край котловины,
где подходит к кустам пшеница. Юркнет со стайкой, заведет в самую середину — и начинают кормиться.
Крепким носом она срывает колосья и расшелушивает зерна. Держится целый день, томясь жаждой, и, только когда стемнеет, уводит к дому. Пить Пить Воды у меня довольно. Пьют они долго-долго, словно качают воду,
и мне приходится усаживать их на место они уже ничего не видят Меня немного мучает совесть, ноя не смею мешать индюшке. Немы с нею сделали жизнь такою Воруй,
индюшка!
Павлин тоже прознал дорогу. Но — вымахнет хвостом из пшеницы и попадется грекам. Они поднимают крик, гонят воров и приходят к моим воротам — Циво, цорт, пускаишь?! Сицась убивай курей!
Их худые, горбоносые лица злобны, голодные зубы до жути белы. Они и убить могут. Теперь все можно. Убей Сам сицас убивай прокляти воры Это мучительные минуты. Убивать я не в силах, а они правы голод. Держать птицу — в такое время — Яне буду, друзья, пускать И всего-то несколько зерен — А ты их сеиль?!.. Последни зерно из глоти вирьвал! Тебе нада голову сшибаем Все памирать будим Они долго еще кричат, стучат палками поворотам вот-вот ворвутся. Неистово, непонятно кричат,
нажиливая потные шеи, выпяливая сверкающие белки, обдавая чесночным духом — Курей убивай Теперь суда нема сами будим В их криках я слышу ревы звериной жизни, древней пещерной жизни, которую знавали эти горы, которая опять вернулась. Они боятся. День ото дня страшнее — и теперь горсть пшеницы дороже человека Давно убрали греки пшеницу тюками, в мешках уносили в город. Ушли — и пшеничная котловина закипела жизнью. Тысячи голубей — они хоронились от людей где-то — голубились теперь по ней,
выискивали осыпавшиеся зерна дети целыми днями ерзали по земле, выбирая утерянные колосья. И павлин,
и индюшка с курочками кормились. Теперь их гоняли дети. Ни зернышка не осталось — и котловина затихла Пустыня
А что Тамарка?..
Она уже оглодала миндали, сжевала давшиеся через ограду ветки. Повисли они мочалками. Теперь их доканчивает солнцем Громыхают ворота. Это Тамарка рогами выдавливает калитку — Ку-ддааа?!..
Вижу я острый рог просунула-таки в щель калитки, ломится в огород. Манит ее сочная, зеленая кукуруза.
Шире и шире щель, всовывается розовый шагрень носа, фыркает влажно-жадно, слюну пускает — На-ззад!!..
Она убирает губы, отводит морду. Стоит неподвижно за калиткой. Куда же еще идти Везде — пусто Вот он, наш огородик жалкий А сколько неистового труда бросил я в этот сыпучий шифер Тысячи камня выбрал, носил из балок мешками землю, ноги избило камни, выцарапываясь по кручам А для чего все это Это убивает мысли Выберешься наверх горы, сбросишь тяжкий мешок с землею, скрестишь руки Море Глядишь и глядишь через капли пота — глядишь сквозь слезы Синяя даль какая А вот за черными кипарисами — низенький,
скромный, тихий — домик под красной крышей. Неужели я в нем живу В саду — ни души, и кругом пустынно никто не проедет задень. Маленький, с голубка, павлин по пустырю ходит — долбит камень.
Тишина какая Весенними вечерами хорошо поет черный дрозд на сухой рябине. Горам попоет — повернется к морю. Споет и морю, и нами моим деревцам миндальным в цветах, и домику. Домик наш одинокий. Отсюда видно его изъяны. Заднюю стенку дожди размыли, камни торчат из глины — Надо до осенних дождей поправить. Придут дожди Об этом не надо думать. Надо разучиться думать!
Надо долбить шифер мотыгой, таскать землю мешками, рассыпать мысли Бурей задрало железо — пришлось навалить по углам камни. Кровельщика бы надо И кровельщика,
пожалуй, не осталось. Нет, старый Кулеш остался стучит колотушкой за горкой, к балке, — выкраивает соседу из старого железа печки. В степь повезут выменивать на пшеницу, на картошку Хорошо иметь старое железо Стоишь — смотришь, а ветерок с моря обдувает. Красота какая Далеко внизу — беленький городок с древней, от генуэзцев, башней. Черной пушкой уставилась она косо в небо. Выбежала в море игрушечная пристань — скамеечка на ножках, а возле — скорлупка-лодка. Сзади плешиной Чатырдаг синеет, Палат-Гора… Там седловина перевала выше еще — и смотрит вихром Демерджи.
Орлы живут по ее ущельям. Дальше — светлые цепи голых, туманно-солнечных гор Судакских…
Хорош городок отсюда — в садах, в кипарисах, в виноградниках, в тополях высоких. Хорош обманчиво.
Стеклышками смеется Ласковы-кротки белые домики — житие мирное. А белоснежный Дом Божий крестом осеняет кроткую свою паству. Вот-вот услышишь вечернее — Свете тихий Я знаю эту усмешку далей.
Подойди ближе — и увидишь Это же солнце смеется, только солнце Оно ив мертвых глазах смеется. Не благостная тишина эта это мертвая тишина погоста. Под каждой кровлей одна и одна дума — хлеба И не дом пастыря у церкви, а подвал тюремный Не церковный сторож сидит у двери сидит тупорылый парень с красной звездой на шапке, зыкает-сторожит подвалы — Эй. отходи подале!..
И на штыке солнышко играет Далеко с высоты видно За городком — кладбище. Сияет на нем вся прозрачная, из стекла, часовня. Какая роскошь не разберешь, что в часовне плавится на ее стеклах солнце Обманчиво-хороши сады, обманчивы виноградники Заброшены, забыты сады. Опустошены виноградники.
Обезлюжены дачи. Бежали и перебиты хозяева, в землю вбиты — и новый хозяин, недоуменный, повыбил стекла, повырывал балки повыпил и повылил глубокие подвалы, в кровине поплавала теперь, с праздничного похмелья, угрюмо сидит у моря, глядит на камни. Смотрят на него горы
Я вижу тайную их улыбку — улыбку камня Сереет под Демерджи обвал — когда-то татарская деревня. Века глядела гора в человечье стойло. И
показала свою улыбку — швырнула камнем. Да будет каменное молчание Вот уж идет оно Что, Тамарка? И ты, бедняга, попала в петлю А примириться не хочешь упрямо стучишь копытом, бьешь головой в ворота Похудела же ты, бедняга Она тупо глядит намою поднятую руку стеклянными глазами, синими с неба и ветряного моря. Да куда же еще идти Ее бока провалились, выперло кости таза, а хребет заострился и изъеден кровопийцами мухами и слепнями. Сочится сукровица из ранок там уже свербит червивое потомство, зреет в теплоте язвы. Вымя ее вытянулось и потемнело, подсохли-поморщились сосочки ничего не вытянут из нее сегодня хозяйские руки — Ступай же нету Она не верит. Она же знает великую силу человека Не может она понять, почему не кормит ее хозяин И я не могу понять, Тамарка… Понять не могу, кому и зачем понадобилось все обратить в пустыню, залить кровью А помнишь, еще недавно каждый мог тебе дать кусок душистого хлеба с солью, каждый хотел потрепать твои теплые губы, каждый радовался на твое ведерное вымя. Кто же это выпили твои соки?
