Главная страница
qrcode

Гнездилов Авторская сказкотерапия. Дым старинно... Книга будет интересна не только для специалистов, но и для широкого круга читателей


НазваниеКнига будет интересна не только для специалистов, но и для широкого круга читателей
АнкорГнездилов Авторская сказкотерапия. Дым старинно.
Дата30.10.2017
Размер1.37 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаГнездилов Авторская сказкотерапия. Дым старинно...doc
ТипКнига
#45258
страница4 из 5
Каталогid44408367

С этим файлом связано 50 файл(ов). Среди них: strukturirovannie_tehniki_terapii_sherman.doc, Effektivnaya_terapia_posttravmaticheskogo_stressovogo.pdf, A_Lengle_Yavlyaetsya_li_lyubov_schastyem.pdf, Горбатова Е.А. - Теория и практика психологического тренинга (Пс и ещё 40 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5
Глава 3. ТЕРАПИЯ ПОТЕРЬ
Когда человек теряет близкого, для него теряют смысл и сказки со счастливым концом. Но, с другой стороны, ему очень важно разделить с кем-то свое горе. Поговорить об этом с тем, кто понимает его состояние без слов, кто не дает полезных советов и рекомендаций, кто готов сопереживать, открывая новые стороны явления потери. Психотерапевтические сказки в этом случае незаменимы. В них нет «уроков», «полезной» информации, но в них есть описание ОПЫТА потери, горевания, возвращения к жизни. Идея бесконечности жизни является ключевой идеей таких сказок.
Эти сказки просто читают или рассказывают и редко обсуждают. Задача психолога в этом случае — помочь клиенту пережить горе, постепенно изменяя отношение к себе и жизни.

ГРЕМУЧАЯ ЗМЕЙКА
На земле нет никаких дел…
Доктор Эд Лесли не мог отвязаться от этой мысли. Ранней весной, ощутив себя на грани нервного истощения, он все бросил и сбежал в горы. Интенсивность городской жизни, перегруженность работой, бесконечная вереница больных вдруг оборвались. Их место заняла яркая зелень просыпающегося леса тысячи ароматов, притаившихся на альпийских лугах, немыслимые краски, в которые одевались заснеженные хребты. И, главное, удивительная тишина, исходившая от природы. Ее не нарушал грохот водопадов и шум ветра в деревьях. Она царила всюду, и Лесли был оглушен ею. Разговаривая, он невольно пони-жал голос, оставаясь один, затаивал дыхание и прислушивался. Чистый воздух заставлял его забывать о еде, прозрачности потоков было достаточно, чтобы утолить жажду.
Очарование жизни дополняла восьмидесятилетняя старуха, хозяйка дома, в котором поселился доктор. Худая и сморщенная, как высохший лист, она ходила медленно, пошатываясь, часто присаживалась на корточки и замирала. Тогда она словно превращалась в уродливый пенек, поросший древесными грибами, или фантастическую корягу, какие попадаются на морском берегу. От нее-то Лесли и получил свое откровение: «На земле нет никаких дел».
Поначалу он рассмеялся:
— Как нет? Вот, например, если б врачи не лечили, люди бы умерли.
— Они все равно умрут, — последовал мрачный ответ.
— Да, но тогда представьте другое, если все перестанут заниматься делами, наступит голод.
— Еда не дело, — возразила вещунья, и он понял ее мысль.
Действительно, добыча пищи вряд ли составляет десятую долю того, чем занят мир. Конечно, Лесли мог продолжать спор, но в это время взгляд его скользнул к горам.
На вершинах словно осыпались лепестки пышных пионов, распустившихся в облаках. Это заходило солнце. В красоте заката растаяли слова.
И вот, бродя по окрестным ущельям, доктор вновь и вновь раздумывал над мыслью старухи. Она казалась темной и абсурдной, но в то же время хранила какой-то скрытый смысл. Жизнь Лесли и подобных ему была проникнута духом «дела». Они надрывались, спешили, куда-то стремились — и все ради «дела». О сколько кажущихся необходимыми, все новых средств для жизни создавало общество, но кто смог бы утверждать, что он умеет жить, что смысл этой безумной погони ему открыт, что он, наконец, счастлив, выполнив свои дела? Лесли отбросил привычные взгляды, и вдруг ощутил радость свободы. Каким грузом висели на нем все зги… «надо», вечные мысли о делах, заботах!
«На земле нет никаких дел», — вдруг стало чуть ли не его молитвой. Для докера открылся другой мир, и он, будто вспомнил язык животных, понял настроение деревьев, заметил характеры камней.
По праву, Лесли мог считать себя заново рожденным. Теперь он глядел на старуху без прежнего превосходства и в словах ее находил для себя немало полезного. Но она говорила редко.
Как-то перед отъездом доктор забрел в глухую долину высоко в горах. "Пропитанный смолистым воздухом хвойный лес остался позади. Лесли окружал кустарник, прижавшийся к земле, да кое-где редкие деревца, на которых еще не распустились почки. Склоны гор стояли обнаженными, местами в балках лежал снег. Потрескавшиеся скалы поросли буйным лишайником, Унылый вид долины тягостно подействовал на Лесли, и чтобы отвлечься, он вытащил свирель. Не раз она избавляла его от неприятных настроений в городе, а здесь он еще ни разу не играл на ней. Лесли приложил ее к губам, Тотчас отозвалось эхо. Случайное расположение гор вдруг выявило странный акустический эффект. Мелодия исчезала в одном месте, через минуту появлялась в другом, наслаивалась на ту, что летела из третьего. Горы перебрасывали ее, как мяч, и вот словно целый оркестр зазвучал в долине. Пораженный доктор давно уже опустил инструмент, испугавшись вызвать обвал, а музыка все продолжалась, то нарастая, то слабея. Наконец последние звуки смолкли.
Снизу пахнул холодный ветер. Тяжелая туча, почти на том же уровне, что и путник, скрыла солнце и потянулась в долину. Стало темнеть. Лесли решил подниматься выше и, может, найти убежище от дождя.
На обломке плоской скалы, нависшей над ручьем, сидел крошечный человечек, уткнув голову в колени. Его можно было принять за годовалого ребенка, но длинные ногти на руках, седая борода и лоб, покрытый морщинами, опровергали это предположение. Фиолетовый камзол из бархата, перехваченный золотой парчой, облачал его фигуру. Волосы стягивал обруч, украшенный сверкающими камешками. Заметив Лесли, человечек чуть улыбнулся и кивнул.
— Ты мне не кажешься? — воскликнул невольно доктор.
— Нет! Так же как и ты мне, — ответил гном. — Спасибо тебе за музыку. Она немного рассеяла мою тоску.
— А что ее вызвало? — спросил Лесли.
— Вопрос врача, — заметил собеседник. — Но я не могу ответить, хотя называю это тоской одиночества. Скоро год, как меня ничто не радует, ничто не трогает мое сердца. Все сокровища, которыми я владею, королевская власть, самые веселые духи природы не дают мне утешения. И с каждым днем мое тело становится все тяжелее, так что в конце концов я должен окаменеть. Среди моих предков уже случалось такое. Там, в конце долины, спят семь каменных королей. Однако тоска не оставила их. И они растут вместе в ней. Даже ты, увидев их, назвал бы их великанами. Но к ним нельзя приближаться. Их каменные глаза продолжают глядеть и после смерти. Никто не выдерживает их взгляда, и потому они поставлены охранять дорогу к нашим сокровищам. Теперь мой черед, но я хочу жить, а если умереть, то только после моей тоски. Скажи мне, есть ли средства исцелить меня? Я уже не раз думал, что мне надо искать помощи у людей. Твоя музыка наполнила меня надеждой.
Лесли задумался:

— Тоска одиночества? У нас ее прогоняет любовь. А разве у тебя нет подруги?
— Любовь? — воскликнул гном. — Ее слишком мало в наших сердцах, едва хватает на самих себя.
— Тогда я не знаю, как помочь тебе. Разве что ты бросишь все и отправишься искать любовь среди людей.
— И ты уверен, что найдется кто-то, кто полюбит меня? О, если б можно было купить любовь или завоевать!
Доктор опустил голову:
— Если тебе помогла музыка, я подарю тебе свирель.
— Нет, нет… у меня есть сотни искусных музыкантов, но никому не удается развлечь меня. В твоей же игре изливается человеческая душа, и меня исцеляет ее сила. И ты, ты вспоминай меня, это облегчит мою тоску.
Прощаясь, гном протянул Лесли бирюзовое кольцо:
— Кому бы ты ни отдал его, оно вернется к тебе.
Они расстались. Уже укладывая вещи, доктор шутливо спросил хозяйку:

— Что может помочь одинокому?
— Такой же одинокий, — ответила старуха.
Нет, Лесли не был таким же, хотя никто не ждал его в пустом доме в городе. Уединение, в котором он жил, не тяготило его, тем более, что оказывалось всегда очень недолгим. Кроме него дом населяли книги, старая мебель, предававшаяся воспоминаниям и умеющая вздыхать по ночам. Доктор возвращался к себе под вечер, а уходил рано утром.
Говорящий попугай и гремучая змейка, которую подарил ему приятель, вернувшийся из путешествия по пустыням. Лесли все собирался выпустить ее на волю, но не мог найти подходящего места. К тому же он скоро привык к опасному соседству, и сны уносили его в дальние края, полные чудес, когда он слышал звенящий шорох за стеклом террариума. Это гремучая змейка пела свои гремучие песенки. Доктор часто забавлялся тем, что играл для нее на свирели. Змейка поднимала голову и слегка покачивала ею в такт мелодии, но зачаровать ее, как делали факиры, и заставить танцевать Лесли никогда не удавалось. «Я плохой заклинатель или моя змея слишком высокого рода, чтобы позволить себе вольности», — смеялся он.
Лесли вернулся в город, но большая часть его осталась в горах. Все чаще он вспоминал гнома, размышляя над тем, как его вылечить.
Последние слова старухи заставили доктора поглядывать на гремучую змейку.
Однажды ночью он проснулся от тихого стука в дверь. Лесли открыл. Никто не переступил через порог, и тогда он сам шагнул в темноту.
Вместо уличных фонарей ему светили звезды. Дом его исчез. С обеих сто- рон высились горы, напоминая собой застывшие облака. Он узнал долину гномов. У ручья, как и в первый раз, сидел крошка-король, обхватив колени руками:
— Спасибо, что ты пришел. Я скучал без тебя. Если хочешь, я покажу тебе мой дворец.
И они вошли в гору. Бесчисленные галереи, вырубленные в мраморе, вели к сталактитовым пещерам, озаренным громадными каминами. Малахитовые резные лестницы спускались к подземным озерам. В нижних была вода, и она мерцала от множества светящихся рыбок, другие напоминали ртуть, и ее радужные пары превращали стены гротов в перламутр. На дне третьих шипела лава, и искры взлетали, как фейерверк, рассеивая темноту. Причудливый парк окружал дворец. Вместо деревьев там возвышались сталагмиты, покрытые мхом. Плющ устилал дорожки. Множество разноцветных ящериц сновало среди каменных цветов и создавало узоры, подобные тем, что можно увидеть в калейдоскопе. В парадных залах дворца били фонтаны, и золотые светильники отражались в стенах, выложенных горным хрусталем. Здесь были изумрудные и рубиновые комнаты, гранатовые коридоры, мебель из кусков аметиста и других драгоценных камней и металлов. И все сверкало и переливалось в огне бесчисленных канделябров.

— Хочешь ли взять что-нибудь с собой? — спросил гном. — Или желаешь остаться и владеть этим вместе со мной?
— Нет, — ответил Лесли. — Эти сокровища не могли сделать тебя счастливым, и я не верю в их силу. Остаться я тоже не могу. Позволь мне вернуться домой.
— Я не удерживаю тебя.
— Но как мне добраться обратно? — изумился доктор.
— Ты дома, — ответил король. — Это я должен думать о возвращении. Твои мысли сократили мой путь к тебе, но теперь над нами вновь законы пространства. Прощай!
Подул ветер и, словно перевернув страницы книги, рассеял картину гор. Лесли стоял у крыльца своего дома, а гном медленно отступал в темноту.
— Постой! — крикнул доктор. — Я, кажется, нашел для тебя способ исцелиться от тоски!
Глазки короля сверкнули, и он подбежал к Лесли.
— Тебе нужен друг, такой же одинокий, как ты.
— Где мне найти его? — спросил гном недоверчиво.
— Я дам тебе его. Это гремучая змейка. Нет в мире более одинокого существа, чем она!
— Но ведь это сама смерть! — воскликнул король.
— Да. Всеми ненавидимая, но никто другой не будет так же одинок, как ты. Возьми ее и мою свирель и, если змейка полюбит тебя, тоска твоя пройдет.
И гном ушел, унося с собой страшный дар Лесли.
Кончилась осень, когда Лесли встретил Нору. Она танцевала в костюме снежинки, но напоминала ему ручей, несущийся по склону горы.
Легкостью и болью был пронизан ее танец. Странное выражение испуга застыло на ее лице. Такое бывает у человека, который летит в бездну и ждет удара. Лесли видел, что Нора продолжает падать, даже тогда, когда танец кончился и она, улыбаясь, выбежала на аплодисменты.
Человека охватывает нежность и желание проявить заботу, если он вдруг встречает заблудившегося ребенка. Доктор почти физически ощутил несчастье, нависшее над хрупкой танцовщицей, и поспешил к ней.
Толпа разошлась, когда из артистического подъезда выскользнула Нора. Ее стремительная походка вначале смутила решимость Лесли, но он привык доверять первому впечатлению. Догнав ее, он робко протянул ей две белые хризантемы. В сумраке они напоминали тающие хлопья снега.
Стебли были продеты в бирюзовое колечко, которое подарил гном. Девушка смутилась, взяла цветы и ждала, что он ей скажет. Но Лесли только поклонился и отступил. «Посмотрим, как вернется кольцо!» — думал он.
Через несколько дней Нора сама пришла к доктору.
— Чудеса еще случаются. Я нашла вас, — сказала она. — Простите, но в тот раз я не заметила колечка, потом решила, что такая редкая вещь не могла входить в подарок, и хочу вернуть его. Кольцо же словно подсказывало мне дорогу к вам, но теперь появилась вторая трудность: я примерила кольцо, и оно не снимается с пальца.
— Оставьте его у себя, — сказал Лесли. — Оно ваше.
Немного времени понадобилось, чтобы они стали друзьями, но еще скорее Доктор понял причину тайного надлома, который он обнаружил в девушке. В ней была смертельная болезнь, но, предчувствуя неизбежность конца, Нора всеми силами пыталась скрыть свой недуг.

Жизнь изливалась из этого треснувшего сосуда щедрыми потоками. Девушка всегда была в движении, казалась веселой и счастливой. Любая затея находила в ней отклик, и сама она являлась неистощимым родником очаровательных фантазий. Никто не умел видеть столько красоты в окружающем, как она. Подобно волшебному фонарику, Нора превращала бесцветную ткань будней в праздник.
Полный зарождающейся любви и ужаса, Лесли вступил в борьбу за ее жизнь. Она приняла его участие без слов, не возражая, но не обольщаясь надеждой, баянные усилия доктора замедлили поступь болезни, но не смогли заставить ее отступить.
Погруженный в новые заботы, Лесли почти забыл про гнома, но как-то ночью опять раздался стук в дверь, и тот предстал пред доктором.
Лесли не узнал короля, так он изменился. Седина, как снег, растаяла в его волосах, и они стали черными и блестящими. Радостная улыбка сменила печаль лица.
—Ты забыл меня, — сказал гном. — Но я не сержусь. Твой совет вернул меня к жизни и дал силы. Тоска одиночества испугалась тихой песни твоей змейки и покинула меня. Каждое мгновение я сознаю, что достаточно мне протянуть руку, чтобы почувствовать смерть, и это мысль возвращает мир и радость душе. Твоя гремучая змейка соединила меня с миром ушедших. Знаешь ли ты, что она оказалась королевой змей и что укус ее, убивающий живых, может воскресить мертвых? Правда, только на время. С заходом солнца она должна убить оживших или умрет сама. Она заставила говорить моих предков. Семь королей в долине гномов уже просыпались от вечного сна, и яд, вторично возвративший к смерти, избавил их от тоски.

— Но счастлив ли ты в своей жизни?
— И да и нет, — ответил Лесли. — Моя возлюбленная танцует, но дни ее сочтены.
— Время не существует для любви, — сказал гном. — Ах, если б моя змейка еще научилась танцевать!
Доктор грустно улыбнулся:
— Пусть научится у горных ручьев.
— Лучше у людей, — заметил король.
Они расстались. Снова пришла весна, конец Норы быстро приближался. Постель заменила сцену. Силы ее иссякли, но она еще мечтала станцевать в последний раз.
— Я придумала танец, который будет называться «Для доктора Лесли». Он же, сдерживая слезы, убеждал ее отложить выступление.
Однажды, задержавшись, он торопился к Норе, когда его остановил знакомый.
— Вы не были сегодня в театре? Там танцевала Нора, номер, посвященный вам. Успех необычайный, но, кажется, он дорого ей обошелся.
Лесли вспомнил, что Нора еще день назад дала ему билет, взяв слово прийти на концерт. Но он забыл об этом. Доктор ринулся к дому.
Нора лежала в постели прозрачнее льда, шею охватывало ожерелье из черных камешков. Если можно сказать, что пламя бывает черным, то именно это сравнение было приложимо к ним. Они горели! Их узоры жили, как глаза неведомых существ. А танцовщица умирала.
— Спасибо вам, Лесли! Ваш последний подарок дал мне силы станцевать для вас! — И она коснулась рукой ожерелья. Через минуту ее не стало.
— Нора! Нора! — звал Лесли, целуя ее руки. Непереносимая тоска впилась в его сердце. Он опоздал принять ее дар, увидеть танец, посвященный ему, он опоздал сказать ей о своей любви, которую она так ждала — и все это опять из-за дел, вечных дел, которые завладели его жизнью.
Теперь вечность легла между ними. Доктор закрыл лицо руками.
— Еще не все потеряно, — раздался тихий шепот. Он поднял голову. Комната была пуста. Лесли взглянул на Нору и отшатнулся: ожерелье на ее
груди зашевелилось, превратившись в гремучую змейку.
— Я подарю вам день, — опять прошептала она. — Не потеряй из него ни капли.
Веки Норы дрогнули, и глаза раскрылись. В этот день они прожили целую жизнь.
— Я не расстанусь с тобой, любимая! — сказал Лесли, когда вечер заглянул к ним в окно. — Мы вместе уйдем отсюда.
Они сидели и ждали, не понимая, почему не является гремучая змейка. Солнце давно уже скрылось за горизонтом, и стало темно. Тихий стук в дверь вернул их к действительности…
Опустив голову, с лицом, залитым слезами, вошел гном:
— Живи, Нора, и ты, Лесли. Змейка не придет, а я останусь с вами. Еле слышная песня зазвучала в комнате:
«Когда ты наконец засыпаешь,
Сон мой свертывается у твоего изголовья, как гремучая змейка, гремящая своими гремками свою гремучую песенку…»

ПЕСНЯ
Незадолго до своей смерти я странствовал по Германии и попал в старинный город Гейдельберг. Вечно живой и юный студенческий дух, в окружении вековых зданий университета, монастырей, соборов, замков, создавал непередаваемую атмосферу гармонии между прошлым и настоящим. Река Никор с высокими берегами и мостами, разрезавшая город надвое, казалась ободом перстня, на котором прихотливым узором располагались бесчисленные узкие улочки городских построек. Самым удивительным была тишина толпы, снующей среди древних домов. Нет, конечно, люди не молчали и вели себя, как обычно, но какая-то сосредоточенность, глубина, исходящая и от горных склонов, охватывающих долину реки, и от руин королевского замка, царящего над городом, и от старой позеленевшей скульптуры, свидетельствующей о величественном прошлом, — все это создавало особое настроение. Недаром многие знаменитые философы и музыканты жили в Гейдельберге, и в память о них по склону горы шла «философская тропа». Недаром скульптура мудрой Афины венчала старый мост, недаром… Но это можно продолжать до бесконечности. Просто казалось, что в городе вместе с культурой куется особое время. Здесь рождается и здесь же умирает.
Однажды вечером разразилась гроза. Спеша укрыться от непогоды, я завернул в какую-то гостеприимную таверну. Она была полна, и в ней было тепло и уютно.
Странствующие музыканты развлекали собравшихся песнями и музыкой XV века. Когда-то они звучали в этих кабачках для наших предков и чудом сохранились в чьей-то памяти или в старинных нотах. Музыкантов было шестеро: трое юношей и три девушки. В старинных нарядах, распевающие разудалые или протяжные мелодии, они казались пиратами, явившимися после удачного рейса. Смех, шутки, стук барабана, звуки свирелей и скрипки, бешенные танцы сыпались одно за другим, вовлекая гостей в безудержное веселье. В разгар пирушки сильный удар грома прозвучал в тот самый момент, когда кончилась одна песня и началась другая. На смену веселью в наступившей тишине одинокий женский голос затянул протяжную, грустную мелодию. Какая-то старинная песня девушки, ждущей своего возлюбленного. Странные слова были обращены к нему. Она заклинала прийти к ней, хотя никогда его не видела прежде: «Из-за дали веков, из-за дали морской я зову тебя и верю, что где-то ты есть, мой возлюбленный, иначе для чего Бог создал мое сердце и поселил в нем ожидание тебя. Я ищу и жду. Мимо глаз моих проходит столько людей, сколько волн стучится о берег, но я не встречаю тебя, мой Единственный. Прошу отзовись, приди, напои меня водой, и я подарю тебе три розы».
Что-то необыкновенное произошло со мной. Мелодия простой песни вдруг словно проколола мое сердце, а слова оказались обращенными прямо ко мне.
Этот зов имел силу могучего заклинания. Я закрыл глаза и очутился в какой-то каморке. Одинокая лампада освещала убогую обстановку. В узкое оконце, напоминающее скорее бойницу замка, заглядывал серп луны.
На широкой кровати, занимавшей чуть ли не всю комнату, лежала девочка лет пяти с бледным личиком и чудесными золотыми волосами, которые покрывали ее чуть ли не до самых ног.
Губы ее были сомкнуты, но мне казалось, что она только-только пела эту песню и эхо ее голоса еще звучало в каких-то темных галереях, ведущих в эту комнату. На глазах ее блестели слезинки, но, увидев меня, она улыбнулась.
— Вот ты и пришел! — сказала она. — Скорее дай мне воды, а то я умру.
Я растерянно оглянулся. На подоконнике стоял старый кувшин и чаша. Я налил воды и протянул ей. Она глотнула и покачала головой.
— Мне нужно больше воды!

