Главная страница
qrcode

Нойманн - статьи. Леонардо да винчи и архетип матери


НазваниеЛеонардо да винчи и архетип матери
АнкорНойманн - статьи.doc
Дата07.10.2017
Размер0.7 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаНойманн - статьи.doc
ТипДокументы
#41067
страница6 из 8
Каталогbadphilosophy

С этим файлом связано 77 файл(ов). Среди них: и ещё 67 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8

ЗАМЕТКИ О МАРКЕ ШАГАЛЕ

Марк Шагал. Этот странный художник из Витебска, по общему мнению, является романтиком, живописцем-фольк­лористом. Одни делают ударение на "детскости" или примитивности его натуры, другие - на его идиллической юности, проведенной в маленьком городе, или на его еврей­ском происхождении. Но во всех этих объяснениях упущена суть.

Он не принадлежит к тем великим художникам, которые, развиваясь, постепенно вбирают в себя все большие и большие участки внешнего и внутреннего миров. Он также не принадлежит и к художникам - "вулканам", типа Ван Гога, которые восторженно видят рождение нового мира в каждом кипарисовом дереве в Провансе. Но он уникален глубиной своего чувства, которое провело его от поверхностных про­явлений его личностного существования до фундаменталь­ных мировых символов - основы всего личностного сущест­вования.

Его картины называли поэмами, образами сновидений, подразумевая под этим, что целью его живописи был выход на план, живописи недоступный - даже живописи нашего времени. Пожалуй, только сюрреалисты, которые по этой причине и называют Шагала первым сюрреалистом, ставили перед собой такую же цель, которую, в определенном смыс­ле, можно назвать отсутствием цели. Но (и в этом суть дела) Шагал - не сюрреалист, работающий со слепым бессозна­тельным фрейдистских свободных ассоциаций. В его рабо­тах чувствуется глубинная, но ни в коей мере не бесформенная, реальность. Волшебный закон его живописи рожден единством чувств, которое отражено не только в цветовом развитии, но и в отношениях между символами, выстраи­вающимися вокруг символического центра его картины. Эти символические центры картин Шагала, вне всякого сомне­ния, являются порождением его бессознательного, а не кон­струкциями его эго. Создающее его картины сознание следу­ет настроению-бессознательного и вдохновляется им. Единство и убедительность его картин являются выраже­нием того послушания, с которым он относится к намерениям своего бессознательного. Подобно медиуму, защищенному от воздействия окружающего мира, он следует за внут­ренним голосом, говорящим с ним языком символов.

Здесь мы касаемся главного еврейского парадокса в Ша­гале: пророчества, которое божество облекает не в словес­ную форму, как это повелось с незапамятных времен, а в форму таинственного образа - явный признак сдвига, произошедшего в еврейской душе.

Корни языка, а к языку религии пророка это относится более, чем к любому иному, действительно находятся в бес­сознательном, вместе с его потоком образов; но иудаизм и еврейское пророчество были сформированы этическим ас­пектом сознания, которое черпало свою главную силу из своего аналога, связанного с главной силой Единого Бога. Властные указания этой пророческой воли настолько обострили намерения стоявших за ней сил бессознательного и настолько раскалили их, что образы утратили свои цвета; разнообразные цветы психической жизни превратились в пепел.

Но у Шагала образами и красками впервые говорит то, что зарождается в той же самой психической среде, откуда происходит и еврейское пророчество. В той новой историчес­кой ситуации, в которую попал еврейский народ, и которая трансформирована в глубинах его бессознательного, проро­чество говорит на новом языке и обретает новое содержание - начала нового еврейского послания миру. Еврейская душа, загнанная обстоятельствами в раковину изолированности, высвобождается, запускает свои корни глубоко в землю и проявляется в первом новом цветке.