Каждую весну ты носила, а теперь ходишь пустая и не прибавила на рогах колечка В ее стеклянных глазах я вижу слезы. Немые, коровьи слезы. Голодная слюна тянется-провисает к колючей ажине, которую она жевала. С усилием отрывает она глаза от кукурузы, поворачивает от калитки и…
смотрит в море. Синее и пустое. Она его хорошо знает синее и пустое. Вода и камни Смотрю и я Сколько хочешь смотри — итак, и этак Прямо смотри невидная Азия, Трапезунд. Там Кемаль-Паша воюет со всеми народами на свете побили греков, и англичан, и французов, и итальянцев — всех побил-потопил в славном турецком море Пошептывают прижухнувшиеся татары — Це-це-це… Кемал-Паша! Крым идет пылымот стрылят, балшивит тикал Хлэб будит, чурэк-чебурэк…
баряшка будыт… Балшой чилавэк Кемал-Паша! Наш будыт…
Вправо — Босфор далекий, Стамбул Великий. Там горы хлеба и сахара, и брынзы, и аравийского кофе, и баранов Влево, в утренней дымке, — земля родная, кровью святой политая Ни дымочка на синей дали, серебрятся течения Одна голубая парча — на солнце Мертвое море здесь не любят его веселые пароходы. Не возьмешь ни пшеницы, ни табаку, ни вина, ни шерсти Съедено, выпито, выбито — все. Иссякло А солнце пишет свои полотна Фиолетовый пляж розовым подержался, теперь бледнеет. Накалится — засветится. К ночи с холоду посинеет. А вот иона синь-бель: вскипает с играющего моря. Нет ни души на гальке, пятнышка нет живого.
Прощай, расцветка Ни татарина меднорожего, с беременными корзинами на бедрах — груши, персики, виноград Ни шумливого плута-армянина из Кутаиси, восточного человека, с кавказскими поясами и сукнами, с линючими чадрами кричащих красок — утехой женщин ни итальяшек с «обомаршэ»,[1] ни пылящих ногами, запотевших фотографов, берущих с веселым лицом у камня, лихо накидывающих черный лоскут суконный,
небрежно-важно разбрасывающих — «мерсис»! И уральские камни сгинули, и растаяли бублики за копейку, и раковинки с Ялтой — китайской тушью, и татары-проводники в рейтузах синей диагонали, с нафабренными усами, с бедрами Аполлона из Корбека, со стеком за лаковым голенищем, с запахом чеснока и перца. Ни фаэтонов в пунцовом плисе, с белыми балдахинами, вздувающимися на бойком ходу, с красными язычками в бисерной мишуре-сверканье, с конями и шерстяных розанах, с крымскими глухарями из серебра звоном бахчисарайским, — щеголевато-мягко несущихся мимо просыпающихся утренних вилл в глициниях и мимозах, в магнолиях и розах, ив винограде, с курящеюся поливкой, с душистой прохладой утра, умело
опрысканного садовником. Ни широких турок, мерно бьющих новые плантажи, крепкожильных, с синими курдюками, с полудня засыпающих на земле — у камня. Ни дамских зонтиков на песке, жарких цветов полудня, ни человеческой бронзы, которую жарит солнцем, ни татарского старичка, сухого, с шоколадной головкой в белой обвязке, мотающегося на коленях — к Мекке Не ты ли сожрало, море Молчит, играет Кому продавать, покупать, кататься, крутить лениво золотистый табак ламбатский? Кому купаться. Все иссякло. В землю ушло — или туда, заморе Смотрят в пустой песок выбитыми глазами дачи. Тянут бакланы в море, снуют-плавают их цепочки Одно увидишь на побережной дороге — ковыляет босая, замызганная баба с драной травяной сумкой, пустая бутылка да три картошки, — с напряженным лицом без мысли, одуревшая от невзгоды — А сказывали — все будет Прошагает за осликом пожилой татарин, — гонит с вьючком дровишек, — угрюмый, рваный, в рыжей овчинной шапке поцекает на слепую дачу, с вывернутой решеткой, на лошадиные кости у срубленного кипариса — Це-це-це… ах, шайтаны!..
И вспомнит носил сюда петухов в сезоны, черешню, виноград, груши было время А теперь и соли купить нес чем А то пропылит на мухрастой запаленной лошадке полупьяный красноармеец, без родины — без причала, в ушастом шлыке суконном, в помятой звезде красной-тырцанальной, с ведерным бочонком у брюха — пьяную радость везет начальству из дальнего подвала, который еще не весь выпит Так вот какая она, пустыня Смеется солнце. Поигрывают тенями горы. Все равно передними розовое ли живое тело или труп посинелый, с выпитыми глазами — вино ли, кровь ли И этому верховому звездоносцу. Остановится перед разбитой виллой, глядит-пялит заспанными глазами — чего такое. Приметит — стеклышко никак цело!
Наведет-нацелит: — А-а, едренать…
Еще нацелит Но куда же пойдет Тамарка?
Она тянет-вытягивает мордочку и мычит, протяжно — на море. В синее и пустое. Еще мычит, и еще И
уходит через дорогу в балку. Задумывается над сочным молочаем не съесть ли. Фыркает и отходит чует коровьим нюхом эти острые молочаи-боли — от них вымя сочится кровью Ну, что же сегодня делать Что и вчера — все тоже нарвать виноградных листьев помоложе, мелко-мелко порезать — и суп будет. Хорошо чесноку добавить — дает, говорят, бодрость но чеснок весь вышел. Потом…
опять листу надо — обманывать единственное живое, что нам осталось, — птиц наших. Они связывают нас с прошлым. Их надо поскорей выпустить, кузнечика хоть поймают. Они доживут до осени, а дальше Не стоит думать. Кружились бы только снами Они отзываются на ласку, задремывают на коленях, затягивая пленочками зрачки. Они шумно слетаются из балок, заслышав обманное звяканье жестяной кружки, — не зерно ли — разговаривают даже снами. Я хорошо понимаю Робинзона.
Итак, начинаем день В виноградной балке Виноградная балка Овраг Яма Нет это отныне мой храм, кабинет и подвал запасов. Сюда прихожу я думать. Отсюда черпаю хлеб насущный. Здесь у меня цветы — золотисто-малиновый куст львиного зева, в
пчелах. Только. Огромное окно — море. И — виноград зреет Отныне мой храм. Неправда. У меня нет теперь храма Бога у меня нет синее небо пусто. Но шиферно-глинистые стены — мои хранители они укрывают от пустыни. Натюрморты на них живут — яблоки, виноград, груши Я спускаюсь по сыпучему шиферу, оглядываю свои запасы. Плохо на яблоньках поела цветы мохнатая оленка». Тысячи их налетали, когда яблони стояли в цвету, падали в белые чашечки, сосали-грызли золотые тычинки. Я выбирал их, спящих — они задремывали к полудню. Вот одичавший персик, с каменной мелочью,
черешня, в усохших косточках, оклеванная дроздами. Айва бесплодная, в паутинных коконах, заросли розы и ажины.
Грецкий орех, красавец Он входит в силу. Впервые зачавший, он подарил нам в прошлом году три орешка — поровну всем Спасибо за ласку, милый. Нас теперь только двое а ты сегодня щедрее, принес семнадцать. Я сяду под твоей тенью, стану думать Жив литы, молодой красавец Также литы стоишь в пустом винограднике, радуешь по весне зеленью сочных листьев, прозрачной тенью Нет и тебя на свете Убили, как все живое Хорошо сидеть в утренней тишине Виноградной балки, ото всего закрыться. Только — лозы рядками тянутся вверх, по балке, на волю, где старые миндальные деревья, — прыгают там голубые сойки. Какое покойное корыто Откосы, один — тенистый, солнцем еще не взятый другой — золотой, горячий. На нем груши-молодки в бусах Взглянешь назад — синее окно, море Круто падает балка, ив темном ее прорыве — синяя чаша моря пей глазами Хорошо так сидеть, не думать Пустынным криком кричит павлин — Э-оу-а-аааа…
Нельзя не думать настежь раскрыты двери, кричит пустыня. Утробным ревом ревет корова, винтовка стучит в горах — кого-то ищет. Над головой детский голосок тянет — Хле-а-ба-аааа… са-мый-са-ааа в пуговичку-ууу… са-а-мый-са-аааа….