— Сколько больше?
— Ну как ты не понимаешь! Я хочу море!
— До него далеко.
— Но и ты был так далеко, еще и дальше. А теперь ты пришел, значит, ты волшебник и можешь все. Я жду! — заявила моя собеседница.
И я начал ей рассказывать сказку о море, и, как в чудесном сне, все, что я говорил, тотчас являлось перед нами. И вот мы были на скалистом острове, увитом плющом и розами. Мраморный замок нес свои башенки над бирюзовой поверхностью волн, ласточки вили гнезда по стенам. Чайки кружили над берегом. Затем мы плыли на корабле и слышали музыку и пение сирен… Но я не хочу снова пересказывать свои фантазии, которые открывали нам дороги в подводные гроты, знакомили с русалками, приводили ко встречам с принцами и трубадурами, пилигримами и пиратами… В заключении этой фантастической ночи мы вернулись в дом, где жила моя крошечная подруга.
— Вот я и здорова! — смеясь, сказала она. — Теперь поцелуй меня, и я подарю тебе розу.
Я потянулся к ней и вдруг увидел наше отражение в оконном стекле, уже освещенном встающим солнцем. Я увидел себя таким же ребенком, как и это чудесное дитя. Облаченный в костюм пажа, я составлял достойную пару моей маленькой даме. Она также была в старинном голубом платье, обшитом кружевами. Белый завитой парик венчал ее точеную головку. Девочка протянула мне желтую розу, словно выкованную ювелирами из бледного золота. Медовая сладость ее аромата заставила мою голову закружиться. Когда же я открыл глаза, то очутился опять за столом в таверне Гейдельберга. Вокруг сидели незнакомые люди и пили пиво. Выступление странствующей труппы окончилось. Я подошел к музыкантам и спросил, будут ли они еще где-нибудь выступать. Они назвали таверну, в которой собирались выступить на следующий день.
И опять была гроза, и я снова сидел в зале, с нетерпением ожидая той волшебной песни. И вот она зазвучала и перенесла меня в иное место. На этот раз я оказался на искалеченном пиратском судне. Прелестная девушка с большими печальными глазами стояла у мачты, глядя на гигантские волны океана, что одна за другой постепенно разрушали корабль. Увидев меня, она виновато улыбнулась:
— Я боялась, что погибну и больше не увижу тебя. Но ты пришел, и мне ничего не страшно. Спасибо тебе.
Ее прозвище было Сирена, и пение чаровало всех, кто ее слышал. Сам король захотел, чтобы она пела только для него. Она отказалась. Король построил для нее чудесный дворец с парком на берегу моря. Сирену это не прельстило. Свободу свою она не захотела обменять ни на что. В своих песнях она позволяла себе смеяться над глупостью и властью, богатством и лицемерием. Король разгневался и велел заточить ее в тюрьму. Девушка бежала из страны и нашла себе прибежище среди странствующих музыкантов. Наконец пираты похитили ее, чтобы она скрашивала их жизнь, полную опасностей и сражений.
Ее голос и песни смиряли их свирепость. Она не принадлежала никому и пела лишь тогда, когда ей хотелось. Пуще своих сокровищ берегли ее морские разбойники. И вот после неудачного боя их израненное судно настиг шторм. Волны добивали корабль, и с минуты на минуту он должен был пойти ко дну. Оставшиеся в живых сколачивали плот. Раненные догадываясь, что для них не будет места, с тоской заряжали пистолеты, чтобы оборвать свою жизнь вместе с гибелью корабля. Капитан вышел из каюты и подошел к Сирене: «У правого борта маленькая шлюпка для двоих. Мы должны, не дожидаясь развязки, спуститься в нее незаметно и отчалить. Может, нам повезет…» Она покачала головой. Пират побагровел и вдруг взгляд его упал на меня. «Кто ты? Как сюда попал? Так вот твой хранитель, Сирена!» Лязгнув о ножны, в одно мгновение в его руках оказалась шпага. Я отступил. Холодный клинок коснулся моей груди. «Волшебник! Вспомни, что ты все можешь!» — крикнула девушка. Я кивнул и тотчас ощутил в своей ладони рукоятку другой шпаги. Не зная приемов фехтования, я отбивался и наносил удары. Несколько моряков бросились на помощь капитану. Порой их клинки проходили сквозь меня, но не приносили мне вреда, как если бы протыкали воздух. Я оставался невредим и продолжал сражение. Ужас охватил пиратов. «Призрак! Это призрак!..» раздались голоса, и они кинулись прочь от меня. Громадная волна опрокинулась на палубу и смыла почти всех, кто на ней находился. Корабль страшно затрещал. Я подал руку Сирене и она взяла ее. Мы спустились к накренившемуся борту и увидели на воде ялик. Мы отчалили вовремя. Следующая волна поглотила корабль. Целую ночь мы плыли, и волны каждую секунду грозили захлестнуть лодку. Но Сирена не страшилась и порой начинала петь мне свои песни. Под утро ялик перевернулся, и мы оказались в воде.
— Я не умею плавать! — шепнула девушка, цепляясь за лодку. Однако и спасение было рядом. Нас поднесло к самому берегу. Собрав все силы, я, поддерживая Сирену, ринулся в полосу прибоя. Острые зубы рифов прошли через мое тело, но не коснулись девушки. Еще минута — и я вынес ее на песок. Она обняла меня: «Вот, и снова ты спас меня, прими же мой поцелуй и розу». Из-за моря вставало солнце, но мне показалось, что оно вдруг стало крошечным и, превратившись в цветок, оказалось в руках моей возлюбленной.
— Пожалуйста, не обожгись! — прошептала она, передавая мне алую розу. И в третий раз я услышал песню и зов моей фантастической грезы. В старом монастыре среди зеленых, светлых холмов, в предгорьях Альп царил обет молчания. Лишь на службах звучало пение и человеческие голоса, сливаясь со звуками органа, несли хвалы Богу. В остальное время над монастырем стояла тишина. Крошечный прозрачный родник бил посреди двора из гранитной глыбы и, падая в мраморную чашу, издавал нежнейшее журчание. По ночам сверчки присоединяли свои голоса и получался чудесный концерт. Монастырь был славен своей игуменьей. Ее доброта и святость так естественно сплетались с красотой местности и гармонией, царившей в монастыре, что многие паломники специально приходили сюда, чтобы получить покой и исцеление от недугов. Но более всего поражал голос игуменьи. Когда она пела, казалось, ангелы спускались послушать ее. В самом деле, облака, проплывающие над монастырем, образовывали крылатые фигуры, которые то сидели, словно прислушиваясь, то стояли, воздев для благословения руки, то летели, осеняя крыльями дивное место. И вот однажды обет молчания был нарушен самой игуменьей. Странная песня прозвучала из ее кельи, которая не открывалась уже несколько дней. И на зов ее пришел я.
— Вот и ты, мой добрый друг! Я ждала тебя. Наполнись тишиной этого места. Пусть красота его войдет в твое сердце и будет моим последним благословением. Но сейчас ты должен проститься со мной. Я умираю, но ты не бойся разлуки, ибо ты тоже умрешь вместе со мной. Мы будем вместе, хотя нас разделяют века. Теперь дай мне напиться из родника, что журчит во дворе, но также подари мне воду твоего сердца. Это будет твоя любовь, и ты расскажешь мне еще одну сказку. Я усну под нее». И я сделал все, о чем она просила. Засыпая, она протянула мне белую розу: «Помнишь, я обещала тебе дать три розы! Эта принесет тебе покой». Снег на вершинах Альп, облака на рассвете, когда еще не взошло солнце, пена морского прибоя на песчаных берегах… О, с чем еще сравнить белизну этой розы, если не с последним лучом улыбки, что послали мне ее нежные губы.

СТАРЫЕ НОТЫ
Если друзья покинули тебя, позови собаку. Если нет собаки ревом.
Что делать тому, в чей дом пришли беда и одиночество? Смертельная болезнь погоняет время. Силы тают с каждым мгновением. Друзья боятся твоего зова и своего бессилия помочь тебе. Доктора интересуются больше твоими предчувствиями, сновидениями и не могут обещать единственного, что тебе надо, —жизни. Страх охватил Бламина. Он перестал верить всему, что составляло его мир, людям, книгам, идеалам и, наконец, смыслу своего бытия. В какой-то момент он почувствовал себя беспомощным ребенком, брошенным близкими и не знающим, что делать.
Подул ветер, и ветви огромной старой липы застучали в его окно. Он выглянул в сад. Его безмолвный крик о помощи был услышан. В самом деле, как он мог забыть своего преданного друга, который видел его еще младенцем, принимал его на своих широких ветвях, когда он был подростком, слушал биение его сердца и первые юношеские признания, утешая в минуты печали его уже совсем взрослого человека. Бламин открыл окно и коснулся ветвей. Мокрые листья покрыли его лицо прохладными поцелуями.
Комок горечи и благодарности встал в горле, он закрыл глаза и заплакал. — Успокойся, все хорошо, — прошептал чей-то ласковый голос. Не веря себе, Бламин вгляделся в сумерки. Сомнения исчезли. Перед ним стояла девушка, греза из его детства. Он уже не помнил, что было вначале, — выдумал ли он ее и затем встретил, или наоборот. Да не все ли равно! Главное, что она существует. И у нее есть имя — Кайя. Такое нежное и певучее.. Сколько чудесных минут она подарила ему, когда он был мальчиком, она звала его посмотреть на танцы лесных фей, она приводила его к пруду, где между звездами отражениями натягивались серебристые струны. Водяные девы играли на и пели, танцевали фавны. Она хранила его во время ураганов, когда с гор неслись дикие табуны кентавров, круша на своем пути все живое. Она баюкала его в лунные ночи и рисовала на стене прелестные картинки. И как он мог в конце концов поверить в то, что все это лишь его фантазия, что это девушка из сновидений, что ее нет в действительности, а есть только его разгоряченное воображение. Впрочем, один человек склонен был выслушивать его и, казалось, напротив, приходил в хорошее расположение, когда он рассказывал о Кайе. Это был его Доктор…
— Кайя, Кайя! Ты простила и не оставишь меня? Мне так плохо! Я остался один и, главное, эта болезнь, от которой я должен умереть, — торопливо говорил Бламин. — Доктор, вместо того чтобы лечить меня, без конца расспрашивает о моем прошлом, просит все вспомнить, даже то, чего никогда не было, а только казалось… Помоги мне, Кайя. Я уже готов даже умереть, но пусть это произойдет на твоих руках!
Девушка молчала, и лишь руки ее обнимали и гладили его.
— Я подумаю. Что-то мне подсказывает, что не все потеряно.
И опять, как в детстве, она стала приходить к нему по ночам. Они пускались в воспоминания, или она пела и рисовала ему картинки. Бламин успокоился совершенно счастлив.
и их на них
— Знаешь, Кайя, мне кажется, я никого в жизни не любил, кроме тебя. Ведь те, кому я дарил сердце, всегда чем-то напоминали тебя. Но те женщины уходили, а ты одна оставалась в моей душе!
— Наверное, так же как ты в моей, — отвечала Кайя.
— Послушай, а я ведь так и не знаю, кто ты! — воскликнул вдруг Бламин. — Я думаю, ты — душа дерева, что растет под окном. Разве это не так?
— Немножко так, — ответила девушка, — только липа эта выросла на могиле той, которая некогда была человеком.

— И ты на нее похожа?
— Может быть, а может, ее душа соединилась с деревом, и получилась я, — ответила Кайя.
На следующий день она пришла раньше обычного.
— Наш вчерашний разговор навел меня на одну мысль, — сказала девушка.
— Какую? — спросил Бламин.
— Твое здоровье все хуже. Ты едва встаешь с постели. Твоя жизнь может очень скоро оборваться, и надо спешить.

— А что я могу сделать?
—Давай попробуем обменяться телами. День человеческой жизни стоит месяца жизни дерева, — ответила Кайя. — Самое главное — выиграть время. И еще, в твое тело войдут не только силы растений, но и иная душа. Кто знает, может, болезнь отступит передо мной, и ты вернешься в свое исцеленное тело.
— Но как это сделать, Кайя? — воскликнул Бламин.
— Спроси своего доктора, — ответила она. — Мне кажется, он не зря тебя так много расспрашивает. Верно, он знает и может гораздо больше, чем показывает.
И когда Бламин рассказал о предложении Кайи доктору, тот ничуть не растерялся.
— Главное, чтобы вы, мой милый, вдруг не раздумали верить своей грезе, обозначив ее как галлюцинацию. Спойте вместе песню деревьев, держась за руки и не раскрывая глаз, в ночь полнолуния.
— Но я не знаю ее, — сказал Бламин.
— Твое дерево вспомнит, да и я помогу вам. Я буду играть, а вы петь. И так случилось, как они хотели.
В ночь полнолуния Бламин с трудом добрался до дерева и обнял его за ствол. Через какое-то время он почувствовал, как его рук коснулись прохладные ладо-ни Кайи. Из раскрытого окна его комнаты раздались тихие звуки рояля. Они запели, и старинная мелодия словно сама рождалась в душе Бламина.
Наутро высохшая сгорбленная старуха с огромной опухолью на груди лежала в постели вместо Бламина. Доктор устало смотрел на нее и молчал.
— Да, пожалуй, стоит предупредить ваших знакомых, что вы не хотите никого видеть. Пищу для вас можно оставлять в гостиной.
Шли дни. Уродливое больное существо быстро менялось. Горб вскоре исчез, спина выпрямилась, опухоль рассасывалась. Морщины таяли, и их место заняла нежная, как у ребенка, кожа. Не прошло и полугода, как прелестная Кайя во всем цвете своей красоты и юности скользила по комнатам дома. Что касается Бламина, то теперь он в облике воздушной грезы являлся по ночам к своей возлюбленной и вел с ней долгие беседы. Однако их радость вскоре омрачилась, На старой липе образовался страшный нарост, который разъедал дерево с неумолимостью рока.
— Что делать?—опять в ужасе спрашивал Бламин. —Судьба побеждает нас.
— Вернемся в прежние тела, и если суждено кому-то умереть, пусть умру я, - сказала Кайя.
— Нет, этому не бывать! Я умру, зная, что тебя не станет, — воскликнул Бламин
— Но я так же люблю тебя и не смогу без тебя жить, — отвечала она. В тревоге они снова обратились к доктору.
— Вам нет нужды опять меняться телами, — сказал он. —Дождитесь срока. В день перед смертью дерева я соединю вас теми узами, которые некогда были разорваны. И ты, Бламин, не умрешь, а зародишься в теле Кайи. Согласны ли вы?
— Конечно, да! Но что за узы, о которых вы упомянули? Доктор взглянул на них и улыбнулся.
— Нет ничего случайного в жизни, и я расскажу вам, что предшествовало вашей встрече. Лет сто назад в этих местах жили три близких человека. Сила чувств, стремление к красоте, преданность искусству делал и их похожими, хотя обстоятельства разделяли их. Один был композитор. Звали его Сегор, и много толков ходило о его музыке и о нем самом. Говорили, например, что его произведения могут предопределять судьбу, и многие приходили к нему заказать пьесу, как порой заказывают портрет художнику. В данном случае это сравнение не лишнее. Композитор привередливо относился к своим моделям, то заставляя их надевать роскошные платья, то помещая в особую обстановку, что позволяло ему видеть и понимать человека. Так это или не так, но композитор пользовался известностью, хоть не очень многие понимали его музыку.
Среди толпы последователей Сегор выделял одну юную Ученицу. Она восхищала его не только своим музыкальным даром, но и поразительной чуткостью. Так, в иные моменты она была способна угадывать его мысли, чувства, а порой, закипая творческим порывом, создавала произведения, под которыми ее Учитель с гордостью мог бы подписать свое имя. Ей первой проигрывал Сегор свои новые произведения, ее советы ценил выше, чем заключения своих маститых коллег, умудренных опытом и знаниями. И, конечно, что скрывать, он любил ее.
Это было и его дитя, и женщина-идеал, которая вдохновляла его талант! Однако разница в возрасте и положении смущали его. Он понимал, что как Учитель не имеет права навязывать ей свою любовь. Не достаточно ли было их духовной близости и общего служения искусству?
Но однажды до композитора дошли слухи, что его Ученица собирается замуж за друга детства — пылкого молодого Поэта, чьи стихи нравились и самому Сегору. Сердце его упало. Он не мог, да и не собирался бороться за свою возлюбленную, но, запершись дома, написал сонату, которая должна была стать его последним произведением. В первой теме он изобразил свою Ученицу так, как он ее видел. Вторая выражала всю силу чувств к ней. В финале он прощался с ней и разом со всей своей жизнью, подписывая себе смертный приговор.
Он не хотел никому показывать свое произведение. Но случилось так, что его Ученица пришла к нему, когда его не было дома. Случайно ли, но ее внимание привлекли ноты, лежавшие на рояле. Она стала разбирать их и фактически прочла это музыкальное письмо, написанное ей Учителем. Сила его чувств и безысходность финала потрясли ее. В ужасе потерять своего наставника и быть причиной его гибели, она решила отказаться от обещаний, данных Поэту и, жертвуя собой, вернуть Учителю покой и радость жизни. Впрочем, стоит ли говорить, что и ее сердце было задето величавым образом своего старшего друга, и ей польстила глубина и красота его любви, выраженная в сонате.
Итак, она повернулась к Сегору, надеясь, что молодость Поэта поможет ему легче справиться с утратой. Увы, она недооценила его. Удар был столь силен, что бедняга пошел по тому же пути, каким прежде прошел его соперник. Он решил умереть. Гордость, однако, мешала ему сделать этот шаг просто. Он послал композитору вызов на дуэль, решив подставить себя под его пулю. Могли он догадаться, что его противник принял точно такое же решение? Узнав о неизбежной дуэли, их возлюбленная пришла в полное отчаяние и увидела единственный выход из ситуации тоже в смерти. Зная, что музыка Учителя определяет судьбу, она снова проникла в его дом и переписала финал сонаты. Теперь посылка смерти была направлена не на героя, но на героиню. Трагическая поступь траурного марша обрывала тему, где была изображена она, а не Сегор. Странные обстоятельства свели воедино все пути. Сегор отправился на дуэль в полной уверенности, что не вернется живым. На этот же час назначила концерт его Ученица, которая должна была исполнить его сонату. Поэт шел на поединок в том же настроении. Оба выстрелили мимо цели, но услышали тихий вскрик своей возлюбленной. В этот самый момент она закончила играть сонату в новом варианте и бездыханной упала возле рояля. Разрыв сердца оборвал ее жизнь. Оплаканная всеми, кто знал ее, она была погребена на краю долины, и на ее могилу посадили росток липы. Стоит ли говорить, что и поэт, и музыкант забыли вражду в общей утрате и протянули руки друг другу. Вскоре безутешная печаль свела в иной мир поэта, а вслед за ним и музыканта. Прошло время, и липа выросла в прекрасное огромное дерево.
Пути судьбы вновь привели на землю Поэта, и, сам того не подозревая, он вновь встретил и обрел свою возлюбленную.

— Вы хотите сказать, что я и был тем безумным поэтом? — воскликнул Бла-мин. — А Кайя — ученица волшебника-композитора?
— Я сказал то, что сказал, — ответил доктор. — Вы можете понять это. Ваша болезнь — это вызов на дуэль, это выстрел, который вернулся к вам через сто лет смертельной опухолью.
— Но откуда вы все это знаете? — не унимался Бламин.
— Наверное, и я занимаю какое-то место в этой истории, — рассмеялся доктор. — Не. согласились бы вы предложить мне оставшуюся роль композитора? Старый долг Кайе и вам вернул и меня в эти места. Мне нужно было распутать нити, связывающие нас и, главное, найти ноты той злосчастной сонаты. Теперь все на своих местах. Судьба через меня возвращает вам непрожитую человеческую жизнь, которую вы посвятите друг другу.
— А вы? Что с вами? — спросили разом Бламин и Кайя.
— Я напишу новое произведение. В нем не будет тревоги, но только радость и призыв к счастью. Оно будет посвящено вам, и, если я не утратил прежних способностей, мои пожелания сбудутся.