На первый взгляд, в еврейском провинционализме Шага­ла нет ничего впечатляющего. Фольклор, деревенская идиллия, мелкобуржуазный еврейский городишко, бесконеч­ные детские воспоминания. Кому интересен этот еврейский городишко, эти родственники, молодожены, эксцентрики, скрипачи, праздники, обычаи, субботние свечи, коровы, свитки Торы и деревенские заборы? Детство - вот страна, из которой Шагал так и не сумел убежать и в которую он возвра­щается снова и снова, невзирая на Париж, Европу, мировые войны и революции. Все это может быть очаровательным и трогательным, но кому-то может показаться тошнотворно-сентиментальным. Любой человек имеет право задать во­прос: и это все? Из-за чего весь этот шум? Разве это не еще один вариант современного примитивизма, всего лишь вид яркого, романтического популярного искусства? Шагал не дает ответа; возможно, он и не знает его; он просто улыбает­ся и продолжает рисовать свой яркий мир, те же самые домишки, те же самые детские воспоминания, те же самые цветные фрагменты первых лет его жизни: коров и скрипа­чей, евреев и ослов, канделябры и невест. Но посреди всего этого - ангелы и луны, пылающие костры и глаз Бога в деревне. Ибо, что есть детство, как не время великих событий; время, когда великие личности находятся рядом и выглядывают из-за угла соседнего дома; время, когда самые сокровенные символы души являются повседневной реаль­ностью и мир все еще светится своим самым глубинным светом. Это детство возвращается в праисторию и обнимает ангелов Авраама так же нежно, как и соседского ослика; оно воспринимает свадьбу и поцелуй жениха и невесты с таким же восторгом и в таких же ярких красках, как и весну, и освещенные луной ночи первой любви. В этом детстве личное и сверхличное, близкое и далекое, душа и внешний мир еще не отделены друг от друга; жизнь течет по красивой местности единым потоком, в котором слиты божество и человек, животное и мир. Эта одновременность внешнего и внутреннего, постигающая мир в душе и душу в мире; эта одновременность прошлого и будущего, ощущающая надеж­ду на будущее в далеком прошлом и вину миновавших столетий в боли столетия нынешнего - вот реальность дет­ства Шагала и вечное присутствие первичных образов в его воспоминаниях о Витебске.

По этой причине в его картинах нет верха и низа, нет жестких, неодушевленных вещей, нет границы между человеком и животным, между человеческим и божественным. Пребывая в экстазе любви, человек по-прежнему носит на плечах ослиную голову его животной природы, а ангельское спокойствие сияет посреди роковой смуты. Все картины Ша­гала пронизаны не преломленным призмой понимания заду­шевным божественным светом, который в детстве заполняет весь мир; вся реальность становится символом; любой оско­лочек мира трансформируется в божественную тайну.

Вероятно, Шагал "не знает", что находит на него в его картинах, но сами картины знают это и располагают доказа­тельствами этого знания. В них присутствует бесконечная череда образов любимой: душа, ангел и вдохновляющая сила женского начала. На одном из полотен, художник (кото­рый конечно, ничего не знал об осле Люции, падшем чело­веке из романа Апулея) изображен с головой осла, стоящим перед мольбертом и поднявшим глаза к женской фигуре души; на другой картине палитру держит сам ангел; еще на одной с мольберта глядит сама душа. Каждый раз он выра­жает бессознательное знание того, что его руку направляет неземная, сверхличностная сила, которая дает вдохновение и указывает путь земным созданиям. Во всех этих видениях, мужское начало - тупое, звериное и приземленное, в то время, как женское сияет всеми цветами неземной радуги.

Это ударение на женском начале отражает нечто совер­шенно новое в мироощущении еврейской нации, нравствен­ность и дух которой дотоле были настолько патриархаль­ными, что женское начало, угнетенное и почти презираемое, могло говорить только иносказательно. У Шагала, это не просто компенсирующий противоположный аспект, который вырывается наружу подобно мистическим потокам, бурля­щим под поверхностью истории еврейской культуры; Шагал, скорее, является пророком нарождающейся новой реаль­ности, сдвига, происходящего в самых глубинах. И уже одно это дает нам основание говорить о пророческой миссии Ша­гала.