Гремит самоварная труба. Это пониже нашего домика, соседи — Ах, Воводичка… какой ты Я же тебе сказала Голос усталый, слабый. Это старая барыня, попавшая вместе с другими в петлю. При ней чужие,
«нянькины дети Ляля и Вова. Живут на тычке — бьются — Са-а-мый-с-а-аааа…
— Я же тебе сказала Сейчас лепестков заварим, розовый чай пить будем — Хочу са-а-ла-аааа…
— Ну, что ты из меня душу тянешь. Ляля, да уведи ты его от меня, сглаз моих Я слышу дробное топотанье и задохшийся, тонкий голосок Ляли — А-а… сала тебе Сала Я тебе такого сала. Ухи тебе насалить?
— Ляля, оставь его И потом, нельзя говорить ухи Уши И как ты выражаешься наса-лить! На что это похоже А я-то еще хотела с тобой по-французски заниматься По-французски! У смерти — и по-французски. Нет, права она, старая, милая барыня надои по-французски, и географию, и каждый день умываться, чистить дверные ручки и выбивать коврик. Уцепиться
и не даваться. Ну, какие самые большие реки Нил, Амазонка Еще текут где-то? А города. Лондон,
Нью-Йорк, Париж А теперь в Париже Странно когда я сижу так, ранним утром, в балке и слышу, как гремит самоварная труба, я вспоминаю о
Париже, в котором никогда не был. В этой балке, и — о Париже Это на каком-то другом свете И есть ли этот
Париж? Не исчезли ион из жизни Вот почему я вспоминаю о Париже моя соседка рассказывала, бывало, как она жила заграницей, училась в Берлине ив Париже Так далеко отсюда Она в Париже Она бродит в вязаном платочке, унылая и больная, щупает себя за голову, жует крупку Видала Париж, в Булонском лесу каталась, стояла перед
Венерой и Нотр-Дам!.. Да почему она здесь, на тычке, у балки Бьется с чужими детьми, продает последние ложечки и юбки, выменивает на затхлый ячмень и соль. Боится, что отнимут у ней какой-то коврик Каждую ночь дрожит — вот придут и отнимут коврики этот платок последний, и полфунта соли. Чушь какая Париж Какой-то Булонский лес, где совершают предобеденные прогулки в экипажах, — у Мопассана было — и высится гордым стальным торчком прозрачная башня Эйфеля?!.. гремит и сейчас в огнях и люди весело и свободно ходят по улицам. Парижа здесь отнимают соль, повертывают к стенкам, ловят кошек на западни, гноят и расстреливают в подвалах, колючей проволокой окружили дома и создали
«человечьи бойни На каком это свете деется? Парижа здесь звери в железе ходят, здесь люди пожирают детей своих, и животные постигают ужас На каком это свете деется? На белом свете Нет никакого Парижа-Лондона, пропали Париж, и все. Вот работа кинематографам, лента на миллионы метров Великие города — великих Стоите ли вы еще Смотрите наши ленты Кровяных наших лент на сотни великих городов хватит, на миллионы зевак бульварных, зевак салонных — в смокингах и визитках, в пиджаках и рабочих блузах ив соболях с чужого плеча, ив бриллиантах, вырванных из ушей Смотри,
Европа! Везут товары на кораблях, товары из стран нездешних чаши из черепов человечьих — пирам веселье,
человечьи кости — игрокам на счастье, портфели из русской кожи — работы северных мастеров, «русский»
волос — на покойные кресла для депутатов, дароносицы и кресты — на портсигары, раки святых угодников на звонкую монету. Скупай, Европа Шумит пьяная ярмарка человечьей крови чужой крови Цела Европа Невидно из Виноградной балки. Как там — с правами человека В Великих Книгах — всели страницы целы О Париж. Отсюда, из глухой балки, нездешним грезится мне этот далекий Париж, призрачный город сказки. Нездешним, как мои сны — нездешние. Там не смеется камень покорно положен в ленты. Голубые огни на нем, и люди его — нездешние. Победно гремят оркестры на золотых трубах, а прозрачное чудо стали засматривает на край земли, ловит все голоса земные Слышит ли этот голос пустых полей, шорох кровавых подземелий. Это же вздохи тех, что и тебя когда-то спасали, прозрачная башня Эйфеля! Старуха седая занесла на свои скрижали Не слышит. Гремят золотые трубы — Хл-е-э-ба-аааа…
А где-нибудь громадные булочные открыты, за окнами, на полках, лежат свободные караваи, лежат до вечера Да есть ли — Сил моих нету, Господи Ляля, да возьми от меня Воводю! Няня сейчас придет Ну, дай ему грушку погрызть, что ли И когда только эта мука кончится Кончится Она только еще подходит. Вон — Безрукий, слесарь из Сухой балки, вчера съел рыженькую собачку Минца… А на той неделе я видел, как его жена еще пекла из муки лепешки. У нас еще есть миндаля немного Ау ней, кажется, есть коврики какое-то необыкновенное ожерелье хрустальное ожерелье — из
Парижа! Не знает, какая бывает мука И как она может кончиться Это — солнце обманывает, блеском, еще заглядывает в душу. Поет солнце, что еще много будет праздничных дней чудесных, что вот и виноградный, бархатный сезон подходит, понесут веселый виноград в корзинах, зацветут виноградники цветами, осенними огнями Всегда будет празднично-голубое море, с серебряными путями Умеет смеяться солнце
А вот скоро ветры сорвутся с Чатырдага, налягут на Палат-Гору снеговые тучи, от черного Бабугана натянет ливни — тогда А теперь — яхонты вон горят на лозах, теплые, в нежном мате золотится «чауш», розовая «шасла»,
«мускат» душистый как смородина черная — мускат черный, александрийский На целую неделю сладкого хлеба хватит цветного хлеба Я иду по рядам, выбираю на суп листочки, осматриваю грозди. Ночью собаки были — погрызли и разбросали. Голодные собаки Вряд ли собаки все ночи пируют в балке, где пала лошадь. Я слышал, как они там рычали. Конечно, это курочки и павлин — день заднем добивают мои запасы Пусть винограда мало, но как чудесно Ведь это мой труд, последний. Весной я окопал каждую лозу,
выломал жировые плети, вбил колья в шифер и подвязал побеги. Тогда — как это давно было — у этого кривого кола я сидел, смотрел на синюю чашу моря, глядевшегося в прорыве. Пылала синим огнем чаша.