ЧЕРНАЯ БЕЛОЧКА
День подходил к концу, и солнце садилось за гребень синеющих гор. Алое сияние закатных лучей разлилось на снегу, и деревья пытались удержать его волшебным кружевом своих теней. У опушки леса в изрубленных доспехах лежал рыцарь, кровь сочилась из его ран по холодной броне, и вместе с ней его покидала жизнь. Он чувствовал приближение смерти, но не хотел этому верить. Всего час назад он был полон сил и отваги. Глаза и теперь могут видеть его неприступный замок, чьи серые башни угрюмо вознеслись над долиной. Слава о его ратных подвигах еще гремит из уст странствующих трубадуров. До сих пор мало кто решился бы бросить ему вызов и скрестить мечи. Что же за злая судьба привела его к поражению? Да, конечно, и он не без греха, его упрекали в жестокости и грубости, которые он проявлял к врагам. Соседи за бешеный нрав, ди-кую гордыню и беспощадность прозвали его Черным Рыцарем, Но он же был рожден воином, защищал свою честь и лишь страхом мог заставить уважать себя. Тем несправедливее казался рыцарю его конец. Он вспомнил прекрасную Голинду, которая могла увенчать его доблесть. В самом деле, она просто должна была принадлежать ему. О ней также пели песни и рассказывали чудеса. Первая дама королевства, она выращивала цветы, которые не увядали, пока у дарящих не иссякало чувство любви. В ее парке росли деревья, поющие в ночи полнолуния. В ее владениях гости могли видеть вещие сны… И конечно же, ее заприметил Принц. Мало ли на свете богатых и прекрасных принцесс, которые могли легко сделать Принца счастливым? Но нет, он нашел себе избранницу в своей стране, тем самым перейдя дорогу другим достойным кавалерам. Коварный сердцеед, он воспевал ее в стихах, которые доставляли в ее замок голуби. Он посылал ей приветы на игрушечных корабликах, что по ручьям плыли к озеру; где она купалась. Он дарил ей драгоценные украшения, незаметно надевая их на цветы и растения ее сада.
Мог ли Черный Рыцарь повторить все эти нежности? Нет! Он был прям и откровенен. Его любовь не требовала ухищрений.
Он явился к Голинде и похитил ее. Пускай она не любила его, но он дал ей срок, чтобы она оценила его чувства. Он готов был преданно служить ей и исполнял ее прихоти… Что ей было нужно еще? Почему она в слезах твердила, что получать может только тот, кто умеет давать?… И тут, конечно, явился этот незваный освободитель Принц. Вряд ли ему по зубам оказался замок Черного Рыцаря, но он бросил вызов на поединок. Уверенный в победе, рыцарь принял его. Они сражались долго и жестоко. Увы, удача изменила Рыцарю, хотя он мог поклясться, что превосходил Принца в силе и ловкости.
И вот он, лежа на снегу, умирал, а душа его, преисполненная чувствами, судорожно цеплялась за жизнь. Рыцарь со стоном повернулся к деревьям. У подножья сосны журчал подо льдом ручей. Кажется, конь рыцаря поскользнулся на этом месте и продавил ледяной покров. Легкое облачко тумана поднималось над этим местом. Солнце зашло, холодный порыв ветра бросил в лицо рыцарю горсть снега. С ветвей дерева соскользнула белочка и с любопытством уставилась на умирающего. Последние силы и надежда покинули его.
— Пора! — прошептал беззвучный голос Смерти.
— Нет! — отчаянно вскрикнула душа Рыцаря.
— Пора! — повторила Смерть.
— Нет, нет! — горячо запротестовал Рыцарь. — Я еще молод и полон сил. Я хочу жить! Как угодно, где угодно и кем угодно!
Его взгляд впился в белочку. Еще мгновение, и душа его перелилась в оцепеневшего от ужаса зверька. Он задрожал всем телом, и вдруг пушистая шкурка из золотисто-рыжей стала черного цвета. Черная белочка перепрыгнула через мертвого рыцаря и скрылась в ветвях деревьев.
Прошел год. Голинда пережила немало счастливых дней после свадьбы с Принцем. Однако Черный Рыцарь не исчезал из ее памяти. Особенно в долгие зимние вечера ей чудились тихие стуки в окно, и к вою ветра примешивался едва слышный свист. Он будил ее память и звал ее, звал, звал… И вот в годовщину поединка Принцесса Голинда оседлала коня и, взяв цветы из оранжереи, отправилась к месту, где был убит Черный Рыцарь. Вот опушка леса, ручей у сосны. Голинда вдруг похолодела: на земле лежало вылепленное из снега тело рыцаря с раскинутыми руками. Подле него прыгала черная белочка. Она не убежала от принцессы, а легко вспрыгнула на ее протянутую руку, видимо, полностью ей доверяя.
Задумчивая вернулась Голинда в замок, оставив цветы на груди снежного рыцаря. С этого момента словно тень пробежала между ней и Принцем. Черная белочка стала неразлучна с принцессой, забавляя и развлекая ее. Правда, порой она пугала принцессу, когда неотрывно смотрела в ее глаза; а однажды, вскочив на открытый клавесин, она прыгала по клавишам так удачно, что принцесса узнала мелодию. В замке Черного Рыцаря его хозяин высвистывал ту же песенку.
Проходили дни, а счастье все реже посещало Принца и Принцессу. Голинда чувствовала, что причиной этому ее белочка, но прогнать ее не имела сил. Прошел еще год. В глубоких подвалах замка белочка отыскала гнездо ядовитых пауков Одного из них она отнесла в покои и бросила на спящего Принца. Он умер не проснувшись, и никто не догадался о причине его смерти. Ненамного пережила его Принцесса и вскоре тоже сошла в могилу, а Черная белочка вернулась в лес.
Прошло сто лет, и вся история удивительным образом повторилась. Опять Родился тот же принц, и прекрасная дама, и Черный Рыцарь, хотя носили они уже другие имена. Вновь сошлись в смертельной схватке Принц и Черный Рыцарь. Яростно звенели мечи, и эхо боя сбивало снег с деревьев. Внезапно Рыцарь увидел свою возлюбленную Даму. Лицо его было обращено к Принцу и губы шептали его имя. Отчаянье охватило Рыцаря: «К чему мне жизнь без любви?» Из глубин сознанья пришла память о бессмысленной попытке Разбить чужую любовь ради своей. Разве смог он наполнить собой сердце принцессы, убив Принца. Нет. Она умерла вслед за ним, оставив его в одиночестве и печали.
Рыцарь закрыл глаза и ринулся навстречу сверкающему клинку Принца, и день кончался, и вместе с ним умирал Рыцарь. Но род черных белочек не пресекся, и послушный судьбе зверек вновь принял в себя мятущуюся душу Рыцаря. И год спустя поверженный рыцарь из снега лежал на прежнем месте, а в его пустом замке из окон башни лился призрачный свет. Но на этот раз не Принцесса, а Принц приехал к месту поединка. Что привело его? Может, перебирая в памяти подробности боя, он понял, что в последний момент оказался орудием самоубийства Рыцаря. Невольная жалость проснулась в его сердце, и каким утешением явилась для него черная белочка, соскочившая ему на плечо. А во дворце с потемневшим лицом его встретила Принцесса. Ее сердце, памятуя о предательстве, не приняло зверька. Лишь уважая привязанность Принца, она терпела присутствие Черной Белочки. И год спустя ядовитый паук ужалил Принцессу. Принц не пережил ее смерти и последовал за ней.
И еще сто лет миновали, и в третий раз встретились все трое в одной жизни, В жестокой схватке сошлись Принц и Рыцарь. Меч Принца внезапно переломился, а клинок Рыцаря взметнулся над его головой. Одно мгновение отделяло Рыцаря от победы, но что-то остановило его руку. Легкое тельце Черной Белочки метнулось с ветвей на его плечо. Он вложил меч в ножны и, повернув коня, двинулся к замку. Принц, недоумевая, последовал за ним.
Тяжелые двери замка растворились, с лязгом и скрежетом опустился подъемный мост, и Прекрасная Дама вышла навстречу соперникам. «Чтобы получать, надо научиться давать», — промелькнуло в голове Рыцаря. Что мог он дать ей, кроме того, чтобы принести свою любовь в жертву ее счастью.
— Вы свободны! — молвил Рыцарь Даме. Она молчала. Принц положил к ее ногам обломок своего меча.
— Вы свободны! — повторил он ей, улыбнувшись.
— Да, да, мы все свободны, — ответила она.
Рыцарь опустил голову и повернулся, чтобы идти. Прекрасная Дама остановила его:
— Я с вами, если вы не вздумали изгнать меня из своего замка…
Он с изумлением глядел на нее, не веря, что любовь его, наконец, нашла отклик. А она протянула руку и коснулась его плеча. Черная Белочка перескочила на ее плечо и внезапно ее шкурка из черной превратилась в золотисто-рыжую. Последние лучи вспыхнули в пушистом комочке, и белочка понеслась к вершине сосны и оттуда метнулась в темнеющее небо вслед за уходящим солнцем.

МАТЬ
Как жить дальше — вот вопрос, который скорее должен был беспокоить юное сердце, вступающее в пору зрелости, чем старика, уже прошедшего большую часть своего пути. Тем не менее жил в одной стране некий человек по имени Наверное, не существовало дела, которым бы он ни занимался, но ничто приносило ему счастья. Друзья успокаивали его тем, что самое главное в выполнил: и дом построил, и посадил не дерево, а целый сад, и вырастил ребенка. Чего еще нужно ему?
Но Ниор продолжал оставаться недовольным. Чего-то недоставало ему со дня рождения, а в этом, верно, и крылась причина: он не знал своей матери. Когда он чуть подрос и задал вопрос отцу, тот ответил, что мать его столь прекрасна была для мира, что не могла оставаться в нем. Потому существует она в иной стране и когда-нибудь Ниор с ней встретится.
Вот каким образом случилось, что сначала мальчик, а затем взрослый чело-век всю свою жизнь мечтал о встрече со своей матерью. О, во скольких сновидениях она посетила его, но стоило ему открыть глаза, как дорогие черты исчезали из сознания, как снежинки от прикосновения солнечных лучей. Ниор вглядывался в лицо нянюшки и спрашивал: не она ли его мать? Та со слезами качала головой и уходила.
— Может, ты моя мама? — вопрошал он прекрасную женщину, ставшую его женой. И в ответ получал лишь снисходительную улыбку:
— Я мать твоего ребенка, но не твоя.
— Не в тебе ли прячется моя мать? — обращался Ниор к своей дочери, глядя в ее светящиеся радостью глазки. Нет, ясна была душа ребенка и никого не скрывала в себе.
И грезы о прекрасной королеве, что где-то на краю земли правила страной, вновь заполняли голову Ниора. Он представлял, что когда-нибудь он станет королем, соберет несметные богатства, выстроит роскошный дворец и, разыскав свою мать, преподнесет ей в дар все, чего он добился. Порой, еще в детстве, мальчик делился своими мечтами с отцом и просил совета, как ему побыстрее осуществить их.
— Для всего придет время, если ты умеешь ждать, — учил отец. — Но я бы предложил тебе иные ценности, которые не поставят тебя в зависимость от судьбы. Например, ты мог бы останавливать время и расширять пространство, сливаясь с ним. Наконец, ты можешь научиться любви, не ожидая ответа или воздаяния.
И странные уроки задавал он сыну. Так просто, однажды осенью, он послал Ниора собирать желуди.
— Близятся морозы, укрой их в нашем доме и ухаживай за ними. Весной ты сможешь высадить в землю маленькие побеги, а затем помочь им вырасти. Подумай, какие прекрасные деревья станут твоими друзьями, и не исключено, что они поделятся с тобой тайнами времени.
А в другой раз отец предложил Ниору спать под открытым небом, чтобы научиться получать тепло от света звезд, чувствовать землю, слышать музыку ветра и волн:
— Это соединит тебя с природой, уничтожит страх и даст возможность превращаться во что угодно — от муравья до облака.
И еще один, оказавшийся трудным урок предложен был Ниору. Он должен был вырастить брошенного щенка, который был от рождения слепым. Вначале это не доставляло Ниору хлопот, затем стало тяжело. Забота о калеке, когда он постоянно натыкался на предметы, заставляла мальчика страдать вместе со своим несчастным другом. Пес принимал пищу только из рук Ниора, который воплощал для него всю радость и смысл жизни. Однажды случилось несчастье. Ниор уехал из дома, а пес выбежал через незапертые двери. Напрасно его повсюду искали, он, вероятно, заблудился и погиб. Эта потеря оказалась тяжелым ударом для Ниора, тем более что в это же время чья-то жестокая рука срубила несколько молодых дубков, посаженных им. После этих переживаний Ниор забросил заветы отца и стал жить по собственному разумению.
Время текло быстро, а счастья Ниор не добился и, бросив свой дом, отправился в путь — куда глаза глядят.
И случилось, что судьба занесла его в страну, где король скончался, не оставив наследника. Многие претендовали на его место, но поскольку за любым выбором могла разгореться междоусобная война, жители решили сделать королем странника, который первым появится на дороге, ведущей в столицу. И, конечно, этим странником оказался Ниор.
Он стал королем, и несметные сокровища заполняли его подвалы. Самая красивая девушка страны должна была разделить с ним трон.
Накануне коронации и свадьбы Ниор остался один в прекрасном дворце, который грезился ему еще в детстве. Мечты исполнились, но пусто было в сердце Ниора. Он вглядывался в голубую поверхность зеркал и видел за роскошью наряда усталого старика с потухшими глазами и согбенным станом. Он переводил взгляд на портрет невесты и понимал, что она никогда не сможет полюбить его.
Он с усмешкой играл драгоценными камнями и осознавал, что ни один из них не представляет ценности без хотя бы крошечного луча света. И тогда Ниор вновь накинул на себя плащ странника и тихо вышел за ворота.
Была ночь, и тысячи звезд сверкали в небесах. Ниор вспомнил уроки отца, и сердце его забилось так странно, словно ударяло в колокол. Он услышал его протяжный, глубокий звон и, слившись с ним, коснулся ближайших звезд. Счастье наполнило его, ибо он утерял свое тело и приобрел плоть всего мира. Вспыхнула его душа радостью и гармонией и в одно мгновение готова была сгореть, как падающий метеор, но человек протянул руки к дубовой аллее. Ветер пронесся в кронах деревьев и столетние гиганты, за чьими желудями он ухаживал, — ответили на его призыв и остановили время. Ниор почувствовал, что любое его желание, но только одно, может исполниться в этот миг. Он хотел пожелать встречу с матерью, но вдруг вспомнил свою собаку, привязанность и страдание кото-,Рой держали в плену его душу.
Сколько раз в детстве Ниор молился, чтобы его бедный друг увидел свет почувствовал радость и полноту жизни, как и он. Теперь, имея горький опыт исполненных желаний, которые оказались ему ненужными, не лучше ли было поделиться возможностью счастья со своим слепым псом. Ниор представил собаку и призывно засвистел.
Мгновение — и радостный, здоровый пес оказался перед Ниором, прыгая, визжа и стараясь лизнуть его в мокрые от слез глаза. Не был ли то урок любви? Сердце человека переполнилось и раскрылось. Ему навстречу, из глубин ночи выступила прекрасная королева и вместе с нею первые лучи рассвета. Он узнал в ней ту, что снилась ему в детстве, ту, что некогда дала ему жизнь и теперь пришла, чтобы взять его с собой в ту незримую страну, на краю или за краем земли, где жило вечное счастье.

ПОТЕРЯ
С последними лучами гаснущего солнца жизнь маленького пажа Эргольда должна была оборваться. Так сказал придворный астролог, так думали все знавшие мальчика и так чувствовал он сам. Всего пару месяцев назад был убит на турнире его рыцарь Брок, и тогда-то началась болезнь пажа. Он не хотел верить в смерть господина и три дня не отходил от мертвого тела, молясь и взывая к душе Брока, чтобы она вернулась на землю. Напрасно его маленькое сердце Разрывалось между тоской и надеждой. Чуда воскресения не было, текли долгие, мучительные часы и, как по ступеням, уводили рыцаря от этого мира все дальше и дальше.
Вдень похорон у пажа не осталось сил, чтобы проводить господина в последний путь. Что-то надломилось в душе мальчика, и грозная тень обреченности пала на него. В самом деле, несчастье не приходит одно. Не успела еще просохнуть земля на могиле Брока, как король Тулип прислал сватов к вдове рыцаря, прекрасной Флее. Темные слухи поползли по дворцу, что гибель на турнире была подстроена, что перед боем ему поднесли кубок с зельем, отнимающим силы, что в седле перерезали ремни и т. д. Так или иначе, но все мрачнее поворачивались события, и разум пажа заколебался, он стал путать события, утверждал, что теперь ему должно наследовать имя рыцаря, и леди Флея не выйдет замуж за короля, так как является его законной женой.
В конце концов его поместили в круглую комнату на самом верху сторожевой башни и оставили одного. Никто не пришел навестить пажа. Темный страх, что никому не дано заглядывать безнаказанно в воронку смерти, отталкивал людей, и не сам ли больной мальчик свидетельствовал об этом предостережении.
Меж тем умирающий бессильно раскинулся на подушках, глядя, как в узком окне, в розоватых лучах заката фантастическим пионом распустилось маленькое облако. Мерный стук башенных часов отдавался под сводами, не нарушая какой-то особой тишины. Она же наваливалась на грудь пажа, и он невольно сдерживал дыхание. Сердце все больше отставало от ритма часов и билось глухо и слабо. Синеватая тень упала на изголовье, Эргольд повернул голову.
Около него сидела странная девочка его возраста. Воздушную красоту ее, пожалуй, можно было сравнить с грезой или сновидением. В прозрачности лица проглядывало множество иных лиц, и в многообразии разом можно было увидеть и слезы, и улыбки, зов и отвержение. Тело и грациозные руки синеватой дымкой окутывала тончайшая ткань. Глаза таили неподвижность и огромность моря. В их опаловом цвете жила сама вечность или то, чему нет названия.
— Ну что? Пора? Ты пойдешь со мной? — прозвучал тихий голос, хотя губы ее не шевельнулись.
Паж отчаянно замотал головой:
— Нет, нет! Я не хочу, я еще маленький. Дай мне пожить хоть немножко. Пожалуйста, отпусти меня, я тебе что-нибудь подарю…
Она засмеялась, видя его испуг.

