Главная страница
qrcode

Д. Куликкья - Все равно тебе водить. Куликкья Джузеппе. Всё равно тебе водить всё равно тебе водить


НазваниеКуликкья Джузеппе. Всё равно тебе водить всё равно тебе водить
АнкорД. Куликкья - Все равно тебе водить.DOC
Дата15.12.2017
Размер0.98 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаД. Куликкья - Все равно тебе водить.DOC.doc
ТипДокументы
#51829
страница6 из 14
Каталогid31053731

С этим файлом связано 47 файл(ов). Среди них: и ещё 37 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


— Мой хороший. Послушай меня: я как раз ищу, с кем бы разделить свою квартиру.

Она такая большая для одного! Там на троих места хватит.

Он улыбнулся.

— Честно говоря, я бы хотел испытать себя. Если найдется свободная комната в Доме Отказника…

Ванни раздраженно раскрыл журнал.

— Ну конечно найдется, можешь заселяться. Но ты сам не понимаешь, от чего отказываешься.

"Ага, — подумал я, — понимаю прекрасно."





Дом Отказника находился на последнем этаже здания, в котором размещались также дом престарелых, школа для умственно отсталых и общежитие для трудных подростков. В лифте воняло мочой. Моя комната находилась в самом конце длинного плохо освещенного коридора с облупившейся краской. Едва я открыл дверь, мне в нос так шибануло затхлостью, что я застыл на пороге. Надавил выключатель.

Свет не зажегся. Наверно, люстру тоже закоротило от вони. Догадался в темноте, где балконная дверь. Потянул жалюзи. Оно поднялось до середины и застряло.

Огляделся по сторонам. Умывальник, кровать, стул, ржавый металлический шкаф, столик и сервант, тоже весь в ржавчине. В шкафу и в серванте пусто.

Открыл окно, чтобы проветрить. В комнату ворвался смог. Балкон выходил на оживленный проспект. Перила, белые изначально, покрылись, как патиной, серой от выхлопных газов пылью. Белым был только птичий помет. В конце концов, я всегда мечтал жить один. "И потом — ведь это даром," — подумал я.





В закутке за туалетом я нашел швабру, совок, тряпки, спирт и растворитель жира.

На этикетке бутылки растворителя был нарисован громадный черный череп. Но я решил не кончать с собой, а немного прибраться в своей комнатушке над головою у престарелых, хулиганов и неполноценных.

Я работал, как сумасшедший. Грязь не сдавалась, совсем как в рекламе правда, одного движения губки оказывалось недостаточно. Растворитель жира, которым я оттирал пол, стал жидкой грязью. Продезинфицировал всё спиртом: весь шкаф, весь сервант, вплоть до вентилей крана. Выгнал пауков. Поменял пыльные одеяла и пожелтевшие простыни на принесенные из дому. Вымыл балкон. Протер мокрой тряпкой с мылом стул и столик.

Наконец, я понял, что надо принять душ. Кажется, я видел его там же, где и туалет. Я сложил швабру, спирт и всё остальное в закуток и пошел взглянуть. Он был весь покрыт частыми брызгами коричневой грязи. Чистить и его тоже я не стал.

Могу ополоснуться в умывальнике у себя в комнате. Тут мне захотелось отлить. Я открыл дверь одной кабинки. Унитаз был без сиденья и, похоже, намертво забит дерьмом. Я открыл дверь другой кабинки. Унитаз был без сиденья и забит дерьмом.

Я открыл дверь третьей кабинки. Унитаз был без сиденья и забит дерьмом. Я посмотрел на дверь последней кабинки. Предпочел её не открывать. Пописал и кое-как ополоснулся в умывальнике у себя в комнате.





Сложнее всего, конечно, было со сраньем. Мне приходилось делать это в офисе.

Поскольку готовить ужины я не умел, чаще всего я просто выпивал один-два литра молока. Но эффект в моих кишках оно производило смертельный. По утрам я просыпался с адской резью в животе. Пока писал в умывальник, сжимал зад рукой, чтобы не наложить в штаны. Потом вбегал в пахнущий уриной лифт и устремлялся на улицу к автобусной остановке. Какое-то время почти всегда приходилось ждать.

Пятнадцать минут. Двадцать. Иногда больше.

Я шагал взад-вперед по тротуару. Пытался отвлечься на что-нибудь, всё равно на что: подсчитывал проезжавшие машины, тщательно переваривая в голове модели, цвета, число цилиндров. Я прикладывал просто сверхчеловеческие усилия, чтобы только не обосраться на месте. Взывал к Богу. Говорил сам с собой.

Свистел.

Старушки, ждавшие автобуса, опасливо на меня косились. Наконец, он подъезжал.

Переполненный. На каждой остановке божьи одуванчики всё прибывали и прибывали.

Когда мы проезжали мимо рынка, нас накрывала орда домохозяек, груженных сумками, пакетами, детьми. Валы пота накатывали один за другим. Фрукты и овощи второй свежести их дополняли. Я приезжал в СОБАК, почти теряя сознание — обезумевший, посиневший. Ни с кем не здороваясь, несся в туалет, чувствуя себя, как при месячных. Лишь там, наконец, разрешался. Плюх. Плюх. Плюх. Плюх. Пока дерьмо падало, я возносился в небеса.