Великий ее создал пей глазами И я ее пил сквозь слезы Хлеб насущный Я подымаюсь из балки с ворохом виноградных листьев Хлеб насущный — С добрым утром А, голосок знакомый Стоит босоногая Ляля за кипарисом — восьмилетка, косит глазом. На ней единственная ее — белая кофточка и красная юбка, с весны самой. Прозрачная она, хрупкая, беленькая, хоть и всегда на солнце. Светлые глазки ее стреляют — русские глазки, умные. К Бабугану стрельнули — и поймали — Глядите, автомобиль на Ялту Вчера целых три прикатило Это зеленых ловят — Все-то знаешь А кто такие эти — зеленые — А которые не сдаются в лесах по горам хоронятся я знаю Крутится по лесным холмам облачко, бежит дальше. Доносит трескуче-дробно: катит автомобиль невидный Перескочили на виноградник — Глядите-ка, опять в винограднике Павка был Перышко потерял Ау вас сегодня Тамарка миндаль сжевала — Значит, миндальное молоко будет Смеется Ляля слабым смешком, не как раньше. А глаза не смеются — выискивают дали. И глаза светло-синие, как дали — У Минца… корову вчера угнали — говорит Ляля робко — Слыхал. А Безрукий рыженькую собачку съел — Какая к вам-то все прибегала, хвостик букетиком. Поляк что ему Они все есть могут. Они кошку у него заманил Ей-богу! — спешит сообщить Ляля. — У него клетка есть, с такой гирькой на ночь привесит конятинки — хлоп Слесарь Мне, говорит, теперь наплевать на голод, кошками премудрую. А что, вкусные кошки — Ничего будто. А ты как ела сегодня
— Ели — нетвердо говорит Ляля и смотрит в балку — Та-ак… Значит, ели Верно — Вот придет няня — краснеет она, катает ногой кипарисовую шишку. — Давайте я понесу Листу-то ско-олька-а!
Она низа что не скажет, что не ели, что понесла няня продавать коврик — А Рыбачиха-то не сдюжила, продали корову-то, Маньку! У них очень семейство большое, ребят что опят Она говорит, как взрослая — всегда серьезна. Пытливая у ней голова все знает, что делается в округе, в городке, у моря — Еще что скажешь Она смущенно стоит у порога кухни, трет одну ногу о другую, следит, как кромсаю лист — Индюшка-то ваша вчера у доктора на тычке была, чашку в кухне расколотила. — косит Ляля на меня глазом, — не поговорю лис ней об индюшке, — ноя молчу. Поинтересней надо — Ау Вербы-то какое горе — А что такое Она вспыхивает, поблескивает глазами она довольна. Складывает на груди руки, как ее мать-няня, и начинает сокрушенно — А как же этой ночью у них гуся украли — Да ну-у?
— Украли, как же и голоску не подал. Да гляньте воньте… только один гусь гуляет От кухни всю Вербину горку видно. Верно один только гусь гуляет. За ним павлин ходит, землю долбит — Ох, некому больше, как дядя Андрей — шепотком говорит она и глядит через балку за пустырем павлиньим — невидная за горбом Тихая Пристань. — Уж такой-то вредный мужик Некому, как ему. Слышим ночью — уж так-то жареным гусем пахнет, не продыхнуть. А это к нам ветерком наносит, от них ведь ветер-то по ночам, от Бабугана… Так-то шкварочками… да сальцем ужас Я слышу, как во рту у Ляли полно слюны, как она делает горлом. Надо ее отвлечь — А что такое случилось учительница вчера Вербененка отчитывала Не слыхала — Да как же — оживляется Ляля и опять подбирает руки. — Идет Прибытка, учительница из городу шла.
Идет Амидовым виноградником, а уж к ночи было. А она плохо видит, в пинснях… Собаки, — сперва думала…
А как пила хрипит Подошла поближе, глядит а это вербенята — озорники хо-о-о-ро-шую грушу пилят!
Садову грушу. Бэру вот такие на ней груши Ну, а теперь никакого порядка, все плетни разворочены, хоть скрозь гуляй Вы что тут делаете Разве можно пилить садовое дерево — как заругалась Они — ти-кать!
Ведь не можно садовое дерево Сколько уходу было А страху нет. Уж она их начитывала!..
— Вот что, газетка Вот тебе маленькая лепешка поделишься с Володей Она вся вспыхивает и пятится, а глаза не могут оторваться от лепешки. Она даже отмахивается в испуге — Ай, что вы да не надо, что вы Ну, зачем жене надо. У нас же есть же Ее надо поймать за плечо и дать насильно — Ну, зачем это — у самих мало Ну, спаси-бочко вам Ба-льшое спасибо ба-а-льшое… — смущенно захлебывается Ляля, разглядывая лепешку, и все пятится, пятится в кипарис Сначала она отходит тихо, сдерживает себя, — и вдруг, помчится-помчится! Мелькнет за кипарисами красная юбочка, голые ноги, отшлифованные загаром, блеснут у обрыва в балку — и слышится придушенный
голос Володя Володичка!» Я знаю, что сейчас появится на моей границе, за колючей оградой, пятилетний белоголовый Володя — благодарить. Вежливости их учит старая барыня, жившая в Париже Вот ужи появляется он под своими дубками, за моим садом, в белой, пестро заплатанной рубашке, в штанишках наполовину коричневых, из барыниной кофты, наполовину своих, белых, — кричит звонко-звонко:
— Ба-а-ль-шо-е!.. спа-сибочко… ба-аль-шо-е!
Есть еще детские голоски, есть ласка. Теперь люди говорят срыву, нетвердо глядят в глаза. Начинают рычать иные Я выпускаю кур, индюшку с курочками. Отныне и до — пусть до завтра — это наше родное, кому открываешь душу. Свидетели нашего умирания. Все поверяешь ими они так умеют слушать Проволочным крючком, через отдушину наверху, вылавливаю я кол, подпирающий изнутри дверку, хитрый запор голодного времени — и с гулом сыплется на меня онемевшая за ночь птица Живы, мои родные С новым утром Они кипят под ногами, не давая ступить, заглядывают в лицо ив руки. Зерна Зерна Они бегают за мной стайкой, вывертывают шейки, не чуя, что под ногами, спотыкаются набегу, подпрыгивают, как собачки,
мечутся в беспокойстве поставят ли передними чашки Носится поджарая, подтянутая индюшка бутылочка на ножках — …Пуль-фье… пуль-фье…
Эх вы, горевая птица Ты, беленькая Торпедка, совсем ослабла стоишь, пленкой затягиваешь глазки И
ты, Жемчужка, невеселая. А ты, Жаднюха, упомнила оставленную вчера кефалью головку, которую принесла из балки, всеми исклеванную, итак же упрямо долбишь. Поди ко мне на руки, маленькая, пошепчи на ухо А,
ты засматриваешь в кармашек, где, помнишь, когда-то лежали зерна Там когда-то и часы лежали Вот,
есть у меня для тебя немного Ну Раз, два десять двенадцать зерен Чего жене долбишь впустую руку?
Ну, что же мне вам сказать Какую новость Вот. Дошло и до вас дело. За горкой внизу живут дяди, которые любят кушать и курочек любят кушать Как бы не пришли завами, отбирать излишки Пять курочек еще можно, ау меня вас больше. Вот, пожалуй, и отберут у меня излишки Ну, не будем думать Я даю им пареный лист в чашках. Они дерутся из-за него, вытаскивают мохрами, прячут, давятся,
набивают зобы. Стоят и долбят в пустые чашки. А ястреба уже стерегут по балкам Смотрю я, думаю, вспоминаю хочу осмыслить Сон кошмарный В плен к дикарям попался. Они все могут Не могу осмыслить. Я ничего не могу, а они все могут Все у меня взять могут, посадить в подвал могут,
убить могут Уже убили Не могу осмыслить (или я одичал, разучился думать разучился мыслить. А для чего теперь нужно мыслить Мыслить, и вот — на одной чашке сними Я слышу сигнал, неистовый голос Ляли, — только она так может — Ай-йу-а-ай!..
Дикий, пустынный крик — похожий на крик павлина А, налетает ястреб К осени ястреба лютеют.
Ее крик слышен на версты — и на море, и по дальним балкам. Ястреба ее хорошо знают, красную ее юбку,
приметную издалека, ее острые глазки, стреляющие по горами в небо, — боятся и ненавидят. Подстерегают ее в дубовых чащах, впиваются хищными зрачками так бы и разорвали Ее понимают куры, все птицы Сама она похожа на белую голубку. Закричит тревожно — и всюду по горкам поднимаются крики и хлоп ладошей:
вопят на своей горке вербенята, визжит Рыбачихино семейство, на пшеничной котловине, на Тихой Пристани,
у Прибытков, далеко внизу, по холмам, на умирающих дачках, у кого только доживают куры, последнее живое.