— Ну что же ты можешь мне подарить?
— Я… я дам тебе тот цветок, что за окном. Он такой большой и красивый! Она кивнула.
— Ты, верно, и сам не знаешь, как точно угадал. Это единственный дар, который я согласилась бы принять. Пусть так! Это твой выкуп, но ты должен начать новую жизнь. Твое детство окончилось вместе с любовью к рыцарю. Отныне воля к достижению должна руководить тобой!
Она коснулась губами его лба и протянула руки к окну. Облачко, напоминающее розовый пион, исчезло.
— Прощай, паж, будь в следующий раз послушней.
— Спасибо и тоже прощай, — ответил мальчик.
Наутро от его болезни не осталось и следа. И воистину в иного человека превратился паж. Доспехи убитого рыцаря остались ему в наследство, и вскоре он стал достоин их. Несмотря на юность, его отвага и неукротимость заменили опытность и силу, поставив его в число первых рыцарей королевства. Однако король Тулип не любил его и как будто опасался. Виной тому могло быть участие Флеи, ставшей к тому времени королевой, в судьбе Эргольда. Так или иначе, но однажды судьба расставила их так, что они заступили друг другу дорогу. Король на пиру оскорбил юного рыцаря и отказался принести извинения. Эргольд поклялся, что вынудит обидчика скрестить с ним мечи.
Прошел год, и Эргольд во главе войск, собранных из недовольных в захваченных Тулипом провинциях, осадил столицу.
Король вынужден был выйти за стены и вступить в сражение. Шестерых отважных рыцарей сокрушил он, прежде чем встретился с Эргольдом. Жестоко сражались рыцарь и король, нанося друг другу тяжелые раны. Несчастье было на стороне Эргольда, и последний удар его сразил короля. С триумфом войска вошли в город и победителя хотели короновать на трон, однако церемонию отложили до выздоровления рыцаря. По приказу Эргольда его отнесли в ту самую круглую комнату сторожевой башни, где он однажды уже умирал. И опять в ночной тишине повторилась странная встреча с девочкой. Она звала его, а он умолял ее оставить ему жизнь.
— Я не собираюсь брать твою жизнь хотя бы потому, что не я дала ее тебе. Я просто зову тебя в путь. Ты не можешь оставаться таким, какой ты есть, — отвечала она.
— Нет, нет. Клянусь тебе, что я изменюсь, но дай мне получить то, к чему я так стремился и ради чего произошла вся эта ужасная битва, да и вся моя жизнь!
— Да. Я знаю, тебя ждет корона и королева Флея… Но ты остаешься еще очень непослушным. Постарайся поверить мне в следующий раз, — сказала девочка и исчезла.
Эргольд исцелился от страшных ран и был коронован. Вместо яростного воина страна получила рассудительного короля и осторожного политика. Все, что затевал он, ему удавалось, и могуществу его, казалось, не было предела. Впрочем, была в его жизни граница, которую ему не удавалось перейти. Две страны соседствовали с королевством. Нижняя, уходившая в долины, предоставлявшая ему убежище, когда он бежал от короля Тулипа, и Верхняя. Эта вторая страна была закрыта для Эргольда. Она уходила в царство заснеженных хребтов, и вел в нее единственный путь через узкий перевал. Каменный замок с огромными воротами охранял дорогу в Верхнее королевство, и миновать его не было возможности. Трижды король Эргольд пытался проникнуть в. заповедный край и трижды вынужден был поворачивать обратно. Первый раз он явился на перевал с отрядом самых сильных рыцарей.
— Кто ты? И что несешь с собой? — спросили невидимые голоса за воротами.
— Я король Срединной Страны и несу с собой свой меч! — отвечал Эргольд. Тишина была ответом ему. И напрасно его рыцари пытались взять замок штурмом. Их веревки разрубались стражами, они падали на скользких, покрытых льдом стенах, ворота не поддавались тарану и лишь глухо гудели, отгоняя коней.
Второй раз Эргольд переоделся купцом и в ответ на вопросы сказал, что он торговец, везущий с собой золото и самоцветы. И снова никто не открыл ему ворота.
В третий раз король взял с собой лишь посох странника и дорожный плащ.
— Кто ты и что несешь с собой? — раздался вопрос.
— Я странник и несу с собой лишь свою жизнь, — ответил Эргольд. Но и тут ему не повезло.
Верхняя страна дразнила его воображение. Какие странные и чудесные запахи приносил ветер из-за гор, какая удивительная музыка слышалась порой из-за стен замка. Но самое главное — это была тайна, раскрыть которую для короля становилось смыслом жизни.
Быстро пролетело время царствования. Умерла королева Флея, поседела голова короля и старость согнула его прежде прямой стан. И странно: все, казалось, осталось прежним и в то же время изменилось. Придворные не знали ограничений своей свободы, но чувствовали себя ущемленными. Народ был сыт и обут, но не испытывал благодарности к повелителю. Войска гремели золотом в карманах, но оставались недовольными.
Эргольд вызвал старых советников и спросил, почему в стране царит недовольство. Много ответов услышал он, но один оказался особенно точным и болезненным. Причина недовольства в том, что на троне сидит старый король!
— Причем здесь старость, я остался тем же, что и раньше, — произнес король.
— Вы уже не тот, — скорбно покачал головой советник.
— В том-то и беда, что ты остался тот, а время изменилось, — шепнул в ухо королю знакомый голос. Королю ли было не узнать его? Он принадлежал девочке-судьбе.
После встречи с советниками король впал в хандру, а затем решил, что на него посягают враги. В тюрьму были брошены те, кого подозревали в заговоре, И наверно, это подтолкнуло недовольных к решительным действиям. Составился настоящий заговор, и очень скоро к столице подошли восставшие рыцари и окружили ее. Силы оказались не равны. У короля осталась лишь горстка преданных воинов. А кроме того, во главе заговорщиков стоял доблестный юный рыцарь, которого король некогда подобрал на улице и сделал своим пажом. И вот теперь самый близкий Эргольду человек пришел отобрать корону.
В ночь накануне боя король обходил своих воинов и прощался с городом, в котором правил столько лет. Ноги сами привели его к старой сторожевой башне, и он поднялся наверх, в круглую комнату. Девочка сидела на постели и молча глядела на короля.
— Как, ты уже ждешь меня? — удивился Эргольд.
— А разве не поэтому ты пришел сюда? — ответила она. Король опустил голову:
— Ты права, но сейчас я прошу тебя исполнить последнее желание. Я хочу оказаться рядом с человеком, который меня предал.
Девочка с грустью махнула рукой:
— Ты все-таки хочешь чувствовать себя приговоренным, хотя твоя судьба в твоих руках, но идем, я помогу тебе.
Они вышли за стены города и углубилась в стан врагов. Никто не остановил их. Король подошел к палатке, где спал его бывший паж. Рука его легла на рукоятку меча, но сострадание внезапно наполнило его сердце и направило мысли в иную сторону. Что будет дальше, подумалось ему. Вождь заговорщиков падет, и появятся новые претенденты. Страна будет ввергнута в междоусобицу. Немало еще прольется крови и немало проклятий будет послано вслед старому королю.
Эргольд снял меч и корону и положил их рядом со спящим. Губы его коснулись лба юноши, и он повернулся к своей спутнице. Они сели на коней, и сумерки скрыли их путь. Долго скакали они, пока не оказались в горах. С изумлением король обнаружил, что стоит перед воротами, ведущими в Верхнюю страну.
— Кто ты и что несешь с собою? — раздался старый вопрос.
— Я — Эргольд и у меня ничего нет, даже жизни, — ответил король.
— Входи! — произнес голос, и ворота растворились. Они въехали в Верхнюю страну, и словно гигантский камень упал с души короля. Дышалось глубоко и свободно. В сердце разливалось ликование.
— Дальше ты отправишься один! — сказала девочка, улыбаясь ему. — Впрочем, это будет означать, что только без меня. Другие уже ждут тебя.
Юный рыцарь в золоченых доспехах подскакал к королю и, соскочив на землю, коснулся его стремени. Эргольд в замешательстве глядел на него, узнавая за его юными чертами лицо своего рыцаря Брока. А за ним уже спешила воздушной походкой королева Флея, и голову ее венчал венок из весенних цветов. Король Тулип оставался подле дороги, и во взгляде его не было вражды.
— Что за страна и что я должен здесь делать? — спросил Эргольд.
— Это Верхняя страна, и ты должен по-новому прожить свою старую жизнь. Когда это тебе удастся, ты превратишься в ребенка, ибо здесь время движется в обратную сторону. А теперь прощай, мой прошлый и будущий паж. Я приду за тобой, когда наступит срок, и поведу дальше. Надеюсь, ты будешь послушным?
— Да, я буду очень стараться, — ответил Эргольд, пытаясь как можно ярче впитать в себя ее образ. — Мне так хочется поскорее снова увидеть тебя!
— Спасибо, это признание стоит того облачного цветка, который ты однажды подарил мне!

ДЕНЬ ТУМАНА
В детстве весь мир — твой дом. Солнце заходит за горизонт, когда ты хочешь спать, ветер налетает, когда жарко, пение птиц, шум прибоя озвучивают ту музыку, что живет в душе и превращает в песню или танец твое начинающееся бытие. Времени много, его хватает на все. Простор души не встречает границ ни в земных пределах, ни в божественных сроках дня, посылаемого солнцем. И если все-таки не хватает их, то усталость не мешает брести путями, что отмеряются светом звезд…
Но вот это единство с миром и цельность бытия вдруг начинают расползаться. Сказки и грезы теряют силы, отступают или, как Снегурочка, растекаются горючими слезами под жаркими поцелуями солнца. Реальность приходит на смену волшебству и празднику жизни. Вместе с ней ты познаешь бесконечную разделенность людскую со всеми этими «мое твое», одиночество мира, крошечного, затерянного среди миллионов, миллиардов других. И тут является необходимость бороться… за клочок земли, за кусочек времени, которое можно потратить на себя, за собственный взгляд и мысль. Ах, разве так мал и тесен мир? Отчего мы приходим в него, уже заклейменные, как рабы, Долгом? И сколько этих долгов, трудно перечесть… В самом деле, когда уходит из сердца любовь, на смену ей спешат долги. Впрочем, они еще и до того воронами вьются и осмеивают детские восторги. Карр-карр, ха-ха-ха. Рождественских чудес захотелось! Чтоб вместо обыденщины работы жизнь светлым даром оборачивалась…
И вот рано или поздно, а чаще всего в осень лет начинает сердце искать свой угол и крышу над головой. Но что делать, если пора для постройки дома прошла? Исполненная полета душа парила над землей и почти всегда опережала события, а теперь вот все возможности оказались упущенными, и ты везде безнадежно опоздал… Более практичное, новое поколение, не чинясь совестью, скопило, а вернее, вырвало богатство из рук обманутых стариков и возвело себе роскошные и столь безвкусные особняки за высокими, как у тюрем, оградами.
В затянувшееся до декабря безвременье, которое не назовешь осенью, потому как хотя голые деревья еще утопают в опавшей, бурой листве и густом зеленом мху, а сквозь дождливые слезы тихий свет небесный взирает на пустую, неприглядную землю, но и не зима это, так как нет мороза и снега, двое мечтателей брели вдоль берега моря. Намокший желтый песок, сбившийся в низкие дюны, цеплялся за ноги и затруднял движение, залив глухо шумел, хотя ветра не было. Густой, сероватый туман тяжелыми клубами окутывал бесконечно длинную полосу берега и примыкающего к нему леса. Пожалуй, никого больше не нашлось, кто мог бы оценить прозрачную красоту корявых деревьев, которые вдруг обернулись застывшими в танце лешими, кикиморами, болотной тварью, лесными карликами и гранитными великанами, высыпавшими к морю. Что за потеха тут устроилась под колдовским, курящимся небом, под задыхающимся смехом прибоя, что свистел, хрипел и плевался холодными брызгами? Промозглая сырость, вкупе с пугающей нечистью, побуждала путников включить все свое воображение, чтобы противостоять дурноте. Естественно, что фантазия их толкнула представить уютный дом, где растоплен камин, где спокойно стучат часы, а в тишине и уюте их ждет накрытый стол с обильным ужином и горячим-горячим чаем, впрочем, возможен и кофе, непременно свежеразмолотый, с крепким ароматом, схожим горечью со вкусом желудей.
Прихотливая греза вскоре увлекла и согрела людей. От усталости не осталось и мысли. Какое могло быть утомление, если они всего час назад покинули свою усадьбу, что спряталась совсем рядом, вон за теми деревьями, где особенно сгустился туман. Если они вышли прогуляться и заодно поискать своего белого коня. Он с утра отправился побродить по окрестным полянам, чтобы вдохнуть еще разок отошедшие запахи трав и листвы, да вот припозднился и все не возвращается домой. А, кстати, вот же на мокром песке четко отпечатанные следы копыт. Теперь нужно только идти по ним, чтобы наконец встретить этого драгоценного члена семьи, обнять его длинную, теплую шею с шелковистой гривой, прижаться к огромной голове с умными, черными глазами и услышать ласковое пофыркивание.
Скорей бы… Уже сумерки грядут. Вряд ли на закате солнечные лучи пробьются к земле, чтобы проститься с ней и последним алым поцелуем возвестить о приходе ночи.
Вот впереди мост через ручей. Раньше, когда здесь жили финны, существовало столько названий, чуть ли не для каждого камня, столько преданий и примет. Вот в одном из них говорилось, что есть заговоренные лесные мостики. Если перейти их, закрыв глаза, то можешь попасть совсем в иные места, а то и в иное время. Забавно? Не попробовать ли? А почему бы нет? Кажется, ничего не случилось. Но все-таки это легкомыслие — так увлекаться прогулкой в туманный день. Не лучше ли было всем оставаться дома? Слушать лесную тишину в оправе недалекого прибоя и редких звуков чутких деревьев. Они скрипят, зябко потягиваясь, то сонно похрапывают, отзываясь на шум волн, то настороженно прислушиваются к перестуку капель, усеявших мириадами бусин ветви елей, берез, ольхи и многих других из царства флоры.
Разве не средоточие уюта в этом двухэтажном домике, фантастической архитектурой напоминающего миниатюрный замок? Его башенки с острым верхом гордо возносятся над кроной деревьев и крутым обрывом. Некогда здесь пролегала граница моря, и по песчаным отмелям летел сверкающий, яркий прибой, дробил береговую гряду, прятал в тайных пещерах самоцветы и золото осени… Потом залив отступил, лес спустился с обрывов, наступая на пятки морю, и жизнь потекла здесь по новым канонам. А замок еще казался кораблем, оставшимся на берегу, как памятник ушедшему миру Нептуна. И сравнению помогало несколько деревьев, прорастающих дом насквозь, от пола до крыши. Для них был специально прорублены отверстия в потолке, и их стволы заменяли поддерживающие колонны. И все в доме должно было не противостоять природе, но выявлять и подчеркивать гармонию с ней. Взять, например, нижний зал. Огромная комната с высоким потолком и цельным окном-стеной, выходящим в сторону моря. В углу ее, под корнями дуба, в прорубленном полу, несколько ступенек вели к настоящему роднику. Он вечно журчал, даже в лютую зиму, и его песенки наполняли жизнью, радостью, миром весь дом. Зеленый мох изысканным бордюром соединял цепочку живописных камней, покрытых узорами лишайника, и опоясывал по периметру всю комнату, вплоть до камина. Ах, камин, камин! Ну не самое ли лучшее место это во всем лесном замке? Вытесанный из красного гранита с готическим замком посредине, который венчала голова единорога, А по обеим сторонам массивные, деревянные фигуры. Одна изображала плачущего медведя с опущенной мордой и передней лапой у глаз, другая — мощного вепря, вырывающегося из норы. И когда в пасти камина вспыхивал праздник огня, десятки безумных от веселья саламандр исполняли фантастические танцы, зажигая отблесками сухие кленовые листья, развешанные по стенам вместе с затейливыми корягами.
А против окна, обращенного к лесу, стояло старинное темное зеркало в бронзовой оправе. За стволами отраженных в стекле деревьев скрывался потайной ход вглубь горы. Там, в сумраке известковой пещеры жили сталактиты. Там существовало гулкое эхо, превращавшее простой звук в музыкальную фразу, словно там хранился язык забытой страны или волшебный инструмент, сочиняющий песни. И как мудрые пауки заплетают кружевом паутины тайны углов (не в них ли сходятся и расходятся стены, не в них ли располагаются пресловутые краеугольные камни всего строения), так и в боковых помещениях нижнего этажа висели темные гобелены. Нет, они были темными лишь во мраке вечернего света или хмурой зимней поры, но в иное время, весны или лета, осени или яркого зимнего утра, они расцветали вместе с природой и светили самыми радужными красками. Очарование их околдовывало не прихотливостью настоящего мига, заставляющего распуститься еще нераскрытые почки или бутоны, но скорее чувством времени. Да, в этих гобеленах жило время, существовала тайная кропотливая жизнь тех, чьи пальцы неутомимо сплетали рисунки узоров в единую картину, чье сердце щедро отдавало в молчании свои часы, дни, месяцы и годы бесконечному полотну гобеленов. И вот все оттенки их чувств, мыслей, переживаний впитывались их работой и затем создавали ауру творения. В сочетании с сюжетом эта атмосфера не только возрождала идеалы былых веков, но вещала также о величии человеческого Духа, что ковался вместе с железом оружия и доспехов, но был острее и тверже и одновременно — легче пуха и нежнее цветов. Любовь и преданность, бесстрашие и гордость, честь и устремленность сплетались из волшебной ткани и тепла сердец. И имя им было — грезы.
В верхнем этаже комнаты располагались в трех башенках. Одна узкая лестница, как в извивах раковины, вела к ним и где-то на уровне потолка останавливалась у трех загадочных дверей. Окованные старинной медью, они предлагали входящему выбор. «Налево пойдешь, ничего не найдешь. Направо пойдешь, от счастья уйдешь. Прямо пойдешь, себя обретешь». Одна комната являла собой капитанскую каюту, словно перенесенную сюда с какой-нибудь испанской каравеллы. Вся атрибутика древних навигационных приборов, а также гарпуны, абордажные крючья, заржавленные шпаги вместе с глобусом и картами заполняли пространство. Второе помещение вполне могло соответствовать мансарде алхимика. Колбы, реторты, сушеные травы, коллекции минералов и великое множество мертвых бабочек в стеклянных футлярах. Они, словно в вечном сне, кружились среди фантастических человечков, стоящих на полках. Третья комната, без потолка, была вытянута вверх до самой остроконечной крыши, покрытой красной черепицей. Она предназначалась для музыки. Затейливо инкрустированная фисгармония, небольшая арфа, поблескивающая золотыми отблесками валторна, несколько скрипок и старинные барабаны составляли убранство комнаты. Под карнизом, расчерченным как нотные страницы, висели, неведомо откуда, огромные кованые ключи. Прихотливость их форм позволяла представлять их нотными знаками, по которым, при желании, возможно было прочесть мелодию. Эта мелодия и звучала в сумерках, когда шел дождь и навстречу ему из трубы выползало облако дыма. Оно окутывало башни замка и сгущало кроны деревьев. И сам дом с теплыми желтыми или цветными витражными огоньками окон становился живым существом, этаким маленьким великаном, высунувшим голову из земли, чтобы поглазеть на лесные чудеса и поведать о фантазиях подземных гномов, которые записывали песни родников, подпевали ветрам и ковали сокровища в лунные ночи…
Однако же куда подевался этот белый конь? Кстати, то же самое можно было спросить и про дорогу. Она тоже куда-то подевалась. Путники прошли уже не одну милю, давно пора было наткнуться на торные пути, ведущие к городу. В конце концов здешние места знакомы с детства и заплутать в них немыслимо. Но вот незадача: ни огней, ни протоптанных дорог, ни строений — лишь туман да следы лошадиных копыт, которые давно свернули с берега в лес.
Вот еще дернула нелегкая поиграть с закрытыми глазами в заклятый мостик. Дурная шутка получилась…
И вот, словно в страшном сне, просвистела стрела над головой и впилась в ствол дерева. Женщина вскрикнула и закрыла лицо руками. Мужчина схватил наперевес толстую палку, на которую опирался, и обернулся назад. Трое вооруженных, закованных в тускло блестевшие доспехи всадников вылетели на поляну и ринулись на путников. Первая, вторая, третья атаки не увенчались успехом — слишком неповоротливы оказались кони и туман изменял расстояние, но сомнений в исходе неравной схватки не было, нападающие не искали добычи… Ими владел демон убийства, и упустить жертв они не собирались.
Ах, этот день, верно, потому он и тянулся бесконечно долго, что был последним. Смерть не спешила и поджидала своих избранников в конце пути. Как это ловко получилось: сначала им дали увлечься собственной фантазией, затем за. манили таинственными следами лошадиных копыт и, наконец, здесь в глуши будет поставлена точка их жизни… Вот и палка дала трещину, и отбиваться от трех оборотней стало нечем.
И вдруг! Как часто в душе просыпается отчаянное обращение к Всевышнему, Оно еще не выговорено словами, но сердце уже ударило в набат. Звук его летит, выстраивая мост к Творцу. Порой секунды достаточно для ответа, и он приходит, Появляется это чудесное вдруг. Звучит, как в старинное время охоты или на рыцарских турнирах серебряный голос трубы. Сдвинув кошмар ночного убийства, на поляну вылетает из тумана нечто необыкновенное. То ли белый конь с огромным рогом на голове, то ли воин с копьем, пригнувшийся к коню. Так или иначе, трудно понять. Трещат и ломаются кусты от громадных скачков. Темные всадники тщетно пытаются повернуть прочь и ускользнуть от белого вихря. Жуткий хруст костей, захлебнувшийся крик и мертвая тишина леса, завершающая ужас ночной драмы.
В липком поту и нервной дрожи путники схватились за руки и бросились вперед по тропинке, вглубь леса. Вот крутой подъем, сверкнул огонек над головами, пахнуло теплом и горько-сладким дымом березовых поленьев. Перед беглецами встал из тумана дом, похожий на маленький рыцарский замок. И в нем все было так, как им пригрезилось каких-то несколько часов назад, когда они наткнулись на следы лошадиных копыт. Самое замечательное, что дом оказался не пуст, у него не были хозяева. Вот только сказать с определенностью, кого они встретили, путники не могли. Точно, что там была юная, прекрасная женщина в длинном средневековом платье. Бледное лицо ее светилось божественной улыбкой, какие воспроизводили старые художники на ликах ангелов. Однако вместе с нею был то ли один сказочный единорог, то ли рыцарь и белый конь. Как-то странно, словно во сне, они то раздваивались, то соединялись, и все скрывала какая-то древняя тайна. И всю ночь хозяева пытались поведать о ней, а путники понять их. Звучали одна за другой попытки изъясниться на каком-либо известном языке, пока под утро, под разглядывание гобеленов, под аккомпанемент арфы и пение, история троих не стала ясной до подробностей.
В самом деле, что случилось и с кем? Что за странная встреча прошлого и настоящего? Что за смещение эпох и фантазий? А может, и впрямь существует параллельное время, и события текут не только из прошлого в будущее, но и наоборот. В конце тысячелетия, как и в столетьях, случаются такие странные вещи, как смещение времен. И понять это едва ли возможно, остается послушать, если не можешь поверить.
В конце тринадцатого столетия король Бриан собирался отметить сразу три события. Первое, — победу над своим давним врагом, герцогом Фердинандом, который столько лет опустошал приграничные области страны. Второе — подготовку к крестовому походу в Святую землю, захваченную сарацинами. И третье — это признание своим сыном пажа Тигмоля. Последнее событие более других занимало короля. Будучи не очень счастлив в браке с королевой Унгильдой, которую ему навязали в государственных интересах, король влюбился во фрейлину из свиты королевы, прекрасную Лигвену. Видя увлеченность Бриана, девушка спросила у своей госпожи позволения покинуть двор. Согласие было дано, и фрейлина скрылась с глаз короля. Несколько лет о ней ничего не было известно, хотя ходили слухи о ее замужестве. Потом ее не стало, а ко двору прибыл ее сын и был взят в пажи. Поначалу король не испытал ничего, кроме досады. Потом, вглядевшись в мальчика, обнаружил в нем поразительное сходство с собою. Конечно, и речи не могло быть, чтобы Тигмоль был его сыном, но эта похожесть на короля свидетельствовала о глубокой любви фрейлины к Бриану. Нося в сердце образ своего возлюбленного, Лигвена передала его своему ребенку. Ситуация осложнялась тем, что королева Унгильда страдала бешеной ревностью, и уже не раз одно подозрение на близость к королю могло отправить невинных женщин в иной мир. Королева знала толк в ядах, а в решительности ее никто не сомневался. Для того были еще и другие основания, кроме ревности. Унгильда стояла на страже прав своего сына, принца Рильда, законного королевского наследника. Меж тем король Бриан проявлял все большую привязанность к Тигмолю. Старая любовь в нем нашла причины к возрождению. Он отыскал портрет Лигвены и поместил в сокровенном уголке своих покоев. Долгие часы и дни проводил в беседах с Тигмолем. Наконец однажды он вызвал королеву Унгильду и потребовал дать клятву не посягать на жизнь или здоровье Тигмоля. В противном случае Бриан угрожал отправить супругу вместе с приближенными на плаху.
— В ваших интересах оставить в покое пажа Тигмоля и заботиться о его безопасности, — закончил король.
Королева вынужденно поклялась, но поинтересовалась, отчего короля так озаботил какой-то паж.
— Просто я люблю этого мальчика и собираюсь признать его собственным сыном.
— Но ведь это не так, и вы не посягнете на права наследника, даже если объявите Тигмоля незаконнорожденным бастардом, — возразила королева.
— Разумеется, — ответил Бриан. — Но я хочу, чтобы у пажа был отец. Бедный король, он не предполагал, даже в своем гневе, до чего коварна была
Унгильда. Если она не могла уничтожить Тигмоля, то ничто не мешало ей избавиться от того, кто ей угрожал. Вскоре после того как Тигмоль был объявлен вторым королевским сыном, стараниями супруги король Бриан был положен на погребальный мрамор, и королева получила соболезнования от съехавшихся вассалов и гостей.
Принц Рильд должен был занять трон, но королева не спешила с коронацией.
— Вы должны как следует насладиться безмятежностью вашей юности, прежде чем возьмете на свои плечи груз государственных забот, — говорила она сыну. Он вполне соглашался с ней и со всем пылом отдался радостям и удовольствиям, которые доставляли ему власть и богатство.
В забвении пролетело почти десятилетие, а он все оставался принцем при старой королеве. Однако, наконец, честолюбие подтолкнуло леность души, и он потребовал трон. Мать попробовала удержаться и посеяла вражду к брату-бастарду, уверяя, что он ищет возможности самому захватить престол. Пока принц не коронован, ему грозят опасности, но как только это случится, в стране может вспыхнуть мятеж. Это был довольно грубый шантаж, и Рильд понимал тайные интриги матери, но решил разом отделаться и от брата, и от Ун-гильды. Тигмоль с отрядом рыцарей был отправлен в войско крестоносцев, шедших в Святую Землю. О старой королеве распустили слухи, что она занедужила и к ее речам и поступкам следует относиться не столь серьезно. В самом деле, давний интерес к ядам перерос на старости лет в страх отравления. Ун-гильда постоянно меняла поваров, ничего не ела в гостях и держала целую когорту рабов, которые должны были пробовать пищу, что готовили для нее. Не мудрено, что принц легко перехватил бразды правления. Однако речь идет в большей мере о бастарде. Отважный и добрый рыцарь, он и не мнил о соперничестве с Рильдом. Двусмысленное положение незаконнорожденного наследника унижало его, и он старался как можно реже бывать при дворе. Поход к Гробу Господню был для него желаем во всех отношениях. Меж тем рать крестоносцев разделилась на части из-за несогласия вождей. В раскаленной пустыне войска изматывались непрерывными стычками вместо одного большого сражения. Армия таяла также от голода и жажды. Бессмысленность похода, наконец, обнаружила себя во всей очевидности, и крестоносцы повернули обратно. Немногим довелось добраться домой. Среди них оказался Тигмоль. Из похода он привез арабского скакуна, который, как утверждали, родился на Святой Земле в канун празднования Рождества. Конь отличался изумительной понятливостью и был предан своему хозяину. Вероятно, таково же было и отношение Тигмоля. Спутники бастарда рассказали, что однажды конь вывихнул ногу и не мог двигаться. Враги наступали, и жестокая смерть ожидала любого из крестоносцев. Сарацины не брали пленных. Тем не менее Тигмоль отказался бросить коня. Товарищи простились с ним, думая, что видят его в последний раз, но сарацины оценили поступок рыцаря и его верность коню. Его не тронули и отпустили с миром.
Интересно, что дети нередко повторяют сюжет жизни своих родителей, и Тигмоль нашел свою судьбу также в свите королевы. Поэтому уместно, да и необходимо, будет рассказать еще об одном действующем лице этой истории. Итак, в свите фрейлин Унгильды состояла одна прелестная дева по имени Глэсс. Дочь какого-то свергнутого короля, она была взята под покровительство до лучших времен, которые все не наступали. Среди всей свиты не было равной ей в игре на арфе и пении. Сама королева могла засыпать лишь под музыку Глэсс, а монахи нередко приглашали ее спеть в утешение умирающим рыцарям. Немало достойных юношей искали ее руки, невзирая на ее бедность, но Глэсс всем претендентам давала вежливый, но твердый отказ. Еще в детские годы общая судьба сирот связала ее с Тигмолем, и сердце ее принадлежало только ему. Когда бастард вернулся из похода, то подарил своего удивительного коня своей возлюбленной. И никто, кроме них двоих, не мог сесть в седло удивительного скакуна. С появлением коня Глэсс словно наполнилась новыми впечатлениями. Из уст ее полились песни и мелодии, которых никогда раньше не слышали. Однажды девушка призналась рыцарю, что конь сопровождает ее в сновидениях и отвозит в далекие чужеземные края. Тигмоль усомнился в этом, но Глэсс описала ему местность, в которой он сражался с сарацинами. Конь воистину оказался непростым, и его привязанность к своей госпоже могла вполне соперничать с чувствами самого рыцаря.
Принц Рильд заинтересовался жизнью своего брата. Слава храброго рыцаря, благосклонность фрейлины, песни трубадуров, редкий конь — все это посеяло зависть. В злую игру решил вовлечь принц Тигмоля. Однажды, отослав рыцаря с поручением, принц объявил о турнире, призом которого должна была стать рука Глэсс. Вернувшегося рыцаря принц попросил просто выступить на турнире, не разъясняя сути дела. Одно условие было поставлено Тигмолю. Он не должен был снимать шлема и объявлять свое имя в случае победы.
Семерых противников выбил рыцарь из седла. Восьмой выехал на ристалище в таких же доспехах, какие были на Тигмоле. Под броней и парадной попоной, закрывавшей коня, трудно было распознать и арабского скакуна, принадлежавшего бастарду, ибо кони были одной масти.
Вот за гремел и трубы герольдов, и последний противник был сброшен на землю. Не видя больше никого, кто готов был скрестить копья, Тигмоль тронул коня и покинул поле, не подняв забрала. Только на следующий день он узнал, что никто не расходился после турнира, дожидаясь победителя. Под самый вечер на Ристалище въехал рыцарь-двойник и снял шлем. Это оказался принц Рильд. Его наградой стала Глэсс. В один вечер жестокий обман лишил Тигмоля невесты.
Самому бастарду тут же было приказано покинуть двор и не приближаться к нему менее чем на десять миль до особого повеления принца Рильда. За ослушание ему угрожала позорная казнь.
Меж тем во дворце готовились к свадьбе и коронации Рильда. Увы, Глэсс захворала, и свадьбу отложили. Еще через какое-то время пришло известие, что избранница Рильда скончалась. Тигмоль ушел на берег моря и стал думать, как ему свести счеты с жизнью. На закате дня облачко пыли поднялось на дороге, и через несколько минут перед рыцарем предстал его благородный конь. Привязанная к седлу, на нем покоилась мертвая Глэсс. В руках ее было короткое письмо: «Я не ушла и буду всегда с тобой, но только конь поможет найти тебе дорогу ко мне. Твоя любящая Глэсс». И когда солнце закатилось за горизонт, благородный скакун вместе с девушкой ускакал от рыцаря.
Прошло немало дней, прежде чем он вернулся. Их дружба окрепла, и они уже не могли обходиться друг без друга. Теперь Тигмоль полностью поверил в чудесные силы коня. В сновидениях они достигали Святой земли и однажды в ночь Рождества оказались у Вифлеемских яслей. Какая-то незримая стена мешала коню преодолеть последние шаги и приблизиться к заветному месту, но также и рыцарь один не смел подойти ближе, чтобы поклониться Спасителю Мира. И вот, только вместе, слившись в едином порыве любви и устремлений, они смогли принять участие в празднике Света. Какова была мольба рыцаря и коня Божественному Младенцу, можно было догадаться. Снова радость и покой сияли на челе рыцаря, а конь его танцевал, гарцуя в бледных лучах народившегося месяца.
Они вернулись обновленными и исполненными неземной любви и света. Народ собирался толпами, чтобы лишь взглянуть или дотронуться до них. Королева скончалась в утро их появления в столице. Принц Рильд бросил трон и бежал из страны, опасаясь расплаты за свое коварство, хотя никто не угрожал ему.
Всего день видели Тигмоля и его белоснежного коня, а затем они исчезли. Если верить песням трубадуров, то и конь, и рыцарь нашли тайную обитель у берега моря, где их ждала не мертвая, а живая Глэсс. Но в то же время в окрестностях королевства появилось удивительное животное — волшебный Единорог. Прекрасное и грозное существо, словно высеченное и отшлифованное из белоснежного мрамора, оно было исполнено неземной чистоты и священной грации. Сам воздух вокруг него сгущался в огромные, прозрачные кристаллы, заставляющие цветы и травы разгораться ярчайшими красками. В такт с цоканьем копыт, задевающих камни, они ударялись друг о друга едва зримыми гранями, и от этого рождались дивные звоны иных пространств. И, как сгущенный луч серебряной осенней луны, посреди лба животного красовался витой у основания рог. И не страх внушал его сверкающий белизной конец, но казался он королевским скипетром властителя великих и светлых сил природы. В минуты напасти, в борьбе за справедливость, защищая слабых и поддерживая веру, на рыцарских турнирах и трудных дорогах жизни вдруг возникал из неведомого мира Единорог. Слившиеся воедино, Рыцарь и Конь вступали в бой и всегда побеждали. Но кто мог засвидетельствовать, что это не легенда, не грезы? Кому удавалось увидеть их приют, чтобы подтвердить их реальность? Верно для того необходимо было особое стечение обстоятельств и смещение времени и пространства. Того и удостоились в конце столетия двое бездомных путников. И было то видение Единорога знаком Радости и Счастья, не правда ли?