В какой-то момент, не помню точно когда, в газетах заговорили о "Пантере"(25). Я не мог поверить, что кто-то действительно способен захватить университет — хотя бы ради того, чтобы потребовать нормальной работы библиотеки. В учебных заведениях никогда ничего толком не работает, но я ни разу не слышал, чтобы кто-то выражал претензии по этому поводу даже уборщице. Ленинистские комитеты вывешивали время от времени в вестибюле дацзыбао, самое большее — с жалобами на рост платы за обучение. "Единство и Либерализм" в ответ вывешивало своё — разумеется, с полной поддержкой Министерства образования. Тогда ленинцы отвечали новым, ещё большим, со множеством цитат из «Капитала». Ход был опять за "Единством и Либерализмом": их воззвание начиналось с фразы, позаимствованной из брошюрок преподобного Джуссани или кардинала Ратцингера. Так себе и шло понемногу, а толпа студентов проходила мимо с лекций и на лекции, и остановиться почитать ни у кого времени не было. Сам я не ходил на занятия с начала моей гражданской службы. Если судить по газетам, начиналось что-то вроде нового шестьдесят восьмого года — к счастью, не так замешанного на разных опасных идеологиях… Я представлял их себе, авторов этих статей, почти сплошь — бывших участников молодежных бунтов, ныне ставших нормальными работниками, крепкими профессионалами, с их повседневной гонкой за виллой на море, престижной машиной, эксклюзивными турами… Если двадцать лет спустя результаты окажутся такими же — лучше бы это не был новый шестьдесят восьмой год.





Раз университет захвачен, то он должен быть захвачен круглые сутки, и однажды после работы я решил туда сходить. Я хотел своими глазами посмотреть на этот новый 68-й. Едва повернув на виа По, я встретил Кастрахана. Я не сразу его узнал. Он отрастил бороду и волосы. Вместо вельветового пиджака носил кожаную куртку. Вокруг шеи у него была обмотана куфия.

— Привет, Вальтер, — сказал он мне, — так ты тоже из наших?

— Нет, я первый раз иду, просто взглянуть. Я прохожу гражданскую службу, мне не до университета…

— А я — всё время с «Пантерой».

Он поправил на шее свой платок палестинского партизана.

— Ты на какие-нибудь лекции сейчас ходишь?

— Ты что, шутишь? Нет никаких лекций. Мы всё блокировали.

Вид у него был очень революционный.

— Я сейчас домой, только перекусить, — добавил он. — Мне удобно, я здесь рядом живу.

— Да, а где?

— На виа Рома, отсюда два шага.

Неплохо для революционера. Мы попрощались. Он сказал пять фраз, не приведя ни одной цитаты из Аббаньяно. Работал больше на спецэффектах.

Я подошел к университету. Главный вход, освещенный неоном, казался пустым.

Несколько человек кучковались у запасного выхода. Стояли, беседовали. Я приблизился. Они замолчали. Я хотел войти, но чьи-то пальцы схватили меня за рукав.

— Нам не нужны бритоголовые, — сказал владелец пальцев.

У всех были бороды, длинные волосы и куфии на шее. Я резко выдернул руку.

— Да неужели?

— Мы не хотим, чтобы здесь были нацисты, — внес ясность другой.

— И не допустим провокаций, — уточнил третий.

— Я тоже, — сказал я.

Я попробовал войти. Самый здоровенный преградил мне дорогу.

— Тебе что здесь надо?

— Твою сестру. А вам что?

— Мы из службы охраны порядка. Никто не может войти без нашего разрешения.

— А вы разве не боретесь за общедоступный университет?

Они переглянулись.

— Я записан на философский факультет. Бритый я или нет, у меня такое же право войти, как и у вас.

Винни-Пух отодвинулся. Я переступил порог. Поднялся по лестнице. Стены были сплошь покрыты граффити. Откуда, интересно, у них деньги на краску? А об озоновой дыре они, интересно, думают? Все, кого я встречал, выглядели совсем по-другому, чем я, были другой масти, и смотрели на меня, как на пришельца с другой планеты. Кто-то спросил, нет ли у меня травы. Надписи гласили:

ДОРОГУ ПАНТЕРЕ ИЛИ ЗА ВСЕ БУДЕТЕ ПЛАТИТЬ. "Ага, — подумал я, — они будут платить.

Платиновыми "Америкэн Экспресс."" Я покружил немного по пустым коридорам, потом мне надоело всё это, и я ушел.





Тем временем наступили выборы. Как всегда, во властях ничего не изменилось.

Оппозиция провалилась с таким треском, что стало ясно — её нет и не будет.

Легисты(26), напротив, собрали по всем округам довольно много голосов.

Средний итальянец боится, что какой-нибудь негр женится на его дочери или украдет его кошелек. Многие, конечно, подзабыли, что такую милую вещицу, как мафия, привезли в Америку именно мы — "нация святых, поэтов и мореходов"(27). Что же касается здорового ломбардского предпринимательства — похоже, что о Севезо(28) уже никто не помнит. Если спросить на любой дискотеке какого-нибудь любителя потанцевать, что такое диоксин, он ответит: "э-э-э… ну… это… новое палево?"