Столько над ними дрожали, укрывали, когда ходили отбирать излишки — портянки, яйца, кастрюльки,
полотенца… Укрыли. А теперь ястребов боятся, стервятников крылатых Низко плывет по балке стервятник, завинчивает полетом. Палевым отливает на его крыльях солнце. Сбил его сходу неистовый крик Лялин. Летит на дубки, за балку, притаивается в чаще
Теперь я хорошо знаю, как трепещут куры, как забиваются под шиповник, подстенки, затискиваются в кипарисы — стоят в дрожи, вытягивая и вбирая шейки, вздрагивая испуганными зрачками Хорошо знаю, как люди людей боятся, — людей ли — как тычутся головами в щели, как онемело роют себе могилы Ястребам простится это ИХ хлеб насущный Едим лист и дрожим перед ястребами Крылатых стервятников пугает голосок Ляли, а тех, что убивать ходят, не испугают и глаза ребенка Что убивать ходят Кто-то верховой едет кто такой Подымается из-за бугра к нам, на горку А, мелкозубый этот. Музыкант Шура. Как он себя именует —
«Шура-Сокол». Какая фамилия-то лихая А я знаю, что мелкий стервятник это Кто сотворил стервятника В который день, Господи, сотворил Ты стервятника, если Ты сотворил его Дал ему образ подобия Твоего И почему он Сокол, когда и не Шура даже Покорный конек возит его по горкам хрипит, а возит. Низко опустил голову, челка к глазам налипла, взмокшие бока ходят трудно возить по горкам. Покорен конек российский повезет и стервятника — под гору повезет ив гору, хоть на Чатырдаг самый, хоть на вихор Демерджи, пока не сдохнет Я отворачиваюсь, за кипарис кроюсь. Или стыдно мне моих лохмотьев Моей работы Как-то, тоже в горячий полдень, неся мешок с землею. И вот, когда я плелся по камню, и голова моя была камнем — счастье — вырос, как из земли, на коньке стервятники показал свои мелкие, как у змеи, зубы беленькие, в черненькой головке. Крикнул весело, потряхивая локтями — Бог труды любит Порой и стервятники говорят о Боге Вот почему я кроюсь: я слышу, как от стервятника пахнет кровью Он одет чисто, в хорошей куртке, а кругом все в лохмотьях. Он порозовел, округлился, налился даже, а все тощают, у всех глаза провалились и почернели лица. Один он на коньке ездит, когда все ползают на карачках.
Такой храбрый Я давно его знаю, три года. Он проживал на самой высокой даче, которую называли Чайка. Поигрывал на рояле. Живут мирные дачники — живут тихо. Спускаются по балкам к морю — купаться. Любуются на горы как чудесно Раскланиваются с округой Добрый вечер И, конечно, исправно платят. Звонкая была
«Чайка», молодая дача. И молодые женщины на ней жили — врачи, артистки, — кому необходим летний отдых И вот подошло время. Пришли ив городок люди, что убивать ходят. Убивали-пили. Плясали и пели для них артистки. Скушно!
— Подать женщин веселых, поигристей! Подали себя женщины врачи, артистки — Подать крови Подали и крови. Сколько угодно крови И вот, когда все, как трава, прибито, раскатывает Шура-Сокол на лошадке. Недаром он поигрывал на рояле, поглядывал с самой высокой дачи — стервятники приглядывают с верхушек — многие уже высланы на север в Харьков — на том свете. А Шура кушает молочную кашку, вечерами и теперь поигрывает на рояле, перебрался в дачу поудобней и принимает женщин. Расплачивается мукой солью Что значит-то быть хорошим музыкантом
Что же теперь за топливом, по балкам. Хорошо забраться в глубокую-глубокую балку, стены чтобы отвесные хорошо, никого-ничего невидно. Но надои сторожить, чтобы не кинулись куры в виноградник.
Сесть на откосе виноградной балки сидеть и думать О чем думать А где у меня кресло В моей балке можно думать только о Ни о чем нельзя думать, не надо думать Завтра будет все тоже. И дальше — то же.
Сиди и смотри на солнце. Жадно смотри на солнце, пока глаза не стали оловянной ложкой. Смотри на живое солнце А то скоро — ветры задуют, дожди зарядят, загремят штормы Черти начнут бить в стены, трясти наш домик, плясать по крыше. Тогда у огонька сидеть будем Живут дикари, и ничего, счастливы Ничего-то не знают, ничему не учены. Счастливые нечего им лишиться Читать книги Вычитаны все книги, впустую вышли. Они говорят о той, о той жизни которая уже вбита в землю. А новой нету И не будет. Вернулась давняя жизнь, пещерных предков Книги О них я думаю часто. Войдешь в домик — вон они, в темном углу лежат сиротливой стопкой. Мои
«путевые» книги Смотреть больно. И они уже высланы куда-то. И к ним протянулась кровавая лапа Когда это было Вот уже год скоро. День был тогда холодный. Лили дожди — зимние дожди с дремуче-черного Бабугана. Покинутые кони по холмам стояли, качались. Белеют теперь их кости. Да, дожди…
и в этих дождях приехали туда, в городок, эти, что убивать ходят Везде за горами, под горами, у моря много было работы. Уставали. Нужно было устроить бойни, заносить цифры для баланса, подводить итоги.
Нужно было шикнуть, доказать ретивость пославшим, показать, как железная метла метет чисто, работает без отказу. Убить надо было очень много. Больше ста двадцати тысяч. И убить на бойнях Не знаю, сколько убивают на чикагских бойнях. Тут дело было проще убивали и зарывали. А то и совсем просто заваливали овраги. А то и совсем просто-просто: выкидывали в море. По воле людей, которые открыли тайну сделать человечество счастливым. Для этого надо начинать — с человечьих боен И вот — убивали, ночью. Днем спали. Они спали, а другие, в подвалах, ждали Целые армии в подвалах ждали. Юных, зрелых и старых — с горячей кровью. Недавно бились они открыто. Родину защищали. Родину и
Европу защищали на полях прусских и австрийских, в степях российских. Теперь, замученные, попали они в подвалы. Их засадили крепко, морили, чтобы отнять силы. Из подвалов их брали и убивали Ну, вот. В зимнее дождливое утро, когда солнце завалили тучи, в подвалы Крыма свалены были десятки тысяч человеческих жизней и дожидались своего убийства. А над ними пили и спалите, что убивать ходят. А
на столах пачки листков лежали, на которых к ночи ставили красную букву одну роковую букву. С этой буквы пишутся два дорогих слова Родина и Россия. Расход и Расстрел — тоже начинаются с этой буквы.