Заполняющая мир Шагала фигура женской души выходит за пределы его личности, да и за пределы любого современ­ного чисто еврейского комплекса; ибо круг, центр которого она образует, является первичным кругом архетипических символов, типа ночи или луны, невесты или ангела, любимой или матери. Но мать с ребенком поразительно редко находится в центре этих картин, и это характерно для ситуа­ции современного человека и еврея. Похожая на мадонну мать с ребенком, появляющаяся на полотнах Шагала, всегда играла значительную роль в еврейской жизни, как коллек­тивная регенерирующая эмоциональная сила женского нача­ла. Но она всегда оставалась символом коллективных сил и никогда по-настоящему не воплощалась, как индивидуаль­ная женская сила в жизни, или, как женская сила, глубоко укоренившаяся в душе еврея. Но главным является индиви­дуальное воплощение задушевного и женского в мужчине, и именно в таком виде женское начало появляется в картинах Шагала и доминирует в них: как очертания магической и завораживающей, вдохновляющей и восторженной души, преобразующей мир звездопадом ее красок.

По этой причине в центре его работы находится связь мужского начала с этим типом начала женского; и по этой причине в любовниках Шагала вновь и вновь таинственным образом возникает эта загадочная реальность мира цветов. И Витебск, и Париж Шагала полны этими невестами и женихами, которых он никогда не устает рисовать; в них живет темень ночных прогулок и золотой свет экстаза души. Его осел может ковылять или на крыльях воспарять в высшие царства; в виде гигантского, красного ангела, он может держать чашу священного вина опьянения; а луна оказаться так близко к любовникам, что далекий мост, слов­но край реальности, обозначит границу преображения, в ко­тором любовники, ангелы и цветы держат друг друга за руки, в котором переплетение порыва и души, человеческого и божественного, цвета и света - это всегда одно и то же свидание, встреча жениха и невесты. Только это - свидание трансцендентального Бога с его женской имманентностью; это встреча keter и Shekinach, Бога и души, человека и мира, которая происходит во внутренней реальности каждой живой пары.

Здесь каббалистический и хасидский символизм еврейс­кого мистицизма становится реальностью опьяненного лю­бовью человека, богатая палитра которого свидетельствует, что творческий человек создан по образу Бога, и на картинах которого, изображающих земную человеческую жизнь, тво­рение вечно начинается заново.

Любовники - это Божья печать на мире, печать, которая подтверждает его связь с реальностью человека - радугу новой надежды. Ибо, несмотря на весь ужас и отчаяние всех погромов и распятий, несмотря на все пожары и войны, эта земная жизнь является утешением самого божества, если воспринимать ее как символ, каковым она и является.

Белая корова, лежащая рядом с евреем, завернутым в талис своего одиночества - это умиротворение материнско­го мира; и в ночной деревне, где низкие домишки бедняков скособочились среди полей и заборов, поблескивает гигант­ский, широко открытый глаз Бога. Он вечно следит за нами, вечно наблюдает за миром и нами в мире и в нем самом; и везде есть центр реальности, который проявляется в спо­койствии, как присутствие Бога. Возможно, женщина, доящая под луной голубую корову, обращает на этот глаз меньше внимания, чем она обращает на цыплят и дома; и, тем не менее, этот глаз доминирует в ночном мире и открывается везде, где создания приходят в себя.

Но мир приходит в себя, главным образом, в ночное время, под луной, когда говорит сокровенное и ломается печать на мире тайны. Именно поэтому ночь является вре­менем экстаза, когда жар-птица души, в виде огненного пету­ха, похищает женское начало и музыка любовников перест­раивает мир в совершенное изначальное единство, из кото­рого он и появился на свет.

И все же этот пылающий внутренний мир Шагала, в кото­ром вещи занимают не свое земное место, а место в душе, место, определенное им сотворением, продолжающимся еще и сейчас -этот мир ни в коем случае не является плодом воображения. Он также не является миром чудес и маги­ческих заговоров, посредством которых еврейская нация, молитвами притягивающая к земле время Мессии, летает, в экстазе, над историческим временем реальности. Нет, это земной, реальный мир души, ночные корни которой уходят глубже корней простой земной жизни, к первичному потоку образов, питающему бытие любого живого существа.