ГРОЗА
Есть люди, притягивающие грозу, и любить их опасно, как опасно пытаться тронуть шаровую молнию. Во всей округе обширной Винтольской долины не было ни одной девушки, которая могла бы сравниться с красавицей Стеллой. Однако большинство искателей приключений и просто любопытных поначалу ждало разочарование. Мало примечательное, хотя и с правильными чертами лицо, стройная фигура, умеющая двигаться совершенно бесшумно, легкие, парящие жесты… Неужели этого было достаточно для очарования? Однако недоумение гостей быстро исчезало. Вечно летящее небо над долиной приносило темные облака из-за гор, и пары дней не проходило без ненастья. Ветер сгибал и ломал деревья в диких ураганных порывах, гремел гром, хлестали ливни… И вот тут-то странное превращение охватывало Стеллу. Обычно тихая и задумчивая, она словно пригубляла какого-то волшебного напитка. Глаза ее внезапно разгорались голубым пламенем. Густые волнистые волосы оживали и обрамляли точеную головку, как крылья. Тело не просто двигалось, а начинало фантастический танец, переливаясь из одной грациозной позы в другую. Голос приобретал звучность и красоту музыкального инструмента типа арфы. И главное, она вся лучилась таинственной радостью переполнявших ее чувств. Ее сердце внимало ветру и непогоде. Они будто раздували в ней бешеный костер беспричинного восторга. Воистину, в эти моменты она действительно становилась звездой, как и значило ее имя, звездой яркой, безумно прекрасной, бесконечно влекущей к себе! О, сколько раз, одна или в присутствии гостей, не в силах сдерживать себя, Стелла бросалась к роялю, и дивные, неповторимые импровизации лились в пространство из-под ее пальцев. Но если они не исчерпывали ее чувств, она кидалась к конюшне и через мгновение мчалась по лугам, не выбирая дороги, и ее алое платье бросало вызов самому Небу.
Гроза меняла свое направление, из-под лиловых туч вылетали ослепительные молнии и устремлялись по следу безумной всадницы, но она всякий раз успевала ускользнуть от огненных стрел, зато расщепленные горящие деревья почти всегда составляли ее эскорт. А те, кто ее встречал в это время, испуганно крестились и отворачивались или закрывали глаза. И, конечно, судьба Стеллы не могла быть обыкновенной.
Ее связь со стихией грозы не сулила спокойной жизни. Да, впрочем, она и сама не могла бы существовать без потрясений. И, если гроза медлила за горами, девушка в любой момент могла поторопить ее. Для этого, как утверждали ее соседи, достаточно было Стелле начать распускать и расчесывать черепаховым гребнем свои длинные волосы. Искры сыпались с них электрическим дождем, и тотчас запевал ветер, небо хмурилось, а еще через короткое время налетала буря.
Однако, что бы ни рассказывали о Стелле, стоило увидеть ее хоть раз, чтобы затем помнить всю жизнь. Жила она вместе со своей старой бабушкой, которая, несмотря на дряхлость, обладала такой же способностью двигаться совершенно беззвучно, и этим нередко приводила в отчаяние дворовых собак. Они пугались ее крадущейся, сгорбленной тени и, поджав хвосты, удирали прочь.
И вот среди соседей Стеллы появился один молодой виконт по имени Эдмунд. Свое поместье он унаследовал от какого-то дальнего родственника, и только спасаясь от долгов, да и в силу нужды, он прибыл в эти заброшенные места. Встретив Стеллу, он, не задумываясь, отдался во власть ее колдовских чар. Отвага юности, мечтательный склад ума, тайна, окружавшая красавицу, взбудора-жили его воображение, и он решил, что девушка послана ему самой судьбой. Однако неожиданно бабушка Стеллы встала на его пути. Как-то Стелла играла на рояле, а Эдмунд, внимая ей, не упускал пауз, чтобы рассказать девушке о своих чувствах. Внезапно позади него раздался короткий, старческий смешок, и сухая рука коснулась его плеча. Виконт передернулся и отпрянул в сторону.
— Все, что вы говорите Стелле, чистейший вздор! Вы ей не пара, а ваша «огромная» любовь и преданность не больше капризного котенка.
— Какого котенка? — в замешательстве вопросил Эдмунд.
— А вот такого! — отвечала старуха, указывая на руки молодого человека. И тот в ужасе обнаружил у себя на руках пушистого котенка. Была ли то игрушка или настоящее животное, Эдмунд не понял. С детских лет он испытывал странную неприязнь и страх к этим четвероногим, шныряющим по подвалам и чердакам вместе с крысами, а тут еще ему показалось, что острые когти впились в его грудь. Вне себя от боли и досады он отшвырнул котенка в камин. Виконт мог поклясться, что внутри него не было ни дров, ни огня, тем не менее в камине вдруг вспыхнуло пламя, заметались огненные языки, а черный силуэт котенка выгнул спину и стал расти. Потом с оглушительным шумом лопнул и рассыпался тысячами искр.
Растерянный виконт проворчал что-то насчет колдовских штучек, за которые можно и поплатиться. В ответ старуха гневно указала ему на дверь. Он был вынужден уйти, но это обстоятельство не охладило его пыла. В один из грозовых дней он увидел, как из усадьбы Стеллы вылетела всадница в алом платье амазонки, и помчался вслед за ней на самом лучшем из своих скакунов. До самых сумерек гнался Эдмунд за ней. Наконец она остановилась у леса и спешилась. Виконт рванулся к ней и чуть не остолбенел. Перед ним, опираясь на серебряную трость, стояла не Стелла, а ее бабушка. На этот раз в ней не было угрозы, и даже яркое платье на скрюченном теле не создавало картины зловещего гротеска. По морщинистому лицу старухи стекали то ли капли дождя, то ли слезы…
— Оставьте в покое Стеллу. Ни вам, ни ей судьба не подарит счастья, — умоляюще произнесла она.
— И что я должен сделать? — спросил виконт, тронутый ее тоном.
— Уехать и, главное, забрать своего котенка! — последовал ответ.
«Да она не ведьма, а сумасшедшая, — решил Эдмунд, возвращаясь домой. — Однако как она умудрилась столько часов скакать на коне при всей своей дряхлости?»
Последующие встречи со Стеллой были удачнее. Девушка благосклонно выслушивала Эдмуда и даже дарила ему редкие улыбки. Тем не менее что-то стояло между ними, и чуждая воля, более могущественная, нежели чувства виконта, развела их.
Случилась война, Эдмунд покинул имение и вскоре забыл о своем увлечении среди грохота сражений, победных фанфар, бесшабашной жизни воина, готового в любой день станцевать с самой смертью.
Однако бурная молодость незаметно пролетела. Эдмунд очнулся, как от пьяного угара, и обнаружил себя в седине и солидном возрасте. Дважды он пытался устроить свою судьбу, но неудачно. Одна его супруга умерла, вторая сбежала. Детей у виконта не было, и он жил в каком-то провинциальном городе совершенно один. Имение в Винтольской долине он давно проиграл в карты, а память о тех днях приносила не самые радостные чувства. Близилась старость и давала знать о себе все усиливающейся рассеянностью. Как-то, перебирая бумаги, Эдмунд наткнулся на нераспечатанное письмо. В нем было приглашение на день рождения Стеллы, которое должно было праздноваться через неделю. Пораженный, виконт мигом собрался и отправился в путь. Одиночество было для него страшнее самых волшебных соседей. Через несколько дней он уже был на месте. Сердце Эдмунда странно забилось, когда он увидел, что усадьба Стеллы совсем не изменилась. Густые кроны деревьев нависали над длинными аллеями. Из дома доносились звуки рояля. Вот они смолкли. Дождь начинал накрапывать, но неожиданно остановился. Со ступенек дома спустилась Стелла. Ни малейшей морщинки не появилось на ее лице. Та же легкость движений и изысканность поз отличала ее походку. За ее спиной возникла фигура вечной старухи. Она напоминала огромную ползущую по дорожке улитку.
Усадьба оказалась полной гостей. К вечеру зажгли фонарики, и приглашенные музыканты взялись за инструменты. Погрузившись в сладкие грезы, забыв о прожитых годах, виконт танцевал со Стеллой, и чувства его кипели, как в молодые годы. Он пытался что-то объяснить девушке, но она каждый раз прижимала тонкий пальчик к его губам. Наконец, они оказались в отдаленной от общей залы комнате. Эдмунд обнял Стеллу и поцеловал. Тотчас кто-то царапнул его за ногу. Он увидел котенка, выскочившего из камина. Искры так и сыпались с его шкурки, а он, подняв хвост трубой и выгнув спину, носился вокруг людей и мешал им перейти за пределы огненной черты. Стелла побледнела и в отчаянье прижала руки к груди. Мгновение — и вся усадьба вспыхнула, как факел.
— Закройте глаза и бегите, — крикнула Стелла. Виконт повиновался ей и бросился прочь из дома. Странно, с закрытыми глазами, он сразу нашел дорогу, и пламя, отступив на миг, не обожгло его. Однако, вновь открыв глаза, Эдмунд обнаружил сплошную стену огня, окружившую дом. Среди него выделился силуэт старухи с воздетыми к небу руками.
— Забери котенка, — прохрипела она. Еще короткое время, и от усадьбы осталось лишь пепелище. И тогда только налетела гроза, и хлынул ливень. Эдмунд не помнил, как добрался до лошади и вернулся домой. Неделю или две виконт пролежал в бреду. Наконец медленно стал поправляться. Опять попалось ему в руки письмо-приглашение от Стеллы. Он внимательно перечитал его и обратил внимание на адрес и дату. Послание было написано тридцать лет назад и адресовано на усадьбу в Винтольской долине.
— Ну и бред, — облегченно вздохнул Эдмунд. — Я, кажется, заблудился в собственных снах.
Позади него послышался шорох. Пушистый черный котенок тихо выпрыгнул из камина и под его лапками задымился ковер. Виконт кинулся на него, но животное перемахнуло в сад. Во дворе у Эдмунда бегали две борзые. Хозяин натравил их на котенка. Две живые стрелы разом кинулись на черный клубок, раскрыв пасти, но в то же мгновение с воем отпрянули назад. Ожоги на мордах и поджатые хвосты были единственным результатом атаки.
Наверное, месяц Эдмунд посвятил поимке котенка и тушению вспыхивающих то здесь, то там пожаров. Потом ему приснилась Стелла, которая передала ему котенка:
— Пожалуйста, верни его и не причиняй ему вреда, — произнесла она.
И вот снова виконт ехал в Винтольскую долину, а котенок дремал у него на коленях.
Вскоре причудливая решетка парка и осиновая аллея встали перед Эдмундом. Колонны усадьбы белели сквозь зелень кустов как ни в чем не бывало. Виконт протер глаза, тотчас пламя пожарища и грохот оглушили и ослепили его. Он прижал котенка к груди, и мгновенно вернулась картина мирной, ничем не потревоженной жизни. Знакомые по прежнему разу гости бродили по нарядным залам, звучала музыка. И как раньше, в самой дальней комнате Эдмунд нашел Стеллу. Она сидела за роялем, но руки ее бессильно лежали на коленях.
— Я принес котенка, как вы просили, — промолвил Эдмунд.
— Так отпустите его навсегда или заберите себе! — рассмеялась Стелла. — В нем ваша любовь.
Еще мгновение, и котенок запрыгал по клавишам. За ним неслись белые тонкие пальцы музыканта.
Опять вспыхнуло и запылало пламя.
— Это наш последний танец! — прошептала Стелла, обнимая виконта. Они закружились среди огня, и безумие повело эту странную пару вслед за собою в иной мир.
Наутро в старинном, заросшем парке, где когда-то, лет тридцать назад, сгорела усадьба, у могилы Стеллы нашли бездыханное тело старого виконта. Он улыбался и казался счастливым.