Ни Родины, ни России не знали те, что убивать ходят. Теперь ясно В это утро ко мне постучали рано. Нетели, что убивать ходят Нет, пришел человек мирный, хромой архитектор. Он сам боялся. А потому услуживал тем, что убивать ходят Вот теперь сижу я на краю Виноградной балки, вглядываюсь в солнечные горы Те ли самые эти горы,
какие были совсем недавно На этом ли они свете И вот я вспоминаю — Вот, пришлось и к вам — смущенно говорит архитектор и не смотрит — Ужасная погода высоко живете Приказали описывать и отбирать книги Соберут и пошлют куда-то… Конечно, я понимаю Он потеет, несчастный архитектор. Он работает из-за полфунта соломенного хлеба, из-за страха — Под страхом предания военного трибунала вплоть до расстрела Он смотрит округлившимися, птичьими глазами — а в них ужас — Знаю. И швейные машинки, и велосипеды Ноу меня здесь нет библиотеки У меня только Евангелие и две-три мои книги — Я ужине знаю нужно Архитектор, человек искусства Он не прошел мимо. Он ревностно ковылял под дождем, по грязи, на горы, через балки, на хромой ноге, чтобы добить душу. Но ему хочется жить бедняге, ион доведен до точки
Я ужине знаю Ну, хоть расписку дайте вопрос неясный Напишите, что отвечаете за их сохранность — За мои книги Я за свою работу Мы — сумасшедшие. Он не мог уйти без расписки. Он умолял словами, глазами, которым было трудно смотреть в глаза, хромой ногою. И я выдал ему расписку Мне больно теперь смотреть в полутемный угол, где стопочка книг учтенных. И ты, маленькое
Евангелие! Мне больно, словно и Его я предал Дожди тогда были Укрылись дождями горы, свинцовой мутью. Лошади по холмам стояли — покинутые кони. Стояли — ждали. И падали. А по одиноким дачкам, ходили ходил хромой архитектор и отбирал книги…
А люди совались головами в щели. Фу, сон кошмарный Не надо думать. Какое жгучее солнце Выше подымается, напекает. По горам жаровая дымка, начинают синеть и мерцать горы. Движутся,
ожидают. Смотрят. И солнце — плавится и играет в море Мои огурцы совсем пожухли и покрутились, рыжие гряды совсем разделись. Помидоры помертвели и обвисли. Курочки ушли в балки. Павлин стоит в тени, у своей дачки, — кричать жарко. Из балки выбирается
Тамарка, несет на горку пустое вымя А ты что же, маленькая Торпедка, не пошла со всеми Стоит под кипарисом, поклевывает головкой, затягивает глазки. Я понимаю она уходит. Я беру ее на руки.
Как пушинка Что же так лучше. Ну, посмотри на солнце ты его любила, хоть и не знала, что это. А там вон горы, синие какие стали Ты и их не знала, а привыкла. А это, синее такое, большое Это — море. Ты,
маленькая, не знаешь. Ну, покажи свои глазки Солнце Ив них солнце. только совсем другое — холодное и пустое. Это — солнце смерти. Как оловянная пленка — твои глаза, и солнце в них оловянное, пустое солнце.
Не виновато оно, и ты, Торпедка моя, не виновата. Головку клонишь Счастливая ты, Торпедка, — на добрых руках уходишь Я пошепчу тебе, скажу тебе тихо-тихо: солнце мое живое, прощай А сколько теперь больших,
которые знали солнце, и кто уходит во тьме. Ни шепота, ни ласки родной руки Счастливая ты, Торпедка!..
Она тихо уснула в моих руках, маленькая незнайка Полдень высокий был. Я взял лопату. Ушел на предел участка, на тихий угол, где груды камней горячих,
выкопал ямку, положил бережно, с тихим словом — прощай, и быстро засыпал ямку Вы, сидящие в креслах мягких, может быть, улыбнетесь. Какая сентиментальность Меня это нимало не огорчает. Курите свои сигары, швыряйте свои слова, гремучую воду жизни. Стекут они, как отброс, в клоаку. Я
знаю, как ревниво глядитесь вы в трескучие рамки листов газетных, как жадно слушаете бумагу Вижу в ваших глазах оловянное солнце, солнце мертвых. Никогда не вспыхнет оно, живое, как вспыхивало даже в моей Торпедке, совсем незнайке Одно вам брошу убили вы и мою Торпедку! Не поймете. Курите свои сигары Нянины сказки Когда же, наконец, солнце потонет за Бабуганом?! Скорей бы Упадет ночь, звезды стрелками будут плавать в море. Только оно и будет. Ни дач, ни холмов, ни балок — темный порог за моим садом, аза порогом темное море в стрелках. Поверить можно, что где-то на океане, как Робинзоны. Только бы забыться — и поверишь. Никто не придет, не будет давить душу. Кончились люди, только кроткие курочки, павлин райская птица. Серенькие волчки, пичуги, будут деловито порхать, прятаться в кипарисах, утрами будут стрекотать сойки Как ни старайся — не отмахнешься. Вон за изгородью шаги, опять кто-то… Плохо начался день сегодня — Добрый день, барин
Насмешка теперь это слово — барин У ней не насмешка, а привычка. Это плетется изгородка соседка-няня, идет — мотается. Одета оборванкой, на ногах дощечки. В руках охапка чубука и палок, которые она набрала дорогой, — все годится. Лицо испитое, желтое, глаза ввалились. С такими лицами выходят из больницы, после тяжкой болезни Я знаю, что она станет жаловаться, облегчать душу, и я не могу не слушать ведь она — от народа, и ее слово — от народа — Что же это теперь будет. Хлеб-то сегодня двенадцать тысяч да и его-то нету На базаре ник чему не приступишься, чисто все облюте-ли!..
Она пытает меня округлившимися от тревоги глазами, но … что тут скажешь — Иду-гляжу… сидит у Ялы народу пустых возов убиваются — плачут Чего такое. Вон что На перевале остановили-обобрали… все-то все отняли, кто чего в степи выменял на последнее Открытый разбой пошел И на степи-то, сказывают, голод Куда ж это все подевалось-то? Да степь-то наша валом завалена была, на годы прямо Титьти какие дела пошли а Что уж рыбаки наши вольный прямо народа и те заслабли! А какая теперь рыба Камсы-то ждать на весну ей ловиться, эн когда Шура-Сокол объехал горку, нагляделся на горы-море, вынул серебряный портсигар, закурил папироску душистый табак ламбатский. Шажком прогуливает. Нянька поджала тонкие губы — выжидает, когда проедет,
так и прощупывает глазами — Налился-то как через хлещет Потри кружки одного молока дует Вот ты и погляди-и… И курочки, и яички, и И отку-дова что берется А ты хоть тут подохни. Копеечки негде заработать. А бывало-то,
бархатный-то сезон Стиркой, бывало, да больше двух рублей заработаешь А на базар-то придешь горы И
сала тебе, и барашка, и яички и красненькие-то, и синенькие, и А хлеб-то какой был, пу-ух пухом Скучно слушать, а она ищет у меня утешения, какого-то слова верного. Нету меня никакого слова. Я
хочу оборвать последнее, что меня вяжет с жизнью, — слова людские. — Ходила в этих вот в советских садах работать — полфунта хлеба да какого — одна мякина. Еще вина полбутылки. А денег нет, не отпечатали Как, говорит, отпечатаем, тогда А говори-ли-то-о!.. Озолотим на всю поколению Вот и колей,
поколение-то оно какое А мне чего с детями полфунта А посадам кто работает, с полбутылки валются…
голодные! Ребятишкам вино дают, мальчишки пьяне-ошеньки… Всем, значит, помирать скоро И я говорю ей слово — Что ж, и помирать придется Она даже бросает хворост — Да ведь обидно Ни во что ведь вышло-то все Насулили-намурили — берись теперь Я про себя не говорю — детей жалко. Старшие у меня на ноги хоть стали, а эти. Барыня уже все распроменяла, вот-вот сама-то завалится А что я вам скажу — шепотком говорит нянька и все оглядывается, — комиссара вчерась убили, на перевале Леня вчера в Ялтах был, слыхал. Продовольственный комиссар наш, на машине ехал хотел с деньгами на родину тикать. Сичас из лесу выходют с ружьями отчанные, не боятся Ну,
конечно, зеленые. Рангелевцы, не признают которые Стой Ершов фамилия Все им известно Долой слазь!