В символическом мире Шагала, еврей и христианин, индивидуум и коллектив, примитивное язычество и сложный модернизм слиты в одно неразрывное единство. Убитый погромщиками еврей с его амулетами висит как Христос на Кресте страдания и телега, наполненная перепуганными людьми, покинувшими свой пылающий дом, проезжает мимо распятого, соединяющего свои страдания с их страданиями; ибо жертвоприношения и страдания повсеместны и распятое человечество повсюду висит на Кресте сына Божьего. Но рядом с этим существует языческая жизненная сила живо­тных; баран и осел становятся чем-то вроде Пана далекой языческой эры, в которой ангельское пересекается с божес­твенным. Ибо природа есть жизнь, со всей ее непосредствен­ной полнотой цвета и трагической глубиной, проявляющейся в желаниях, инстинктах и диком опьянении экстаза. Пьяное знание исходит от красного светящегося вина и белого жен­ского тела не в меньшей степени, чем от распятия и свитка Торы, и отчаянная смесь высшего и низшего в человеческой природе становится таинственным совпадением противо­положностей в едином центре жизни.

Здесь прошлое и будущее, высшее и низшее сливаются в реальность, напоминающую сон; как в заколдованном лесу Шагала, внешнее и внутреннее появляются, словно зеркаль­ные миры, в которых отражается третий мир, скрывающий свою истинную реальность за ними и в них.

Эта реальность так же жива в молящемся еврее и раввине, как и в жалкой официантке и пьянице, в петухе и усталой лошадке. Преображение чувственности в обнажен­ных любовниках - это огненный петух, экстатический изгиб которого рассекает ночь; и любовники в лодке или под мос­том светятся, как свечи дня отдохновения или красное солн­це свадьбы.

Все эти планы скрытого Божьего мира стали видимыми на картинах Шагала; они появились в естественном, то есть божественном сочетании, которое определяет мир души: природная вещь и символ; спектр и реальность; балаган жизни и магия любовников; обнаженное желание и религиоз­ный экстаз; солдаты-мародеры и серебро, этот увертливый соблазнитель души; трубы судного дня и бесконечный кара­ван матерей с детьми, Марий, бегущих в Египет; апокалип­тический конец света и Октябрьская Революция; свитки Торы, распятия, канделябры, кудахчущие курицы, возбуж­денные ослы и лучистые скрипки, музыка которых парит между небом и землей. И постоянная луна.

Божество говорит красками и символами. Они являются сердцевиной мира ощущений и истины, истины сердца, подспудной реальности сна, которая, словно сеть разноцветных вен, пронизывает все существование. Ибо "реальный мир" -это, всего лишь, жалкая иллюзия, которая навязывает себя трезвому; только пьяные глаза творческого человека могут видеть подлинный мир образов. На одной из картин Шагала имеется девиз, который для него воплощал тайну всей подлинной жизни или познания Бога: "Devenir flamme rouge et chaude" Только пламя, страстная преданность, пробуж­дающая тайную энергию человеческой психики и вызываю­щая ее извержение, может открыть тайну мира и его божес­твенного сердца.

Но все это не должно восприниматься в пантеистическом смысле; это не всемирное заявление о присутствии божест­ва. Как бы произведения Шагала не были близки еврейскому мистицизму и символам, типа hitlahavut (страстная предан­ность) и dveikut (привязанность к божественному), его работу не следует загонять в такие узкие рамки. Глубина и масштаб откровения соответствуют глубине и масштабу психического замысла, который добился этого откровения, перед которым мир, как целое, впервые предстал в качестве творческого секрета. Подобные намерения и бессознательные озарения мы обнаруживаем в современной живописи, современном искусстве вообще и в современном человеке, - повсюду, где он пробирается в самое сердце реальности. Ибо, реакцией современного человечества на механизированные и бездуш­ные силы, как человека, так и машины, на грозящую удушить мир бездушную механизацию, является бунт души и погру­жение вовнутрь.

Вторжение и нисхождение души в еврейскую нацию -событие, которое Шагал провозгласил и которым он был одержим - готовилось долго. Прошли тысячи лет, прежде чем божество смогло спуститься с холодного величественно­го трона всевластного закона, с крутой горы Синай, прежде чем оно смогло пробраться через светящиеся духовные миры каббалистических сфер и трансцендентальных божес­твенных секретов в теплый земной порыв хасидского мистицизма.