СЕРЫЙ ЗАМОК
Над берегом широкого залива тянулась гряда холмов. Их северные склоны нависали обрывами над песчаными дюнами, поросшими хвойными деревьями. Там у одной из глухих дорожек, ведущих к морю, возвышался мало приметный среди деревьев замок. Его серые стены определили название замка, и когда небо закрывали облака и шел дождь или на землю наплывал туман, отыскать Серый замок становилось нелегко. Он словно превращался в невидимку, сливаясь с тусклым фоном окружающего и прячась за стволы высоких сосен. И в сумерках, когда ветер раскачивал деревья, казалось, что и очертания замка начинают двигаться над обрывом, словно замок топчется на месте и собирается прыгнуть вниз. А с берега моря его звала бесконечная заунывная песня прибоя. Вихрился песок среди голубой осоки, скрипел и трещал старый лес, и крики чаек надрывали сердце.
В давние годы в Сером замке жил кавалер Триголь. Никто не знал, сколько ему лет. Старики рассказывали, что их родители помнили хозяина замка во цвете лет и с тех пор он не менялся. Конечно же, само собой напрашивалось простое объяснение: старому хозяину приходил на смену молодой, и в свой черед его сменял следующий… Однако никто не встречал в окрестностях замка за многие годы ни одного ребенка, не видел ни одного могильного холма, которые могли бы свидетельствовать о смене владельцев. И если так, то кавалеру Триголю должно было быть не менее двух сотен лет. Нелепость! Если взглянуть на его статную фигуру, легкие и быстрые движения, услышать его звонкий голос, малейшие подозрения в старческом возрасте пропадали. Впрочем, к этой загадке можно было подойти и с другой стороны. Говорили, что кавалер Триголь увлекался алхимией и чернокнижием. Может, это позволило ему сбросить с себя власть долгих лет, сохраняя силы и молодость… И вообще много странного окружало его личность и связанные с ним истории, которые будили воображение и вызывали тревогу соседей.
Взять хотя бы жизнь в замке. В дневное время он казался пустым и заброшенным. Но стоило ночному мраку окутать землю, как в витражах окон загорались разноцветные огни, подобные рождественской елке, из-за стен слышалась музыка, ворота в замке открывались, и слуги, облачившись в рыцарские доспехи и держа дымные факелы, поднимались на башни или выходили к дверям. Казалось, Серый замок был готов встретить любого гостя. Однако недобрая слава отпугивала многих . Даже разбойники обходили замок стороной, хотя о богатствах, хранящихся в подвалах кавалера Триголя, ходили легенды. Немногие посетившие его жилище, рассказывали о роскошной библиотеке, где хранились книги в золотых переплетах, свитки папирусов, странные тома с деревянными страницами и бронзовыми обложками. Великолепная посуда из венецианского стекла и богемского хрусталя украшала интерьеры залов, удивительное собрание оружия со всех концов света было развешено по стенам. Но самым удивительным являлась портретная галерея, которая спиралью спускалась по коридорам вглубь подземелий замка. Сотни изображений прекрасных дам, прославленных рыцарей, юных пажей, звонкоголосых менестрелей, неподражаемых шутов заполняли коллекцию хозяина.
Наверное, все-таки замок был достаточно известен среди ценителей красоты и древности. Его посещали, стараясь не привлекать внимания ни к себе, ни к владельцу. И, верно, этому способствовало странное правило для посетителей
замка. Даже во время балов гости должны были сохранять молчание. Они танцевали, восхищались произведениями искусства, пировали за великолепными столами, но кроме музыки да боя часов не раздавалось иных звуков. Возможно, шум голосов мог спугнуть то призрачное счастье, которое дарила красота, поселившаяся в замке. Интересно, что кавалер собирал в свою коллекцию портреты счастливых людей или, во всяком случае, они были написаны в ту пору, когда люди считали себя счастливыми… Это могло бы составить ему добрую репутацию, если бы не слухи, что многие из тех, чьи портреты попали в Серый замок, незаметно исчезали. То ли меняли свою судьбу и покидали дома, не оставив после себя следа, то ли они вообще уходили из этой жизни — доподлинно неизвестно. Художники, которых нанимал кавалер, были связаны столь серьезной клятвой, что ни золото, ни угрозы не могли заставить их разговориться о тайнах Серого замка и его посетителях.
Однажды весной в соседнем городе был устроен роскошный бал. Со всей округи съехалась масса гостей. В числе других был приглашен кавалер. К удивлению многих, загадочный затворник принял приглашение. Остроумие, легкость шуток, поэтический дар делали Триголя желанным собеседником. Однако более других достоинств привлекала его способность угадывать судьбу. Среди толпы гостей оказалась юная графиня Жилинда. Это был ее первый бал. Радость жизни, полнота чувств, сила молодости переполняли ее и, будь она даже менее прекрасна, то все равно привлекала бы взоры. Прежде всех ее заметил и пленился ею герцог Брасс. Мало кто знал, что молодой наследник герцогского трона должен был в этот вечер выбрать себе невесту. Выполнение этого условия делало его законным правителем края. Выбор герцога был мгновенным, так же как порыв его пылкого сердца. Он пригласил Жилинду на танец и после танца подарил ей кольцо с сапфирами. Только абсолютный невежда, увидев это, мог не понять значения этого дара. И только человек совершенно не дорожащий своей жизнью осмелился бы после этого пригласить графиню на следующий танец. Кавалер Триголь сделал это, презрев изумленный ропот толпы. Вероятно, его сочли сумасшедшим, и герцог допустил, чтобы бал продолжался как ни в чем не бывало. Жилинда, оказавшись в сложном положении, тем не менее оценила риск и отвагу Триголя.

— Вы дружите с судьбой, как о вас говорят, кавалер. Что сулит она вам в этот момент?
— Она послала мне встречу с вами и грядущее счастье! — галантно ответил Триголь.
— Мое счастье с герцогом? — уточнила графиня.
— Нет! Мое и ваше… — ответил кавалер. — Что же касается герцога Брасса, то он не принесет вам радости.
Дошли его слова до герцога или нет — неизвестно, но вскоре после танца один из придворных, известный своей ловкостью в поединках, намеренно толкнул кавалера и вынудил его к вызову на дуэль. Через короткое время еще двое молодых людей, искавших покровительства в карьере при герцогском дворе, придравшись к каким-то мелочам, разыграли ссору. К утру следующего дня Триголь должен был участвовать в трех поединках. Подробности их ошеломили многих. Кавалер Триголь опоздал к первой и второй дуэли, назначенным в одном и том же месте, и любезно предложил своим противникам разом удовлетворить их обиды, скрестив шпаги одновременно с тремя. Секунданты хотели воспротивиться, сочтя силы явно неравными, однако кавалер убедил их доводом, что в любой дуэли всегда выявляется преимущество того или иного бойца.
Итак, четыре шпаги разом скрестились и ожесточенно вступили в бой. Через десять минут шпага одного из противников была выбита кавалером из рук и передана секунданту. Через четверть часа та же судьба постигла шпаги оставшихся противников.
— Вы удовлетворены, господа? — спросил кавалер.
Отдохнувший первый яростно запротестовал. По знаку Триголя всем троим вернули шпаги. Они напали на кавалера. Однако на этот раз они еще решили использовать кинжалы и метнули их в Триголя. Один из них, оцарапав ему плечо, вонзился в грудь второго противника. Третий, решив, что его товарищ переметнулся на сторону кавалера, внезапно накинулся на первого, и оба разом поразили друг друга. Триголь вышел победителем, не пролив и капли крови своих противников.
Целую неделю город гудел о колдовских чарах кавалера, а виновник этого скандала явился в дом графини Жилинды и просил ее руки. Наверное, эта дерзость— перейти дорогу правителю края — привела бы Триголя за решетку или к еще большим неприятностям, но дама постаралась до времени сохранить его визит в тайне. Сам кавалер напрасно пытался убедить юную красавицу в том, что ее выбор противоречит воле звезд и герцог ей не пара. Получив отказ подарить ему свое сердце, Триголь просил о милости сделать портрет Жилинды. Не желая еще больше огорчать его, она дала согласие. На следующий день явился художник от кавалера и стал писать ее портрет.
В последний день лета город праздновал свадьбу герцога Брасса и прекрасной Жилинды. Звенели колокола, свадебный кортеж был украшен цветами, а в это же время золотая карета, запряженная белыми лошадьми с плюмажами из павлиньих перьев, увозила портрет невесты в Серый замок.
Пронеслись, как стая ласточек, дни веселья, и слепящий восторг молодости стал отступать перед трезвыми буднями. Грусть пришла в сердце Жилинды. Не находя причин, она думала, что портрет унес с собой часть ее жизни и счастья.
Образ таинственного кавалера поселился в ее снах. Все могло бы быть еще терпимым, но у герцога оказалось безумно ревнивое сердце. Имя кавалера, произносимое во сне его женой, вызвало целую бурю в его душе, и напрасно Жи-линда пыталась объяснить свои чувства и успокоить его. Однажды герцог решил пробраться в Серый замок и узнать тайны его владельца. Взяв лишь слугу, он отправился ночью к жилищу Триголя. Веревки помогли ему взобраться на стену и заглянуть в окно. По галереям роскошных зал, взявшись за руки, двигалась сверкающая лента гостей. Тихо звучала чарующая музыка. В первой паре, возглавляя череду танцующих, шел кавалер Триголь, а рядом с ним, цветя улыбкой, счастливая Жилинда.
Сдирая в кровь руки, герцог спустился на землю и погнал коня к городу. Одно всепоглощающее желание владело им. Ударить в набатный колокол, поднять войска и вернуться к Серому замку, чтобы не оставить камень на камне. Лишь приблизившись к городу, он несколько пришел в себя. Дворец его окружала тишина. Герцог рванулся к спальне. Его жена мирно покоилась в постели. Сознание вернулось к Брассу. Возможно ли, что кавалер нашел двойника прекрасной Жилинды и привел ее к себе? А может, то было чистейшее колдовство? Не опозорит ли себя герцог, впутав имя герцогини в расправу над кавалером?
Вначале следовало поступить осторожно. Герцог переодел в купца одного из своих верных людей и послал его в Серый замок, чтобы купить портрет Жилинды. Посланец его вернулся с пустыми руками. Кавалер не нуждался ни в золоте, ни в драгоценных камнях.
Отныне кавалер мог считать свою цитадель обреченной. Хорошо вооруженный отряд герцога окружил Серый замок и двинулся на штурм. Никто не ответил на грозные завывания боевых труб и гром барабанов, но в башнях и на стенах вдруг появились защитники. Не было на них рыцарских доспехов, шли в бой они прямо с бала в нарядных одеждах с мечами в руках, но больше всего поразило нападавших молчание противников. Ни звука не вырывалось из их сомкнутых губ, даже если оружие пробивало их тела. Они сражались ожесточенно и, несмотря на раны, никто не покинул стен. Невольный страх охватил воинов герцога. Уже добрая половина отряда лежала под стенами Серого замка, а число защитников не Уменьшилось ни на одного человека. Герцог вынужден был отвести войска.
Поражение и нестерпимая ревность продолжали мучить Брасса. Он потерял сон и покой. Наконец, однажды, чувствуя, что сходит с ума, он оседлал коня и отправился в замок один. Кавалер словно ждал его.
— Я пришел просить пощады и помощи! — сказал герцог.
Кавалер кивнул:
— Да, вы соединились с душой, которая вам не пара. В этом нет ничьей вины, а лишь расположение звезд, под которыми вы родились и которые вас ведут.
Потом он дал ему незажженную свечу и повел по своей галерее с коллеж ей портретов.
— Смотрите на лица, — сказал он. — Когда ваше сердце узнает ту, кому оно принадлежит, свеча загорится сама.
Они медленно кружили по коридору, спускающемуся в подземелье. От множества лиц, которые оживали под их взглядами, начинали слезиться глаза. Вот перед ними встал портрет Жилинды. Свеча герцога на мгновение вспыхнула и тут же погасла. Кавалер Триголь увлек герцога за собой. Наконец, перед портретом одной из дам в старинном одеянии свеча Брасса загорелась и не потухла. Кавалер снял портрет со стены и понес в тайную комнату, замыкавшую галерею. Там стояло зеркало в огромной раме, закрытое покрывалом. Кавалер поставил портрет на кресло перед зеркалом и сдернул с него занавес. Через мгновение с полотна портрета исчезло изображение женщины. Зато из глубины стекла выступила прекрасная дама и подошла к герцогу.
— Кто вы? — спросил он, отшатнувшись. Она была похожа на герцогиню Жилинду, как родная сестра, но разница в одеянии и какой-то бесконечно далекой улыбке разделяла их тождество. Кроме того, она молчала. Сердце герцога наполнилось вдруг покоем. Он услышал музыку и, поддаваясь ее чарам, последовал за своей дамой.
Ночь кончилась, и его возлюбленная вернулась через волшебное зеркало в свой портрет.
— Что я должен сделать, чтобы исцелиться и быть счастливым? — спросил герцог.
— Отпустите Жилинду и возвращайтесь сюда! — ответил кавалер.
Это было слишком тяжело. Как только Брасс увидел жену, в нем вновь вспыхнул целый костер недобрых чувств. Помертвевшими губами он сообщил ей, что дает ей свободу в обмен на свое сердце. Герцогиня сняла кольцо и, молча, накинув плащ, двинулась к дверям. Брасс не выдержал этой минуты.
— Куда ты идешь? — закричал он, теряя самообладание.
— Туда, откуда ты пришел! — ответила Жилинда. Дикая ревность охватила герцога. Он захлебнулся в ней и, подчиняясь ее власти, ударил жену шпагой в середину спины.
На третий день состоялись похороны. Двор известили, что герцогиня внезапно умерла от разрыва сердца. Траурная колесница выехала из города, чтобы отвезти Жилинду на кладбище, расположенное за городом. Дорогу процессии преградил запыленный всадник на взмыленном коне. Это был кавалер Триголь.
— Ваша светлость! — обратился он к герцогу. — Вы дали свободу Жилинде. Она больше не принадлежит вам ни душой ни телом!
Герцог не знал, что возразить. Меж тем Кавалер, подняв тело герцогини на коня, помчался в сторону Серого замка. За ним бросились в погоню. Герцог Брасс несся по пятам, настигая Триголя.
Перед волшебным зеркалом встал кавалер, держа в объятиях мертвое тело герцогини. В этот момент его настиг предательский удар Брасса. Кровь кавалера пала на Жилинду, и оба исчезли, словно истаявший дымок. В глубинах зеркала появились две фигуры. Кавалер и Жилинда, взявшись за руки и улыбаясь, медленно отступали в зеркальный лабиринт. Обезумевший герцог рубил зеркало со всего плеча, но на нем не оставалось и легкой царапины. Наконец герцог рыдая упал на пол и бился головой о землю. Очнулся Брасс лишь во дворце. Два портрета привез он из Серого замка. Оба были очень похожи, но один изображал герцогиню Жилинду, другой — неведомую даму из каких-то веков. Вернуться в Серый замок герцогу больше не удалось. Дорога к нему потерялась и, вероятно, навсегда. Разум Брасса помутился, он отказался от дел и жил один, вдали от дворца, в обществе двух портретов, которые он называл жизнью и смертью. Единственной мечтой герцога было войти в зеркало кавалера и обрести покой в волшебном Зазеркалье.