Жену с детьми не тронули, отойти велели. А того сейчас цепями к машине прикрутили, горючкой полили и зажгли. Сгорел Мы, говорят, за народное право, у нас, говорят, до всего досмотр. А Она пытает меня жадными глазами, все верного слова ждет — А сейчас иду по бугорочку, у пристава дачи, лошадь-то зимой пала гляжу — мальчишки Чего такое с костями делают Гляжу лежат на брюхе, копыто гложут грызут-урчат. Жуть взяла чисто собачонки. Вот подкатило-подкатило — сблевала, простите сказать да не емши-то… Ну, вот за коврик бархатный три фунтика всего дали ячменьку… а завтра-то чего будем. Уж скорей бы Она машет рукой, забирает палки и уходит — качается, вот-вот споткнется. Не чует она, что скоро у нее случится, как будет варить кашу из пшеницы с кровью Или чует Я теперь вспоминаю В ее глазах был тогда неподдельный ужас Часто говорила она о своем Лене — собирался на степь поехать, за что-то добыть пшеницы А еще совсем недавно она ждала, что всем раздадут и дачи, и виноградники, всем, как она, «трудящим», и будут они жить, как господа жили. Наше будет Слыхала она верное слово, как орал матрос на митинге
— Теперь, товарищи и трудящие, всех буржуев прикончили мы которые убегли — в море потопили И
теперь наша советская власть, которая коммунизм называется Так что дожили И у всех будут даже автомобили, и все будем жить в ванных Так что не жись, а едрена мать. Так что все будем сидеть на пятом этаже и розы нюхать Ну, вот. Ступай и бери виноградники, и сады, и дачи, все — бесхозяйное, все — пустое — А ведь забыла — окликает нянька. — Иван Михалыч вам кланяться наказали, зайтить хотели На базаре попался. Вот уж страсти Не узнала и не узнала — рваный, грязный, на ногах тряпки наверчены, еле идет с палкой. Гляжу, — старичок какой-то нищий стоит у ларя, у грека, кланяется — просит а греки говорит:
«Господин професхор, пожалуйте вам В корзиночку ему три грецких орешка положили картошек пару.
Ма-тушки! Иван Михалыч! А дача-то какая у них была Я ведь на них стирывала, бывало. Книг полна комната,
и все-то пишут А теперь с голоду помирают, ста-аренькие стали. Признали меня и говорят Вот, Тимофевна,
народушко-то наш праведный за труды-то мои как отблагодарил на пенцию-то мою воробьиный мне паек выписал Ведь это как сказал-то! И верно, что выдумаете дураки-то мы, ничего не разумеем Какой такой воробьиный А по фунту хлебана месяц Что выдумаете, верно Вот и бумажка с печатью всенародной прислана. Вынул бумажку, греку подала сам все кланяется, трясется. Стал грек разбирать-читать, еще подошли люди. Верно По тыще рублей на месяц, насмех! А хлеб-то нонче двенадцать тысяч фу-унт!
Говорить стали которые, а тут с ружьем подошел, прислушал. Над нашей властью смеешься, старый черт?»
И всякими словами Тебе, говорит, сдохнуть давно пора, а ты еще за народным хлебом трафишься! И всех разогнал. Да еще грозился подвалом Какой народ дерзкий А какая дача-то была-а…
Ушла, наконец. В Глубокую балку уйти Рубить, рубить А павлин и там слышен. Солнце словно заснуло,
за Бабуган не хочет. А, Жаднюха заявилась, на мои руки смотрит Ага, у меня миндалек, вот что. Я
разламываю его на крошечки. Ну, поди ко мне, ласковая моя. Давай-ка сядем, и я расскажу тебе сказочку Я усаживаюсь на краю балки, сажаю Жаднюху на колени и тихо глажу. Она начинает заводить глазки Ну, слушай. Жил-был Иван Михайлыч, писал книжки. По этим книжками мыс тобой учились. Потом про
Ломоносова писать начал. Ты, Жаднюха, даже и про Ломоносова не знаешь, как и Тимофевна, хоть ты и умная русская курочка Тебе бы только миндалек есть. Ничего, ты честная курочка, и если тебя кормить, тык Рождеству непременно отплатила бы мне яичком. Верно Не спишь, плутишка Знаю тебя, ты гордая курочка.
Говорить только не умеешь. А если бы ты умела говорить Ну, спи. С голоду спится. Так вот, про
Ломоносова… Даже и премию ему дали Была у нас в Питере такая Академия наук Буржуи, конечно, там всякие сидели, ученая рухлядь всякая Жаль, далеко тыне ходишь, а то бы послушала, как там, внизу,
умные парнишки объясняют Ну, вот эта самая ученая рухлядь за Ломоносова-то премию Ивану Михайлычу дала, медаль золотую. Ну, и золотую медаль у него грек купил, который ему орешка-то положил, или татарин там, или еще кто за пуд муки. Вот ты легонькая какая стала, и Иван Михайлыч тоже совсем облегчился, и остались у него только ничего не осталось, один Ломоносов в голове И стал Иван Михайлыч за хлебом по горам лазить, как ты по балкам. За уроки ему платили щедро полфунта хлеба и хорошее полено!
Чего ты испугалась Ляля-то кричит У меня спи спокойно, не дрожи Да, полено. Очень уж он полену-то радовался Человек старый, холодно зимой про Ломоносова-то писать, аза дровами-то в балку надо. Куда ему зимой в балку А скоро и поленья перестали давать некому и учиться стало, голод. И вот на прошенье Ивана
Михайлыча — прислали ему бумагу, пенсию Потри золотника хлебана день А знаешь ли что, Жаднюха… да уж не спутали ли они Может, это они про тебя прознали, что на горке такая умная курочка живет-голодает…
да тебе и назначили. Ты чего опять Мало, что ли Три-то золотника. Тебе бы, дурашке, гордиться надо…
Вот и рассказал тебе сказочку. Ну, гуляй. Ишь как Лярва-то прекрасно гуляет Гуляй и ты Ковыляет по павлиньему пустырю, за балкой, хромая рыжая кляча — остов. Пройдет шага два — и станет.
Понюхает жаркий камень, отсохшее, колкое перекати-поле. Еще ступит опять камень, опять желтенькая колючка. Отведет голову на волю — море синее и пустое. Отвернется, ступит. На ее боках-ребрах грязной медью отсвечивает солнце Это — кобыла Лярва, сдачи под пустырем, где старый Кулеш стучит колотушкой по железу, выкраивает из старого железа новые печки — в степь повезут обменивать на картошку. Давно не запрягает ее хозяин.
Надорвалась весною, как возила тощенького старичка покойничка на кладбище, — с тех пор хиреет. Ходит старуха хитро, упасть боится. Упадет — не встанет. Приглядывается к ней Вербина собака, Белка чует Умирающие кони Я хорошо их помню Осенью много их было, брошенных ушедшей заморе армией добровольцев. Они бродили. Серые, вороные
гнедые, пегие Ломовые и выездные. Верховые и под запряжку. Молодые и старые. Рослые и собачки. Лили дожди. А кони бродили по виноградниками балкам, по пустырями дорогам, ломились в сады, за колючую проволоку, резали себе брюхо. По холмам стояли-ожидали — не возьмут ли. Никто их не брал боялись. Да и кому на зиму нужна лошадь, когда нет корму Они подходили к разбитым виллам, протягивали головы поверх заборов эй, возьмите Под ногами — холодный камень да колючка. Над головой — дождь и тучи. Зима наступает. Вот-вот снегом с Чатырдага кинет эй, возьмите Я каждый день видел их на холмах — там и там. Они стояли недвижно, мертвые и — живые. Ветер трепал им хвосты игривы. Как конские статуи на рыжих горах, на черной синеве моря — из камня, из чугуна, из меди.