Бог-деньги победил по всем фронтам. Политические беженцы с Востока перебираются на Запад ради порношопов и супермаркетов — наконец-то они свободны засовывать себе резиновый член в задницу и тоже быть безработными. Но наш мир — лучший из миров. Или, во всяком случае, вот-вот станет таковым. Увеличивается число умерших от СПИДа и поверхность пустынь, цены на бензин и потребление героина, государственный долг и количество крыс в больницах, увеличивается пропасть между богатыми, которые всё богатеют, и бедными, которые всё беднеют, но зато мы имеем лучший в мире чемпионат по футболу, так зачем беспокоиться?





С окончанием занятий в школе телефонные звонки прекратились как по мановению волшебной палочки. Паскуале принес в офис карманную модель "Космических пришельцев". Мы держали её в ящике стола. Волчино изобретал каждый день бесполезную работу, чтобы держать нас занятыми и чтобы чувствовать себя по крайней мере начальником, раз уж ему не довелось стать депутатом.

Фантазией наш паренек, понятное дело, не блистал.

— Сделайте мне восемь копий этого списка, — командовал он нам.

Это была перепись всех цыган. Пара копий списка, толстого, как телефонный справочник Лос-Анджелеса, у нас уже имелась.

— Да зачем нам нужно десять копий? — спрашивали мы.

— Никогда не знаешь, что может случиться, — отвечал он и удалялся, напуская на себя страшно занятой вид.

Едва Волчино закрывал дверь, Паскуале открывал ящик. Мы играли часами. Для Паскуале это почти всегда кончалось тем, что он звонил жене:

— Чао Саския, это я. Знаешь, я сегодня задержусь, здесь с ума сойти сколько работы. Мы прямо перегружены. Ты себе представить не можешь, какой тут у нас завал. Ну разумеется люблю. Конечно. Конечно. Чао.

— Ну как там дома? — спрашивал я его.

— Да все нормально. Саския в этом месяце еще и премию получила(29).





Однажды моя мать позвонила в офис. Мы довольно давно уже не созванивались.

— Вальтер, тётя Карлотта умерла. Инфаркт.

Я ничего не сказал.

— Похороны в понедельник.

Я не мог говорить.

— Если хочешь, встретимся прямо там.

Прошло несколько минут.

Я услышал в трубке приглушенный шум транспорта. Мать звонила из автомата.

— Ладно, — сказал я. — Встретимся в понедельник.





Когда я вошел в тётин дом, она покоилась на своей кровати. Та самая кровать, на которой, когда я был ребенком, мы столько раз спали вместе.

Её глаза были закрыты. Кисти рук начинали синеть. Не знаю зачем, ей вынули челюсти. Ввалившиеся щеки почти касались одна другой. Не знаю, сколько времени я не двигался и смотрел на неё. Потом её положили в гроб. Всё было кончено.

Ничего больше нельзя было сделать. Гроб поставили на катафалк. Мы на машине следом за ним поехали на кладбище. Народу было немного. Никакого священника. Она не хотела, чтобы на её похоронах был священник.

Когда её опускали в могилу, некоторые стали молиться. Моя мать тоже. Я не молился. Никому ничего не говорил. Мне хотелось крушить всё подряд.

Хотелось делать что-нибудь, всё равно что. Биться башкой о стену, выдрать себе клещами зубы, сожрать собственные мозги. Но сделать ничего было нельзя. Ничего не могло измениться. Первым же поездом я вернулся в город.





Выходя из офиса, возвращался в свою комнату. Лежа на кровати, часами глядел в потолок.





Ничего абсолютно меня не волновало. Не хотелось ни с кем говорить. В мозгу был словно туман. Во время работы делал ксерокопии за ксерокопиями. Хотел только одного — механически повторять одни и те же жесты. Без конца гонял на «Сони»

Holiday in Cambodia" Dead Kennedys".

— Хочешь сыграть в "Космических пришельцев?" — предлагал мне Паскуале.

Я отказывался одним движением головы.

— А в "Супер-Братьев Марио"?

— Нет, спасибо.

Я никогда не был таким одиноким. Ну вот я родился. Ну вот живу. И однажды умру — как тётя. Ничего не изменится, если с кем-нибудь сблизишься. И это не так просто. Все мы из одного теста, все оторваны друг от друга. И нет Бога. Ни хрена нет! Ткани будут гнить и разлагаться, пока мало-помалу всё не исчезнет. Не останется ничего из того, чем мы были. Ничего из наших желаний. Ничего из нашей манеры улыбаться и ходить. Ничего, ничего, абсолютно ничего.





Однажды субботним утром, несколько месяцев спустя, я снова пошел в университет, в основном — чтобы просто чем-нибудь заняться. Захват кончился. Снова началась учеба. От «Пантеры» остались только надписи на стенах. Но возле ректората пара маляров начала замазывать и их.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

перейти в каталог файлов


связь с админом