ЗЕРКАЛО
Ложь родилась в зеркале.
Темны изречения, оставленные нам древними. Ночными извилистыми тропами блуждает ум за убегающей мыслью. И она, словно призрак, многократно раздваивается, расчетверяется — вот уже целый хоровод вокруг, но не остановить его, чтобы сделать выбор и окончательно понять наставления мудреца.
И эти слова о зеркале… Страшно от них. Себя ли мы видим в осеребренном стекле? Таким ли, каков он есть, предстает мир, появляющийся на зеркальной поверхности? Лицо человека мгновенно и неуловимо меняется, встречаясь со своим отражением. А окружающее? Всмотритесь… Будет ли это покрытый деревьями берег, опрокинутый в гладь лесного озера, будут ли потускневшие краски старого портрета, выступившие из сумрачной голубизны запыленного зеркала — вы почувствуете разницу. Трудно определить ее, но она есть. И странно… даже самые безотрадные картины обретают непонятную жизненность и очарование в своих отражениях. Еле заметное изменение формы, а скорее цвета, создает ту привлекательность, которую многие предпочтут непосредственному созерцанию природы. И на застывшей воде тихого озера покажется другой берег и другие деревья, принадлежащие иному миру. То же и с портретом. Черты его заснувшего лица, темные глаза вдруг найдут в стекле именно ту краску, которой владеет одна жизнь, которой нет названия и которая исчезает с приходом смерти. Кто ж познал тайну отражения и в чем она заключена? Отчего истинные знатоки искусства приближаются к нему с осколком зеркала, словно с фонарем, указывающим путь?
В старинные года созданием зеркал ведали алхимики, искавшие философский камень. Понятие золота имело более широкий смысл, чем тот, который ограничен металлом, и преображение мира на поверхности стекла могло служить прообразом превращения простых элементов в драгоценные. И не в стихии ли огня, сковавшей металл, родилась бесцветная зеркальная краска, мечта многих поколений художников? Только гении добывали ее в пламени творящего духа, но молчали, чтобы не быть распятыми невежеством толпы. «ЛОЖЬ РОДИЛАСЬ ИЗ ЗЕРКАЛА…» Наш век с насмешкой может отбросить эту фразу. Культ науки, фанатичное стремление к объективности распространилось повсюду, и зеркала не остались исключением. Они только отражают. Теперешним изделиям не выдержать аналогии с философским камнем. Судите сами, сравнив ремесло с искусством. Разница огромна, если вспомнить, например, венецианские зеркала. Ощущали ль вы когда-нибудь всю гамму их прозрачных красок? Погружались ли в таинственную глубину, где жизнь неподвластна времени? Терялись ли среди захватывающего чувства новизны давно знакомых предметов, обретших неожиданную гармонию и красоту? Тогда вам известно то незримое существо, обитающее в стекле, чье призвание «не спрашивать и не отвечать, но означать». Оно, как и вода, творит свой собственный мир, вместо того чтобы просто отражать окружающий.
Не знаю, поверите ли вы, если я расскажу историю моего друга Августа Бавли. Воле рока или случая было угодно, чтобы я стал свидетелем событий, которым тщетно искать объяснений. Попытавшись это сделать, я остановился бы перед альтернативой признать себя мистиком или безумцем. Вы, конечно, улыбнетесь, подумав, что эти понятия не так уж далеки друг от друга. Пусть. Моя роль свидетеля исключает права судьи, и я уступаю их вам.
На свете есть род людей, которые незаметны не потому, что замкнуты или скромны, не в силу полного отсутствия каких-либо достоинств, а из-за удивительной гармоничности, позволяющей им настолько сливаться с окружающим, словно они надевают шапку-невидимку и растворяются в воздухе. К числу их я отношу Августа Бавли. Встречаясь с ним, человек оставался самим собой. Бавли никогда не изменял круга ваших мыслей. Простившись, вы тотчас забывали о нем, так что порой не могли бы с уверенностью ответить, попадался ли он на вашем пути сегодня. Я сомневаюсь, чтоб кто-нибудь взялся точно описать его внешность. Мы привыкли к ярлыкам, определяющим тот или иной характер, те или иные черты, но Август воплощал в себе саму природу. Он был то красив, то уродлив, то приятен, то отвратителен, и это настолько совпадало с вашим собственным настроением и картиной окружающего вас мира, что не давало возможности делать заключения. Душа Бавли поражала все той же естественностью. Кажется, еще в том возрасте, когда вступают в самостоятельную жизнь и выбирают свой путь, Август решил отдаться течению судьбы: «Я хочу расти свободно, как дерево, которому не обрубают ветви, чтобы оно стало выше или шире. Пусть все желания, стремления, порывы, заложенные во мне, найдут свой выход. Я не стану жертвовать ни одним из них, как бы ни противоречили они всему предыдущему».
Отбросив логику разума, презрев прошлое и отрекшись от будущего, он стал служить идолу настоящего. Изменчивость Бавли не уступала изменчивости жизни, но я далек от того, чтобы завидовать ему. Да, как только тучи покидали его небо и рассвет прогонял ночные тени, на лице его появлялась улыбка ребенка, рожденного в это утро. Да, не сомневаюсь, что понятие счастья для Августа включало в себя несоизмеримо большие величины, но я также знаю, что закон равновесия властвует над всем сущим, и тяжесть печалей, посещавших моего друга в непогоду, вряд ли была кому-нибудь по плечу.
Из близости к природе вытекала и страсть Августа к путешествиям. Каждую весну он встречал на юге, зима же могла застать его в Заполярье, где он наблюдал северное сияние. По возвращении его рассказы были столь живы, что, казалось, источали немыслимые ароматы ночи. Голос Бавли до сих пор звучит в моих ушах. Он отличался необыкновенной музыкальностью, словно не один инструмент, а сразу целый оркестр принимал участие в создании его речи. Но странно, что впечатление от голоса не переносилось на его обладателя. Музыка его слов проникала в глубину сердца, и образы, рожденные ею, всплывали, будто из вашего собственного воображения под шум морского прибоя, стук камешков или напевы ветра.
Однажды летом Бавли посвятил себя раскопкам на древнем берегу Колхиды. Там, на месте исчезнувшего греческого города Диоскурии, купаясь в море,
он обнаружил под водой остатки какого-то храма. Сравнительно небольшая глубина позволила ему наслаждаться прикосновениями к стройным ионическим колоннам, мрамор которых тянулся со дна навстречу солнцу, как живое существо. Среди зеленой чащи водорослей Бавли вдруг увидел луч света. Набрав побольше воздуха, он нырнул так глубоко, как позволяли силы. Перед глазами вдруг стало белоснежное изваяние античной скульптуры Аполлона. Юноша протянул к нему руки, пальцы его судорожно сжали какой-то предмет, но запас воздуха кончился, и он очутился на поверхности, старинное зеркало в тонкой резной раме из эбенового дерева после многих столетий покинуло подводную гробницу и отразило синь полуденного неба. Правильный овал зеркала, обрамленный черной каймой, внушал непонятную печаль, и это чувство усиливалось зигзагообразной трещиной, пересекавшей стекло почти посередине. Нижнюю часть зеркала будто заволакивало легкое облачко. Предметы в нем расплывались и виднелись, как сквозь слезы. Зато верхняя давала такое явное отражение, словно с обратной стороны его светило свое солнце. Бавли еще много раз нырял в этом месте, пытаясь найти фигуру, увиденную им в зеркале, но тщетно. Только обвалившийся портик храма с выбитой в камне надписью подтвердил, что он посвящен Аполлону. Бавли вернулся на берег. Дальнейшие поиски не приносили результатов, а разразившаяся буря совсем оборвала их.
Итак, зеркало из храма Аполлона украсило жилище моего друга, хотя многие из его близких суеверно предвещали ему несчастье, которое приносят разбитые зеркала. «Приметы сбываются у тех, кто в них верит», — смеялся Бавли. И поначалу казалось, что скорее удача посетила его дом вместе с находкой. Я уже говорил, что в силу некоторых особенностей он оставался для окружавших его людей незаметным. Это имело и свою оборотную сторону — Бавли был одинок. Мы уже привыкли иронизировать по поводу яркой раскраски индюка, не соответствующей содержимому головы. Просвещение как будто давно научило нас отдавать преимущество внутреннему богатству перед внешним, но факт, древний, как земля, что в человеческих взаимоотношениях радость глаз по-прежнему ценится больше радостей ума. Прекрасное — это эпитет юности, самой счастливой поры жизни, и любовь, как ее высшее выражение, разве не принадлежит в первую очередь молодым? В их руках находится возможность продолжения людского рода, и в сочетании прекрасных форм рождается та гармония, которую мы называем любовью. Мудрость же принадлежит годам, разрушителям сил и творений. Их ценности другие. Мой друг не был стар, но, наградив его многими Достоинствами, природа скрыла их от посторонних глаз. Бавли в силу своей «незаметности» не смел претендовать на любовь. А именно ее так жаждала его душа. Годы шли, но еще ни одна женщина не подарила ему свое сердце, ни одна не склонила своего лица к его потрескавшимся от безответной страсти губам.
И вот, с появлением зеркала внезапно все изменилось. Глаза, о которых Бавли мечтал, наконец, обратились к нему. Первой, кто ответил на его призыв, была Иветта. Августу она показалась самой феей утра. Светлая и радостная, она наполнила дом песнями и цветами. Мрачная обстановка комнат вдруг приобрела новую жизнь. Старые вещи стали звучать и издавать тонкий аромат под ее руками. Стены раздвинулись, собираясь сделать вздохни замерли. Все прониклось готовностью одарить их счастьем. Но странной и недолгой оказалась любовь Иветты. Она ни разу не назвала Августа по имени. Тайный страх прятался за темными зрачками ее нежных глаз, и в объятиях ее Август вместе с радостью открывал муку, которая явилась однажды на пиру царя Валтасара. Пир Бавли также оборвался, оставив его душу израненной и опустошенной. Легким, случайным движением рок отнял у него жизнь Иветты. В день скорби, возвращаясь с похорон, Август собирался посвятить свое сердце вечному оплакиванию потерянной возлюбленной, ноу порога его ждала подруга Иветты — Жанна. Она вошла в дом вместе с ним, не спросив позволения, и осталась в нем, не нарушив траурной тишины.
Слова о кощунстве к памяти умершей замерли на устах Августа, когда Жанна положила ему руки на плечи: «Иветта отдала мне ключ от вашего дома». Что же помешало ему возразить ей? Сила ли ее пальцев, сдавивших плечи, густота рыжих локонов, выплеснувшихся на грудь? Нет. Это был страх. Страх и обреченность, которые однажды он уже чувствовал к Иветте. Утреннюю зарю сменило полуденное солнце, но меч времени висел над ним. Велика была воля к жизни у Жанны, но вскоре нелепая случайность растворила перед ней те же двери, что ранее раскрылись перед Иветтой.
Шаги смерти не успели еще замереть, как следом явилась Нора. «Не ждала ли ты своей очереди?» — с гневом спросил ее Бавли, но она не ответила. Печаль тонкого лица напомнила ему об одиночестве, на которое обрекала его судьба, отнимая возлюбленных. Слезы не дали ему возможности разглядеть ее. Он опустился на пол, и только трепетные руки Норы сумели поднять его. Вечер сменил сияние дня. Но тесным стало ложе любви для Бавли. Терзаемый тревогой и смутными догадками, он не находил покоя, а если сон являлся к нему, то в виде кошмаров, где неведомый противник беспрепятственно входил в дом и уничтожал цветы его сада. И вот тайна его страданий внезапно разрешилась.
Однажды под утро Август отчетливо услышал тяжелые шаги у постели. Сделав невероятное усилие, он открыл глаза. Нора лежала рядом с ним. Страстная улыбка еще дрожала на ее губах, но из-под ресниц струились слезы. Темный силуэт женщины, закутанной в тунику, прижался к висевшему перед альковом зеркалу. А в его глубине, словно в раскрытом окне, виднелось сумрачное море, вспененная полоса прибоя и фигура полуобнаженного юноши с луком в руках и колчаном за спиной. Легкие сандалии крепились золочеными ремнями к быстрым ногам, короткий плащ развевался по ветру, вот он оглянулся. Лунный свет, прорезавшийся сквозь тучи, упал на его лицо, и Бавли узнал Аполлона. Еще мгновение, и он исчез в волнах. «Сон», — мелькнуло в голове у Августа, но ужас рассеял его последнее заблуждение, когда женщина, стоявшая у зеркала, шевельнулась. Белизна прекрасного лица, открывшегося ему, была ослепительна. Но тем страшнее казалось ледяное пламя глаз. Крик застыл в горле Бавли, а сердце сжалось в крохотную точку, готовую вот-вот исчезнуть.
— Я — Геката, богиня смерти! — прозвучал ее голос, и многократное эхо понеслось, как в лабиринте, по всему его телу, подхваченное каждой клеточкой. — Это зеркало принадлежало мне, и я подарила его Аполлону. Кто из бессмертных обитателей Олимпа мог бы отказаться от моего дара, который служит дверью меж двумя мирами? Благодаря ему боги сходят на землю. Но красота надменна и безжалостна. Приняв зеркало, Аполлон, однако, отверг мою любовь, словно я была недостойна его. Только смерть способна обуздать дерзкого бога, и она идет по его следам, отнимая у него тех, кто делит с ним любовь. Взгляни, несчастный! Рядом с тобой на ложе та, чей приговор свершится сегодня. Она уйдет вслед за теми вероломными, кого ты уже проводил в последний путь. Все, кого ты любил, принадлежали богу солнца, и ты теперь знаешь своего соперника. Зажги в своем сердце факел мести, не бойся его сил и помоги мне наказать его. Здесь у ворот жизни и смерти властвуют законы, которые не могут нарушить даже боги. Если смертная женщина отвернется от любви Аполлона и не будет принесена никакая иная жертва за вход в зеркало, проклятие падет на голову солнцеликого. Он никогда больше не сможет перешагнуть грань двух миров. Но ты должен укрепить и замкнуть свое сердце. Только таким путем ты победишь. Знай также, неразумный, что люди питаются обманом. Их чувства принадлежат богам, и только объедки со стола попадают к смертным, которые думают, что любят друг друга. Ты можешь вкусить пищу богов, если отберешь ее у Аполлона!
Она исчезла, а Бавли долго не мог пошевелиться. Безумием казалось все, что произошло с ним. Наступил день. Нора встала, и Август не смел удержать ее. Одна мысль наполняла его трепетом и ожиданием. Если сбудется ночное пророчество Гекаты и Нора не вернется, значит, все, что он пережил, не бред. Оно сбылось.
Еще не кончился вечер, как испуганные друзья принесли ему весть о внезапной гибели Норы. Бавли принял ее молча, только глаза, исполненные боли и тревоги, обратились к зеркалу. Смутная пустота покоилась в нем, но когда он подошел ближе, темный клубящийся туман выступил на мгновение ему навстречу, и среди него мелькнуло легкое, истаивающее лицо Норы. Ночь воцарилась в его доме, и в течение года Август жил, осененный ее сиянием, не в силах оправиться от пережитого, поверить в реальность встречи с греческой богиней, отказаться от мыслей о виновности в смерти женщин. Не раз он хотел избавиться от страшного зеркала, но руки ему не повиновались, не смея даже коснуться его. Только когда тяжелая бархатная портьера скрыла холодный свет, струившийся из зеленоватых глубин стекла, Бавли успокоился. Никто больше не являлся к его порогу, словно с тремя женщинами, прошедшими через его дом, исчерпались все возможности, предуготованные ему жизнью. Опять он был один, и ничьи глаза не задерживались на нем. Но траур бывает вечен только у камней. Как-то весной в его опустевшем сердце вновь зазвучала робкая песня любви. Бавли услышал ее, и воспоминания повлекли его на кладбище, где уснули его печальные грезы. Долго он бродил по непросохшим дорожкам, пока не остановился перед мраморным надгробием, привлекшим его внимание. Две бронзовые фигуры темнели у основания усеченной колонны. Одна изображала амазонку в греческом шлеме с опущенным мечом.
У ног ее склонился Аполлон со сломанным луком. Был ли то символ судьбы, победившей человека? Или отвага и красота вместе оплакивали ушедшего? Странные слова надгробия делали композицию еще более двусмысленной: «Любовь умолкла там, где ненависть рыдает». Самая смелая фантазия не могла бы пренебречь традициями. Несомненно, Аполлон олицетворял любовь, тогда как амазонка с мечом несла на себе знамение ненависти. Памятник увековечивал обвинение или страшное признание того, кто его воздвиг.
Тайные предчувствия, жгучее любопытство охватили Бавли, и он попытался что-нибудь узнать у кладбищенского сторожа.
— Там похоронен музыкант, — последовал ответ. — Он умер от разрыва сердца, красив он был необычайно, за что его прозывали Аполлоном. А памятник поставила жена, которая была под стать ему, глаз не оторвешь. Она часто его навещает.
Через несколько дней, вновь посетив кладбище, Август увидел около могилы музыканта женщину с цветами. Она оглянулась, словно почувствовала, как тревожно забилось его сердце. И он уже не смог уйти, сама судьба возвещала ему свою волю из серых глаз Анны. Стихия воды нашла в ней воплощение своей мощи и слабости одновременно. Это была женщина-волна, но из тех волн, что рождаются ночью в безветрии. Они исторгнуты со дна океана тяжелым вздохом земли. Они незримы и почти бесшумны. В молчании звездного неба, отраженного морем, издалека раздается едва уловимый свист, нежный и печальный, как голос свирели, застывшей на ноте соль. Звук дрожит, переливается, незаметно нарастает, и вот где-то в поднебесье глаза различают белую полосу, которая быстро приближается. Нет, вы отказываетесь верить себе, когда вдруг видите исполинскую стену, несущуюся вам навстречу. Белый гребень венчает ее и рас-
секает воздух, как лезвие опускающейся сабли. Вот с жалобным плачем ребенка все море покачнулось, встало по вертикали, подняло вас на высоту, с которой при свете дня вы могли бы увидеть оба берега. Ужас и восторг остались где-то внизу. На мгновение вы замерли, забыв о смерти и о жизни, а затем с бешеной скоростью спустились по другую сторону стены. Снова недвижное море и мрак ночи, озаренный мерцающими звездами. Но вы уже не тот, если гибель вас миновала. Вы узрели самую истину мироздания в открывшейся бездне небес и морского дна. Вы забыли все, что вас наполняло до этой минуты. Вы утеряли способность к слезам, так же, как к смеху… Если, если… конечно, ваше сердце не приняло эту волну за сон. А падения во сне не оставляют следов.
И вот Анна вошла в дом Бавли. Старинные портреты в золоченых рамах, изящные безделушки, стоявшие на полках, гобелены на стенах не привлекли ее внимания. Она подошла к черной портьере, завешивающей зеркало, словно знала, что за ней таится, и заглянула в стекло:
— Если вы захотите когда-нибудь сделать мне подарок, то уберите это разбитое зеркало.
— Нет, — ответил Август. — Пока вы будете приходить сюда ради меня, оно
не принесет несчастья.
Но этой же ночью он проснулся от щемящих звуков. Кто-то, захлебываясь,
рыдал у его постели.

— Анна, Анна, — в страхе стал звать Бавли. — Кто это плачет? Вы слышите?
Теплая рука легла ему на голову.
— Это флейта. Не бойтесь.

— Анна, но ведь ваш муж был флейтистом?
— Мой муж всегда был и есть и будет Августом Бавли.
Любовь Анны казалась безумной, признания звучали, как бред. Ночи напролет она изливала ему душу, словно, заточенные в подземелье на целые столетия, ее чувства, наконец, вырвались наружу, ослепляя и оглушая Августа. Глаза ее не знали сна, уста не насыщались поцелуями. Торжеством звучал ее голос, когда она говорила о свободе, которую ощущала рядом с Бавли, о почти звериной радости, которую ей дает одно только прикосновение к нему. Она сравнивала его с воздухом, без которого нельзя дышать, с огнем, дарующим жизнь, с самой любовью, побеждающей власть смерти. Потрясённый, Август не мог отвечать ей. Ее чувства казались ему то незаслуженными, то внушенными богиней Гекатой. Он сдерживал свое сердце, страшась дать волю стихии, которая клокотала в нем: «Анна разлюбит меня и погибнет, как только почувствует мою слабость и поймет, что я всецело принадлежу ей».
Второй заботой, омрачавшей его, была музыка. Каждую ночь отдаленные звуки флейты, напоминавшие стоны и плач, надрывали его душу, и он знал, что они доносились из зеркала. Однажды в отсутствие Анны Бавли попытался разбить его. Но ни молоток, ни топор не оставили даже легкой царапины на хрупкой поверхности стекла.
— Я хотел сделать подарок, который вы у меня просили, — сказал он Анне, когда она вернулась. — Но не смог.
— Ваш подарок — это вы сами и то, что вы разбудили мое сердце, когда я уже разуверилась в существовании любви.

— Но разве красота мужа не трогала вас?
— Она слепила меня, будучи таким же талантом, дарованным ему природой, как способность к музыке. Она покоряла и в то же время вызывала возмущение, что извечное и почти единственное преимущество женщин оспаривалось мужчиной. Только одно светило может владеть небом, и наш союз скорее напоминал поединок. Никто не становился победителем в этой борьбе, пока не пришла смерть. Жестокая насмешница, она увенчала мертвеца, отняв лавры, у живого. Память сделала мужа неуязвимым, и то, с чем я боролась при его жизни, с торжеством воцарилось над моей душой. Лишь встреча с вами разорвала путы и дала мне прозрение. Я увидела, что кроме солнца есть звезды, я поняла, что быть собой, хотя бы угольком, — важнее, чем отражать чужое пламя.
Тайна надгробия приоткрылась глазам Бавли, но странные чувства охватили его при мысли о судьбе музыканта и Анны. Не сотворена ли душа человека, чтобы быть одинокой и самой создавать свое небо? К чему это страшное стремление к власти, к обладанию чужой жизнью, которое порождает любовь?
А между тем Бавли сам участвовал в этой битве, и она еще не была окончена. Наступила ночь, когда флейтист вышел из зеркала. Август открыл глаза и узнал Аполлона, но Анна видела в нем бывшего мужа. Бог склонился к ее ногам. Самые пламенные слова, самые униженные мольбы произносил он, пытаясь добиться ее любви. Но ни красота его, ни слезы не получили ответа. Тогда Аполлон стал упрекать ее за неверность, клянясь все простить, если она подарит ему прощальный поцелуй. Анна оставалась непреклонной. Наконец, он поднялся и направился к морю, что опять шумело в зеркале. Там, за горизонт заходило в лиловые тучи малиновое солнце. В последний раз тишину пронизала тоскливая мелодия флейты. Бог красоты и любви навсегда покидал землю. Август не смог этого вынести. Он забыл о себе и об Анне. Бесконечное сострадание переполняло его, и он бросился вслед за Аполлоном.
— Остановись! — загремел голос Гекаты, и ее грозная фигура попыталась преградить ему путь. Но было поздно. Бавли упал в зеркало, и море поглотило его. Зато смеющийся Аполлон опять оказался в комнате. Он протянул руки к Анне и тут же отпрянул в сторону. На лицо женщины опустился сверкающий шлем, легкие доспехи амазонки покрыли ее гибкое тело, и короткий меч со звоном покинул ножны. Бог отшатнулся. Анна отвернулась от Аполлона и шагнула вслед за своим возлюбленным. Стекло, превратившись в воду, приняло ее и скрыло от глаз.
«Ложь родилась после зеркала» — гласила третья надпись на резной раме из черного эбенового дерева. Я с изумлением глядел в это страшное зеркало, в котором исчезли Август Бавли и Анна. Где же та трещина, что пересекала его поверхность? Ее не было. Может, она существовала только в воображении? Не знаю. Но я выполнил до конца волю моего друга. Я вернул зеркало морю в том же месте, где его нашли, у берегов Диоскурии.
Нет слез в душе моей. «Жизнь не утекает, ибо смерть не трещина».
Август и Анна здесь. Они незримы для глаз, но мое сердце их чувствует и знает. Иначе как бы я смог рассказать вам о том, что с ними произошло.

ВОЗВРАЩЕННЫЙ СОН
В стране светлых холмов много лет никто не смеялся. Наследница престола, принцесса Ольвис, с детских лет была поражена тяжелой болезнью. Врачи и кудесники, астрологи и чернокнижники отступились от нее, предрекая ей неизбежную смерть.
Потому долгий траур царил в королевстве, хотя принцесса еще жила. День и ночь около постели ее дежурили сиделки и близкие придворные, а последнее время сам король и королева поочередно проводили ночи в покоях
дочери. Слезы отчаяния душили родителей, когда они видели страдания дочери и ничем не могли облегчить их.
Странная болезнь терзала несчастную принцессу. Стоило ей сомкнуть глаза, как она попадала под власть каких-то чар. Безумным казалось окружающим ее поведение. Она с кем-то разговаривала, смеялась, плакала, могла внезапно вскочить и бежать по дворцу и крепкие замки не останавливали и двери сами распахивались так, что никто не мог угнаться за ней.
Самое ужасное, что неведомые силы в это время вливались в нее, крепкие замки не останавливались, двери сами распахивались перед ней, открывая путь к высоким дворцовым башням. И она взбегала по крутым лестницам и вдруг оказывалась на скользкой черепичной кровле. По узким карнизам, острым конькам крыш, на высоте, где от одного взгляда кружится голова, ступала тоненькая фигура принцессы, а у слуг и придворных в ужасе замирало сердце. Никто не мог последовать за ней и остановить ее смертельноопасный бег.
Некоторые приближенные рассказывали, что видели, как пару раз Ольвис срывалась с башни и падала вниз, однако, невероятное стечение обстоятельств или удача не давали ей разбиться.
То ветви деревьев подхватывали ее на лету, то кусты и трава. Но иные утверждали, чудо не в случайности, а в том, что во время сна принцесса лишалась веса и становилась подобной пушинке. Потому многие при дворе за глаза называли ее Пушинкой. Тем не менее, ни на что не надеясь, но пытаясь сохранить недолгие дни, ее окружили неусыпной заботой и подле Ольвис поочередно должен был кто-нибудь находиться. Хотя принцесса таяла на глазах и лицо ее едва выделялось среди белоснежных подушек и простыней, Дух, вселявшийся в нее во время сна, мог унести ее далеко. Принцесса и сама говорила, что не хочет, чтобы родители видели ее смерть и потому незримо улетит в последний день в страну, где не будет печали. Да, с некоторых пор Ольвис страдала от своей не столько болезни, сколько от переживаний своих близких. Их еле сдерживаемые слезы и беззвучное рыдание надрывали ей душу.
Лучше всего принцессе было, когда подле нее оказывался юный паж Та-мин. Он знал много песен и сказок, и мог без конца развлекать ее. Но вот однажды случилось неизбежное. Король и Королева пришли утром в комнату дочери, и постель ее оказалась пуста, а паж, свернувшись клубочком, спал в огромном кресле у изголовья. Горе и гнев ослепили короля, хотя он сам ни Разу не смог удержаться от сна, когда дежурил около дочери. «Схватить его и заковать в цепи», — закричал он слугам. Но, когда Тамин открыл глаза и увидел, что Ольвис исчезла, его сердце не выдержало тяжести испытания и остановилось.
И, конечно, принцессу нигде не нашли, как не искали, лишь белое облачко долго висело весь этот печальный день над дворцом, пока вечерний ветер не унес его к горизонту вслед за уходящим солнцем.
Странная смерть принцессы остановила после себя какие-то надежды.
«Она не простилась со мной и это знак того, что я еще встречу ее!» — сказала королева.
«Она не могла раствориться в воздухе и я не пожалею ничего, даже своей жизни, чтобы вернуть ее!» — заявил король.
Да, пока принцесса болела, все понимали неизбежность и тайно ждали ее смерть, а когда она умерла, никто не захотел поверить в это. В комнату принцессы принесли живые цветы и ее любимые вещи, день и ночь там горели канделябры, а у дверей стояла празднично одетая стража, чтобы встретить Ольвис, когда она соизволит вернуться в свои покои. Народу же вообще никто из придворных не смел сообщить, что наследницы престола больше не существует.
Снова и снова король обращался к различным чародеям с просьбой помочь ему, суля несметные богатства. Никто не брался за дело. Лишь однажды король получил странный совет от астролога: обратиться к Единорогу. Это волшебное животное обладает великими силами, но подчиняется лишь невинным девам. Кроме того, оно любит драгоценные камни и особенно опалы, которые по цвету сходны с их глазами. Здесь в окрестностях столицы, в горах, охотники встречали единорога и о нем до сих пор слагают песни менестрели.
Можно попробовать найти и испытать его силы. Безумная надежда вспыхнула в душе короля. Он вспомнил, что в его сокровищнице хранился старинный опал, который привез из похода на Восток его воинственный прадед.
Драгоценный камень держали в специальной кладовой, где стояли золотые курильницы, с постоянно горящим огнем и, где был из-под земли холодный ключ.
Придворные дважды в год из подвалов выносили опал на свет лунных лучей и утверждали, что камень из раза в раз вырастает в размерах. Оставалось найти юную, невинную деву, что вместе с опалом приманила бы Единорога своей песней. Не желая никому доверить этого дела, король сменил платье и сам отправился на поиски. Долго пришлось ему бродить по собственному городу, пока наконец, однажды вечером из окошек неказистого дома он не услышал тонкий, дрожащий голосок, поющий незатейливую песенку.
Король вошел в дом, и его сердце сжалось от вида нищеты, царившей вокруг. В доме жила сирота, потерявшая родителей, и соседи изредка делились с ней своей едой. Но самое печальное, что девочка была больна и не надо было обращаться к врачам, чтобы понять, как мало дней жизни ей оставалось. Однако при появлении гостя, улыбка осветила ее лицо и не оставила и следа печали.
Она смотрела на короля с такой добротой и сочувствием, что он первый не выдержал и отвел глаза.
В самом деле, он почувствовал, что этот ребенок скорее сам готов утешить его, чем принимать жалость.
Память о судьбе дочери заставила короля глотать слезы.
— Ты живешь здесь одна и ничего не боишься? — спросил он.
— Нет. Ничего. Днем у меня есть солнышко, а ночью луна и звезды, и они защищают меня от мрака.