Потом они стали падать. Мне видно было с горы, как они падали. Каждое утро я замечал, каких становилось меньше. Чаще кружились стервятники и орлы над ними, рвали живьем собаки. Дольше всех держался вороной конь, огромный, — должно быть, артиллерийский. Он зашел на гладкий бугор, поднявшийся из глубоких балок, взошел по узкому перешейку и — заблудился. Стоял у края. Дни и ночи стоял, лечь боялся.
Крепился, расставив ноги. В тот день дул крепкий норд-ост. Конь не мог повернуться задом, встречал головой норд-ост. И на моих глазах рухнул на все четыре ноги — сломался. Повел ногами и потянулся Если пойти на горку — глядеть на город, увидишь белеют на солнце кости. Добрый был конь артиллерийский, рослый Лярва подобралась к веранде, где вонючие уксусные деревья. Вытянулись деревья — не даются. Таки будет стоять пока не возьмет хозяин. Ходит за ней павлин, поглядывает на ее хвост-мочалку — а пока землю долбит Некуда глаза спрятать По горам тени от облачков, играют тенями горы. Посветлеют и потемнеют Про Бабу-ягу
Я сижу на обрыве. Черная стена шифера падает в глубину — там в ливни шумят потоки. Вид отсюда — навесь Уголок внизу. Там, вдоль пустынного пляжа, уныло маячат дачки, создававшиеся любовно, упорным трудом всей жизни — тихий уютна старость. Там — весь Профессорский Уголок, с лелеянными садами, где сажались и холились милые розы, привитые собственною рукой. Где кипарисами отмечались этапы жизни,
где мысль покоряла камень. Где вы теперь, почтенные созидатели — профессора, доктора, доценты, насельники дикого побережья земли татарской, близорукие и наивные, говорившие вы — камням?
кормильцы плутов-садовников, покорно платившие по счетам мошенников всех сортов, занятые
«прохождением Венеры через диск солнца, сторонники витализма и механизма, знатоки порфиритов и диоритов, продумыватели гипотез, вскрыватели мировой тайны Продумали вы свои дачки и винограднички!
Без вас решены все тайны. Ваши дворники волокут на базар письменные столы и кресла, кровати и умывальники книги ваши забрал хромой архитектора садовники ободрали ваши складные стулья и нашили себе штанов из парусины. Плюнули в кулаки — махом одним сволокли рай на землю Где вы теперь,
рассеянные мечтатели Бежали — зрячие. Под землю ушли — слепые. Читают что-то за воблу, табак и полфунта соли уставшие Дачки, дачки Из той вон, серой, с черепичной крышей, взяли семерых моряков-офицеров доверчивых, угнали за горы и выслали на Север А в этой, белой и тихой, за кипарисами, милый старичок жил,
отставной казначей какой-то. Любил посидеть у моря, бычков ловить. Пятилетняя внучка камушки ему приносила — А вот сельдолик, дедя!
— Ну какой это сердолик Нет, не сердолик это, а шпат — Спать А какой сельдолик, дедя?
— Такой прозрачный, как твои глазки. А сейчас мы бычка изловим Вот и поищи сердолика а вот и бычок-шельмец!
Любил ранним утром, когда так хорошо дышать, пойти с травяной сумочкой на базар, за помидорчиками и огурчиками, за брынзой Таки попался с сумочкой. Пришли люди с красными звездами, а он, чудак, за помидорчиками на базар идет, на синее море любуется, синий дымок пускает — Стой, тебе говорят, глухой черт Почему шинель серая, военная погонная — А донашиваю, голубчики казначеем когда-то был — Чем занимаешься — Бычков ловлю да вот, на базар иду. На пенсии я теперь, от Белого Креста пенсию получаю вольный теперь казак — С Дону казак За нами И взяли старичка с сумочкой. Увезли за горы. Сняли в подвале заношенную шинель казачью, сняли бельишко рваное, ив затылок. Плакала внучка в пустой дачке, жалели ее люди некому теперь за помидорчиками ходить, бычков ловить Чего же, глупая, плакать Задело взяли не ходи за помидорчиками в шинели Некуда глаза спрятать Вон, под Кастелью, на виноградниках, белый домик. До него версты три, но он виден отчетливо за ним черные кипарисы. Какие оттуда виды, море какое, какой там воздух Там рано расцветают подснежники,
белый фарфор кастельский, и виноград поспевает раньше — от горячего камня-диорита, и фиалки цветут на целую неделю раньше. А какие там бывают утра А сколько же там дроздов черных поет весною, и как там тихо Никто не пройдет, не проедет задень. Вот где жить-то!..
Вчера ночью пришли туда — рожи в саже. Повернули женщин носами к стенке не подымать крику Только разве Кастель услышит Последнее забрали умирайте. А на прощанье ударили прикладом помни А этой ночью вон за той горкой Поторкивает-трещит по лесистым холмам — катит-мчит. Автомобиль на Ялту Пылит по невидимой дороге.
В горы, в леса уходит. Автомобили еще остались, кого-то возят. Дела, конечно. Без дела кто же теперь кататься будет Я смыкаю глаза в истоме, дремотно, сквозь слабость слышу то наплывает, то замирает торканье. Грохот какой ужасный, словно падают горы. Или это кровью в ушах гудит, шумит водопадами в голове С чего бы это Кружится голова — вот-вот упадешь, сорвешься. Ане страшно. Теперь ничего нестрашно Я опираюсь на кулаки, вглядываюсь к горам сквозь слабость. Зеленое в меня смотрит, в шумах дремучее Погасает солнце, в глазах темнеет Ночь какая упала Весь Бабуган заняла, дремучая. Дремучие боры-леса по горам, стена лесная. Это давние телеса. Их корни везде в земле, я их вырубаю мукой. О, какие они дремовые — холодом от них веет лесным подвалом Грызть-продираться через них надо, железным зубом.
Шумит-гремит по горам, по черным лесам-дубам — грохот какой гудящий Валит-катит Баба-Яга в ступе своей железной, пестом погоняет, помелом след заметает помелом железным. Это она шумит, сказка наша.
Шумит-торкает по лесам, метет. Железной метлой метет Гудит в моей голове черное слово — метлой железной Откуда оно, это проклятое слово кто его вымолвил. Помести Крым железной метлой Я до боли хочу понять, откуда это. Кто-то сказал недавно Я
срываю с себя одолевшую меня слабость, размыкаю глаза Слепящее солнце стоит еще высоко над раскаленной стеной Куш-Каи, зноем курятся горы. Катит автомобиль на Ялту Да где же сказка Вот она, сказка-явь! Пора, наконец, привыкнуть Я знаю из-за тысячи верст, по радио, долетело приказ-слово, на синее море пало Помести Крым железной метлой в море Метут Катит-валит Баба-Яга по горам, по лесам, подолам железной метлой метет. Мчится автомобиль за Ялту.
Дела, конечно. Без дела кто же теперь кататься будет
Это они, я знаю Спины у них — широкие, как плита, шеи — бычачьей толщи глаза тяжелые, как свинец, в кровяно-масляной пленке, сытые руки-ласты могут плашмя убить. Но бывают и другой стати спины у них узкие, рыбьи спины, шеи — хрящевый жгут, глазки востренькие, с буравчиком, руки — цапкие, хлесткой жилки, клещами давят Катит автомобиль на Ялту, петлит петли. Кружатся горы, проглянет и уйдет море. Высматривают леса.
Приглядывается солнце, помнит Баба-Яга в ступе своей несется, пестом погоняет, помелом след заметает…
Солнце все сказки помнит. И добела раскаленная Куш-Кая, плакат горный. Вписывает в себя Время придет — прочтется.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   38

перейти в каталог файлов


связь с админом