Посредством диаспоры, замкнутая еврейская община открылась миру, и это нисхождение в мир, начавшееся с изгнания, в то же самое время, (по крайней мере, такова тайная надежда еврейской судьбы) является восходом новой еврейской психической реальности. Весь этот стран­ный народ, с его соединением нового и старого, примити­визма и четких разграничений, пророческого рвения и земно­го идеала, крайнего материализма и вечной духовности (Шагал является замечательным выражением всех этих черт), задействован в трансформации. Вновь собравшись вместе перед лицом надвигающегося рока, евреи опять бро­сают в почву зерна, накопленные ими за столетия изгнания. Это век вырождения и гниения; первичный мир поднимается на поверхность, ангелы падают; но посреди всего этого рож­дается душа. Но, как и любое рождение, это рождение чело­веческой души происходит inter urinas et faeces (между мочой и осадком) Рушатся высшие ценности, раскачиваются канделябры, ангелы тщет­но дуют в трубы судного дня и бородатые евреи разво­рачивают пергаментные свитки Торы. Мир летит в пропасть, тянет все за собой, и эта катастрофа, это распятие воплоща­ется в море крови, насилия, боли и слез. Крематории концен­трационных лагерей и нагроможденные мировыми войнами горы трупов - вехи на этом катастрофическом и транс­формирующем пути. Ибо, катастрофа -это новое рождение.

Судьба еврейской нации - это судьба Европы, падение Витебска - это падение Парижа, а Вечный жид - это скитающиеся бесчисленные миллионы людей, лишившихся корней, христиан и евреев, нацистов и коммунистов, евро­пейцев и китайцев, сирот и убийц. Миграция индивидуумов, бесконечное бегство из бескрайних пространств Азии в Ев­ропу, а оттуда - в Америку, бесконечный поток трансфор­мации, глубина которого неизмерима, а цель и направление неопределимы. Но из этого хаоса и катастрофы встает неожиданно величественное вечное, вековое и, в то же самое время, абсолютно новое. Таинственный свет приро­ды, божественный нимб Шекины, утешающий и целительны^ женский секрет трансформации, светит не снаружи, а изнутри и снизу.

Отстраненное отношение Шагала к мировым событиям может быть чем угодно, но только не равнодушием к своему времени. Быть может, пропитанные болью краски умираю­щих деревень и бездомных беженцев на полотнах Шагала несут в себе больше печали и страдания, чем прославленная «Герника» Пикассо. Шагалу недостает монументальности потому, что любая жесткая, монументальная форма обяза­тельно растворится в этом бурлящем потоке эмоций, ибо боль слишком велика и ее непосредственность выдолбит любую четко обозначенную форму изнутри. Это растворение разваливающегося мира, вся почва которого разорвана вул­каническими разломами; нормы рушатся, потоки лавы уничтожают существующий порядок, но гейзеры творчества брызжут из страдающей земли. Ибо, в результате этого са­мого распада, проявляется более глубокий план реальности, открывающий свою тайну тем людям, которые, как и мир, рвутся на части, ощущают его первичный психический источник, который является и их источником. Божественное и человеческое идут по тому же самому пути, мир и человек - это уже не дуальность, в которой один противостоит друго­му; они являются неразрывным единством. Луна восходит в душе каждого индивидуума и дом, на фронтоне которого открывается глаз божества - это ты сам.

Отстраненность Шагала - это отстраненность влюблен­ного, всматривающегося в нечто неведомое, которое позво­ляет ему убедиться в том, что он все еще жив. Это древнее соглашение еврея и человека с Богом, который свободен от каких бы то ни было ограничений и не только предлагает свою помощь, но и приносит себя в жертву каждой нации и каждому индивидууму. В каждом человеке горит Синайский огонь, каждый человек распят на кресте; но каждый человек является также и завершенным творением, и сыном Божьим.

Как порыв души современного человека, в главном про­рыв Шагала - это не столько деяние, сколько болезненное ощущение обнаженной истины, касающейся человека, с ко­торым эпоха делает то же самое, что она делает с каждым человеком, по-настоящему живущем в ней. Не остается Ничего человеческого за исключением того, что является божественным. Отстраненность Шагала - это ощущение че­ловека, которому открылся божественно-человеческий мир, поскольку земной человеческий мир настолько пронизан ужасом и мучениями трансформации, что он сможет сох­ранить свои чувства только в том случае, если будет посто­янно находиться в самом сердце бытия.

Эрих Нойманн
1   2   3   4   5   6   7   8

перейти в каталог файлов


связь с админом