— Скажи, — продолжал король. — Есть ли в твоей жизни какое-нибудь желание, которое не исполнилось?
— Я всем довольна, хотя в трудные минуты, мне казалось, что лучше бы родиться принцессой, носить красивые платья, танцевать и жить во дворце и сделать счастливыми много, много людей, которые разделили бы мою радость.
Король от души улыбнулся: «Засни скорей и завтра твое желание исполнится».
— Вы, разве волшебник? — спросила девочка
— Нет, но мы с тобой должны его найти!
Утром Арджейл, как звали девочку, проснулась во дворце, в комнате принцессы, и придворные склонялись в поклоне, обращаясь к ней. «Мой бедный король, — сказала королева. — Вы, верно помешались от горя, если решили пережить заново еще одну смерть». Король не ответил, но вновь весь двор стал служить новой принцессе, угадывал каждое ее желание, и проводя бессонные ночи у ее ложа. И никто не роптал. Чувство тайной вины владело королем и его приближенными. Каждый мог упрекнуть себя в нерадивости. Они засыпали в ночи своего дежурства у постели Ольвис, пока однажды ни проспали ее конец. Теперь, рядом с Арджейл, им давалась возможность искупить свой грех перед исчезнувшей принцессой.
И, конечно, мало кто понимал, что Арджейл, внезапно попав в сказочный дворец, потеряла сон. Присутствие короля и королевы, придворных и слуг стесняли ее и мешали уснуть. Ее силы быстро таяли. Тем не менее, она оставалась ласковой и радостной, а главное, она так искренне и заразительно восхищалась красотой, что возить ее по бесчисленным комнатам, показывать и рассказывать о портретах, скульптуре, об истории страны было удовольствием для каждого. Правда это омрачалось часто мыслями о болезни, но Арджейл, словно угадывая настроение, тут же начинала петь, аккомпанируя себе на маленькой арфе и, казалось, что счастье вновь вернулось во дворец.
Но вот пришли, дни, когда состояние Арджейл стало быстро ухудшаться. КОРОЛЬ не отходил от нее ни на шаг. Как-то, в ночь полнолуния, он отослал придворных за драгоценным опалом и сам вынес Арджейл в парк. Девочка ничего не спрашивала у короля, но как будто все понимала.
— Мы будем звать волшебника — сказал король. — Спой песню, Арджейл!
Губы ее задрожали.
— У меня нет сил, — отвечала она. — Но может, если я прикоснусь к опалу, они вернутся.
Король наклонился над сверкающим, как радуга, камнем, алые, голубые, зеленые лучи поплыли волнами в воздухе, чаруя глаза.
Арджейл была на его руках, и он уже чувствовал усталость, но стоило ей дотронуться до драгоценного опала, как она потеряла вес. Еще мгновение и, как пушинка, она взлетела в воздух и затанцевала над садом. Линующий голосок нарушил тишину ночи, и дивная песня понеслась над деревьями к лестным холмам, рождая эхо.
Время остановилось, а затем, рядом с опалом, как сказочное видение появилось прекрасное белоснежное животное. Казалось, это был благороднейший, тонконогий конь, отлитый из серебра, с золотистой длинной гривой до самой земли, но во лбу его торчал белоснежный витой рог, а из-под него смотрели огромные глубокие, человеческие глаза. В них читался немой вопрос.
Арджейл приблизилась и обняла единорога за гибкую шею.
— Я умираю, добрый волшебник, и хотела бы обратиться к тебе с последней просьбой. Если можно верни дочь этому доброму королю. Пусть моя жизнь послужит выкупом за нее!
Король похолодел: ни он, ни кто-либо из приближенных не рассказывали девочке о принцессе Ольвис и о совете астролога. Единорог не шевельнулся, но взгляд его устремился к королю. Отчаянье ледяным дождем хлынуло в душу владыки. Он и сам не представлял, как привязался к этому несчастному ребенку, повторявшему судьбу его дочери. «Нет, — прошептал он Единорогу. — Возьми все. Возьми опал и мою жизнь, но оставь эту девочку на земле».
И то, что случилось позднее, казалось чудом. Откуда-то приплыли темные тучи. Одна из них сгустилась до каменной плотности, превращаясь в черного всадника с длинным копьем. Единорог ринулся навстречу. Они ошиблись и загремел гром. Забрало слетело с черного рыцаря и открылось древнее, старушечье лицо с глубоким провалом пустых глазниц. И не было сомнений, что это сама Смерть! Снова помчались друг к другу Единорог и всадница. Сверкнула молния и старуха покатилась по земле. Буря бешеным скакуном взвилась и унеслась прочь. Арджейл бросилась к черной фигуре, ползавшей в пыли. Еще мгновение и, вместо мерзкой старухи, из травы встала принцесса Ольвис. Благородный Единорог топнул копытом и исчез. Однако в ушах короля остались слова, произнесенные неизвестно кем: «Из незримой страны можно вернуть лишь прожитую жизнь и это будет бесконечно повторяемое прошлое, но ты просил об этом и твоя дочь будет с тобой все твои дни. Что касается Арджейл, то она наполнит собой твое будущее, ибо ты отвернулся от настоящего и отказался принять потерю. Своей волей ты избрал свою судьбу и пусть душа твоя извлечет урок — заслоняясь от потери, ты не даешь места приобретению. Иллюзии и мечты станут твоим уделом, о, человек, застывший меж прошлым и будущим и лишенный настоящего».
Он не роптал… И странная жизнь пришла во дворец короля. В течение дня принцессой Пушинкой в дворцовых покоях являлась Арджейл и ее песни звали короля к добру и красоте, но лишь наступала ночь ее мест занимала Ольвис.
И снова король становился на стражу возле своей дочери. Он уже не спал и видел, как она защищает его от всех, кому он был должен, или кто пришел ему отомстить — будь то срубленный лес, иль поверженный враг, раненое на охоте животное или обиженный крестьянин. Своей жизнью платила принцесса за жизнь отца. Был ли счастлив король, трудно сказать. Так же королева и двор и обе принцессы…
Впрочем, дважды в году этой стране возвращались гармония и радость. В эти дни с холмов спускался волшебный Единорог и из сокровищницы выносили драгоценный опал.

ИВОВАЯ АЛЛЕЯ
В самом конце огромного парка, окружающего опустевший дворец, находилась старая ивовая аллея. Изящным полукругом она завершала границу королевских угодий. Сохранившие стройность бурые стволы все свое великолепие подняли к небу.
Серебристые уборы ветвей тянулись к земле лишь затем чтобы осенить ее, но любой ветерок тот час взметал их вверх.
В легких сумерках вся аллея удивительно напоминала разнаряженных в зеленовато-серебристые платья дам. Ровными парами они замерли, прислушиваясь, не прозвучит ли музыка, чтобы двинуться в торжественном танце к горящему огнями, далекому дворцу.
Так радостно это ожидание, так грациозны движения рук-ветвей, нескромно приподнявших полы нарядов… И пленительные улыбки, и легкий, чуть слышный смех так и витают в аллее…
Но заходит солнце, так и не долетела мелодия из роскошных зал старинного дворца… только несется над парком тягуче-унылый звон колокола. И вместе с его траурными ударами медленно скользит по аллее одинокая тень. Тяжело опираясь на палку, бредет она, в глубокой задумчивости, от начала аллеи и до конца и путь ее освещает одинокий фонарь. Он словно плывет по воздуху, потому что ни фигуры человека, ни руки его не видно.
Деревья трепещут, чувствуя и узнавая его. Длинные листья тянутся, чтобы коснуться тени, но безуспешны их попытки. В пустоте они не находят ничего и, как слепые, ощупывают тонкими пальцами самих себя. Тогда из этих касаний и рождается тихий плач деревьев… верно потому, ни одна птица не гнездится в ивовой аллее. Верно потому, старыми легендами овеян парк. Может и стоит заглянуть в одно из воспоминаний, хранимых деревьями.
У одного могущественного государя было два сына. Они так походили друг на друга, что даже родители порой не могли их различить. Правда, когда они подросли, все затруднения сами пропали.
Один принц, по имени Кир, обладал очень твердым и сильным характером, и терпеть не мог никаких советов или просьб. Что бы ему ни предложили, он, не задумываясь, тут же отвечал отказом. Объяснений ждать не приходилось и принц, гордо вскинув голову, устремлялся прочь.
Второй принц, которого звали Кэй, напротив, отличался покладистым нравом, с детства привык к послушанию и буквально со всеми соглашался. Никто из придворных не мог вспомнить и одного случая, когда бы ему было отказано в просьбе.
Итак, зная определенно, чего ожидать от принца «Нет» и от принца «Да», можно было на встречу с иностранными послами направлять либо одного, либо другого. Результат всегда предугадывали безошибочно.
Пришло время совершеннолетия и король решил разделить свое огромное государство на три части. В одной он решил оставаться сам, а другие отдать наследникам.
Призвав сыновей, он обратился к ним:
— Я хочу, чтоб Вы разделили со мной престол и взяли на себя заботы о западной и восточной областях королевства…
— «Нет» — немедленно ответил Кир.
— «Да!» — произнес Кэй.
Отец благосклонно кивнул Кэю и обернулся к упрямцу.
— Что ж, — сказал он, не могу Вас неволить, однако и менять свои решения не собираюсь. Вы женитесь, и ваша супруга будет править в стране, а Вы останетесь при ней принцем-консортом!
Кир, разъяренный беседой с королем, поклялся, что женится на первой встречной даме, которая попадется ему при выходе из дворца. Как раз, навстречу принцам, в ворота въезжала карета юной фрейлины. Ее звали Нэйс и она была уже обручена с одним отважным кавалером. Это обстоятельство ничуть не смутило Кира. Он остановил карету и, приклонив колено, просил у дамы ее руки. Фрейлина пришла в замешательство и лишилась дара речи. В это же время ее поклонник нагнал карету. Разобравшись в ситуации, он вежливо попытался объяснить принцу, что Нэйс уже обручена с ним. «Нет!» — отвечал Кир и выхватил шпагу. Кэй пытался остановить их, но напрасно через пару минут тяжело раненый кавалер упал на землю, а даму в обмороке увезли обратно домой. На ее пальце красовалось кольцо принца Кира, которое он насильно надел ей на руку. Вначале король хотел вмешаться в это дело, но затем решил, что дешевле будет избавиться от бешенного нрава своего сына, хоть таким образом. Скандал не получил огласки.
Через неделю принц Кир женился и отбыл в отведенное ему владенье.
— Я Вас ненавижу! — сказала Нэйс после торжественной коронации.
— «Нет!» — ответил принц-консорт.
— Что ж, посмотрим, а пока я запрещаю Вам являться ко мне без зова, — 'заявила королева и указала ему на дверь.
Судьба Кэя сложилась тоже необычно. Поначалу поданные его были в восторге, получив щедрого короля, который будто забыл слово «нет» и не мог никому отказать в его просьбах. И никто даже не помышлял, что за добротой улыбки и участливым взором прячется не самое счастливое сердце на свете. Поток, ждущих его милостей, не иссякал так быстро, как таяла казна и возможность молодого короля. Его совесть порой разрывалась на части, пытаясь осчастливить подданных, и при этом соблюсти границы этикета. «Король выше закона» — льстили ему приближенные, но ему не становилось легче.
В самом деле, на каждом шагу Кэя ждали искушения, с которыми не так легко было справиться. Начать хотя бы с того, что он был хорош собой и наделен многими талантами.
Он сочинял стихи и песни, отлично рисовал, но главное его украшал артистический дар.
Он мог легко прочесть в душе собеседника, что тот хотел бы видеть. И тут же с поразительной достоверностью являл в себе этот образ.
И вот одни, общаясь с королем, видели в нем могучего владыку, защитника слабых и опору добродетельных, другие встречали в нем остроумного собеседника и тонкого дипломата, третьи — славного добряка, которому так приятно излить душу, четвертые находили увлеченного поклонника красоты и так далее.
И, конечно же, самые восторженные чувства он вызывал у дам.
Наверное, благодаря их пылкости с одновременным стремлением соблюсти женскую скромность и целомудрие, король, едва взойдя на престол, уже был окружен репутацией опасного сердцееда, против которого не может устоять ни одно сердце. Однако, кто бы знал истину? Нужен ли был ему бесконечный хоровод красавиц, ищущих его общества, желающих быть изображенными на его портретах, воспетыми в его стихах, одаренными его вниманием и изысканными сюрпризами?
Немногие могли догадаться, что имеют дело не с пресыщенным искателем наслаждений, но с послушным, слабым мальчиком, робеющим поступать не так, как от него ждут, боящимся кого-либо оттолкнуть или обидеть. Быть может это смешно, но Кэй порой стеснялся своего сана и власти. И вот, скрытый актерскими масками, он играл бесчисленные роли, которые ему навязывали окружающие. Более того, Кэй сделался невольной добычей, за которой устремились на охоту чуть ли не все дамы его королевства.
Вход шли самые необычные ухищрения, причем прекрасные охотницы, словно сговорившись, забывали о ревности и соперничестве, ибо каждая желала быть отмеченной его вниманием и дарами.
И вот на лесной прогулке, одна из дам вдруг падала в обморок и, испуганный король должен был доставлять несчастную в ближайший охотничий домик.
Случайно ли, но свита оказывалась где-то в другом месте и королю приходилось вначале собственноручно приводить красавицу в чувство, а затем выслушивать признания в любви, вкупе с упреками в жестокосердии. В конце бурных сцен Кэю предлагался выбор, подарить несчастной жизнь или стать свидетелем ее смерти. Кольцо с ядом или острый кинжал сжимали уже не дрожащие и слабые руки, и король видел это…
Иной раз горячие просьбы усаживали Кэя за мольберт или заставляли взяться за арфу. Однако краски, стихи, музыка не тушили, а скорее раздували огонь любви, и тайны сердца изливались на короля столь обильно, что он переставал понимать не только других, но и самого себя. И, тем не менее, проклятая привычка не давала ему возможность сказать «нет».
Воображение тут же рисовало ему кровавые развязки отчаявшихся получить его благосклонность.
Ужасно было и то, что весь двор устраивала его холостяцкая жизнь. Таким образом он, принадлежал не себе, а всему двору и королевству.
Но однажды весной, на пышном балу, где лица гостей были скрыты под масками, король встретил прелестную даму. Нижняя часть ее лица была скрыта шарфом. Она была обряжена индийской баядеркой и ее танец, как и угадываемая изысканная внешность, заставили сердце Кэя затрепетать. Как странно, незнакомка не смотрела на него с восторженной преданностью или затаенным вызовом. Глаза ее были печальны и строги, хотя она без сомнений узнала в нем короля.
Впервые его артистизм оступился, он застеснялся своей жизни, самого себя. Он не мог понять ее отношение, он не слышал в ней отклика своим пробудившимся чувствам.
Она же ушла, а он даже не узнал ее имени. Снова и снова устраивал маскарады король, дама являлась во дворец и танцевала, не открывая ни своего лица, ни имени, ни происхождения. Молча она выслушивала восторги короля, его стихи, песни, принимала драгоценные украшения из его рук, но ни разу не подарила ему даже улыбки.
Бедного Кэя все больше околдовывала тайна, он считал незнакомку неземной феей и буквально боготворил ее.
Дело дошло до того, что весь двор вознегодовал против поведения короля и странной незнакомки, которую многие сочли за злую колдунью.
Открыть глаза Кэю не представлялось возможным. Он готов был согласиться со всеми доводами, но лишь появлялась незнакомка, он принадлежал только ей. В конце концов составился заговор. Во время очередного праздника, когда король и таинственная гостья уединились в беседке, их окружили. Как раз в этот момент Кэй предложил своей даме сердце и корону. Заговорщики вышли из темноты и наложили оковы на руки короля. Тут же даму заставили снять маску и объяснить, кто она. Открытие истины ошеломило, пожалуй, всех присутствующих. Это оказалась Нэйс, королева Западной страны и жена принца-консорта Кира.
Никто не осмелился стать на ее пути или задержать ее.
Она ушла, а Кэя отвели в тюрьму. Предлагать корону жене своего брата, королеве другой страны? Это имело лишь одно обозначение — измена. Суд присовокупил к обвинению пустую казну, розданную самим же придворным, и легкомыслие владыки ведущее не к завоеванием, не к свершению великих дел, но к служению любви. Пока король угождал всем и каждому, он был приемлем, но попытка стать самим собой, оказалась для него смертельной. Он был приговорен к казни. Мужчины торжествовали, а дамы не смели перечить или высказывать сочувствие осужденному.
И странно, никто не верил, что эта игра, затеянная самими придворными, закончится так трагично для самого щедрого и благородного из игроков. В самом деле, в этом спектакле король был не виновником, а жертвой. Но остановить финал уже не смог никто.
Даже королева Нэйс, прискакавшая на казнь во главе отряда отборных рыцарей. Увы, они опоздали всего на минуту. Палач уже опустил свой меч.
Схватив голову Кэя, королева завернула ее в золотую парчу и исчезла среди облака пыли.
Тело короля погребли в парке у подножия старой ивы с серебристыми листьями. Вскоре страну присоединили к Западному королевству и под властью Нэйс и принца-консорта никто без слез не мог вспомнить блаженное время правления Кэя. В самом деле, ссора царствующих супругов отражалась на жизни всей страны. Суровость отношений, подозрительность не давали поводов для праздников.
Принц Кир, фактически удаленный от двора, вел отнюдь не веселое существование. Противореча всем окружающим, он привел себя почти к полному одиночеству. Его попытки завести друзей были безуспешными. Он понимал, что ему подчиняются, не соглашаясь с ним, и страдал, не находя ни в ком сочувствия. Лишенный общества королевы, Кир хотел найти себе возлюбленную среди придворных дам, однако его упрямство толкало выбирать именно тех, у кого он не вызывал абсолютно никаких чувств.
Одни откровенно смеялись над ним, другие боялись гнева королевы, третьи не выносили его заносчивости.
Несколько больше Киру везло в воинских делах. Он же раз доказывал свою доблесть в поединках, но славу его развенчивали соперники. Они утверждали, что поддавались ему на дуэлях, так как понимали, что жизнь принца, даже консорта стоит достаточно дорого.
Тем не менее, в войне с соседними странами принц выказал себя с самых лучших сторон, хотя его вечная склонность к противоречию едва не губила все дело.
В конце концов, Кир сдружился с дорогой. День и ночь он мог странствовать по разным закоулкам своей и чужих стран и лишь конь и пара проворных собак разделяли его общество.
Меж тем прошло немного времени со дня смерти Кэя, как Западную страну облетело известие, что в парке, окружающем дворец, появился призрак.
Старая служанка, оставшаяся в бывшем королевском дворце, видела в сумерки фигуру короля, который бродил по парку, неся в руках какой-то узел, завернутый в золотую парчу.
Потом одна из дам подтвердила, что Кэй возвращается к своему жилищу. Можно было бы заподозрить ее в фантазии, однако, то, что случилось с ней заставляло предположить иное. Впавшая в тоску после казни Кэя, красавица вдруг ожила, как засыхающий цветок, политый ключевой водой. Впрочем, эта встреча с королем стоила ей слишком дорого — она внезапно умерла. Исполняя последнюю волю умерший, ее погребли в парке, вблизи от могилы ее возлюбленного. Вместо пышного надгробия на месте погребения посадили плакучую иву.

Но история тем не кончилась и вскоре вторая дама сообщила, что казненный король вернулся к ней. Всем было понятно, что встреча с покойником означает скорую смерть и конечно финал оказался тем же. Еще одна ива украсила парк. А страшное поветрие продолжалось.
Одна за другой бывшие возлюбленные короля уходили в парк, где уже расположилась целая аллея из серебристых плакучих ив.
Узнав о происходящем, королева решила сама разобраться во всем. Тайно прибыла она в Западную страну и к вечеру, скрыв лицо глубоким капюшоном, отправилась в парк опустевшего дворца. Сырой ветер пронизывал ее насквозь, низкие облака стлались над землей, погоняемые полной луной.
В конце длинной ивовой аллеи ее ждала высокая фигура, запутанная в плащ. Королева затрепетала, но звуки арфы внезапно нарушили тишину. Призрак пел, и голос его чаровал, сливаясь с лунным светом и шепотами ночи. Все ближе сходились они, пока сильные руки не обняли королеву.
«Я Вас люблю» — прошептал знакомый голос.
Нэйс отбросила капюшон.
— И вы готовы разделить со мной трон? — спросила она.
— Нет, — хотел проговорить незнакомец, но что-то вдруг сломалось в нем.
— Да! — произнес он. — Тысячу раз «Да» — в его глазах не было больше ни гордости, ни холода.
Принц-консорт стал королем.
1   2   3   4   5

перейти в каталог файлов


связь с админом