Главная страница
qrcode

М.Е.Салтыков-Щедрин - ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА. Михаил Евграфович Салтыков-ЩедринИстория одного городаМихаил Евграфович Салтыков-Щедрин


НазваниеМихаил Евграфович Салтыков-ЩедринИстория одного городаМихаил Евграфович Салтыков-Щедрин
АнкорМ.Е.Салтыков-Щедрин - ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА.pdf
Дата20.01.2018
Размер0.86 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаM_E_Saltykov-Schedrin_-_ISTORIYa_ODNOGO_GORODA.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#57234
страница14 из 20
Каталогgyva_istoriya

С этим файлом связано 2 файл(ов). Среди них: M_E_Saltykov-Schedrin_-_ISTORIYa_ODNOGO_GORODA.pdf, Istoriia_Ukrainy_ta_ukrainskykh_kozakiv.pdf.
Показать все связанные файлы
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   20
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
— Любопытно взглянуть! — промолвил Грустилов и сладко задумался.
В то время существовало мнение, что градоначальник есть хозяин города, обитатели же суть как бы его гости. Разница между «хозяином» в общепринятом значении этого слова и «хозяином го- рода» полагалась лишь в том. что последний имел право сечь своих гостей, что относительно хозяина обыкновенного приличиями не допускалось. Грустилов вспомнил об этом праве и задумался еще слаще.
— А часто у вас секут? — спросил он письмоводителя, не поднимая на него глаз.
— У нас, ваше высокородие, эта мода оставлена-с. Со времени Онуфрия Иваныча господина
Негодяева даже примеров не было. Все лаской-с.
— Ну-с, а я сечь буду... девочек!.. — прибавил он, внезапно покраснев.
Таким образом характер внутренней политики определился ясно. Предполагалось продолжать действия пяти последних градоначальников, усугубив лишь элемент гривуазности, внесенной ви- контом дю Шарио, и сдобрив его, для вида, известным колоритом сентиментальности. Влияние кратковременной стоянки в Париже сказывалось повсюду. Победители, принявшие впопыхах гидру деспотизма за гидру революции и покорившие ее, были, в свою очередь, покорены побежденными.
Величавая дикость прежнего времени исчезла без следа; вместо гигантов, сгибавших подковы и ло- мавших целковые, явились люди женоподобные, у которых были на уме только милые непристойно- сти. Для этих непристойностей существовал особый язык. Любовное свидание мужчины с женщиной именовалось «ездою на остров любви» грубая терминология анатомии заменилась бо- лее утонченною; появились выражения вроде: «шаловливый мизантроп», «милая отшельница» и т. п.
Тем не менее, говоря сравнительно, жить было все-таки легко, и эта легкость в особенности приходилась по нутру так называемым смердам. Ударившись в политеизм, осложненный гривуазно- стью, представители глуповской интеллигенции сделались равнодушны ко всему, что происходило вне замкнутой сферы «езды на остров любви». Они чувствовали себя счастливыми и довольными и в этом качестве не хотели препятствовать счастию и довольству других. Во времена Бородавкиных,
Негодяевых и проч. казалось, например, непростительною дерзостью, если смерд поливал свою кашу маслом. Не потому это была дерзость, чтобы от того произошел для кого-нибудь ущерб, а потому что люди, подобные Негодяеву — всегда отчаянные теоретики и предполагают в смерде одну способ- ность: быть твердым в бедствиях. Поэтому они отнимали у смерда кашу и бросали собакам. Теперь этот взгляд значительно изменился, чему, конечно, не в малой степени содействовало и размягчение мозгов — тогдашняя модная болезнь. Смерды воспользовались этим и наполняли свои желудки жирной кашей до крайних пределов. Им неизвестна еще была истина, что человек не одной кашей живет, и поэтому они думали, что если желудки их полны, то это значит, что и сами они вполне бла- гополучны. По той же причине они так охотно прилепились и к многобожию: оно казалось им более сподручным, нежели монотеизм. Они охотнее преклонялись перед Волосом или Ярилою, но в то же время мотали себе на ус, что если долгое время не будет у них дож- дя или будут дожди слишком продолжительные, то они могут своих излюбленных богов высечь, об- мазать нечистотами и вообще сорвать на них досаду. И хотя очевидно, что материализм столь гру- бый не мог продолжительное время питать общество, но в качестве новинки он нравился и даже опьянял.
Все спешило жить и наслаждаться; спешил и Грустилов. Он совсем бросил городническое правление и ограничил свою административную деятельность тем, что удвоил установленные пред- местниками его оклады и требовал, чтобы они бездоимочно поступали в назначенные сроки. Все ос- тальное время он посвятил поклонению Киприде в тех неслыханно-разнообразных формах, которые были выработаны цивилизацией того времени. Это беспечное отношение к служебным обязанностям было, однако ж, со стороны Грустилова большою ошибкою.
Несмотря на то что в бытность свою провиантмейстером Грустилов довольно ловко утаивал казенные деньги, административная опытность его не была ни глубока, ни многостороння. Многие думают, что ежели человек умеет незаметным образом вытащить платок из кармана своего соседа, то этого будто бы уже достаточно, чтобы упрочить за ним репутацию политика или сердцеведца. Одна- ко это ошибка. Воры-сердцеведцы встречаются чрезвычайно редко; чаще же случается, что мошен- ник даже самый грандиозный только в этой сфере и является замечательным деятелем, вне же пре- делов ее никаких способностей не выказывает. Для того чтобы воровать с успехом, нужно обладать только проворством и жадностью. Жадность в особенности необходима, потому что за малую кражу можно попасть под суд. Но какими бы именами ни прикрывало себя ограбление, все-таки сфера гра- бителя останется совершенно другою, нежели сфера сердцеведца, ибо последний уловляет людей,
тогда как первый уловляет только принадлежащие им бумажники и платки. Следовательно, ежели

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
человек, произведший в свою пользу отчуждение на сумму в несколько миллионов рублей, сделается впоследствии даже меценатом и построит мраморный палаццо, в котором сосредоточит все чудеса науки и искусства, то его все-таки нельзя назвать искусным общественным деятелем, а следует на- звать только искусным мошенником.
Но в то время истины эти были еще неизвестны, и репутация сердцеведца утвердилась за Гру- стиловым беспрепятственно. В сущности, однако ж, это было не так. Если бы Грустилов стоял дей- ствительно на высоте своего положения, он понял бы, что предместники его, возведшие тунеядство в административный принцип, заблуждались очень горько и что тунеядство, как животворное начало,
только тогда может считать себя достигающим полезных целей, когда оно концентрируется в из- вестных пределах. Если тунеядство существует, то предполагается само собою, что рядом с ним существует и трудолюбие — на этом зиждется вся наука политической эконо- мии. Трудолюбие питает тунеядство, тунеядство оплодотворяет трудолюбие — вот единственная формула, которую, с точки зрения науки, можно свободно прилагать ко всем явлениям жизни. Гру- стилов ничего этого не понимал. Он думал, что тунеядствовать могут все поголовно и что произво- дительные силы страны не только не иссякнут от этого, но даже увеличатся. Это было первое грубое его заблуждение.
Второе заблуждение заключалось в том, что он слишком увлекся блестящею стороною внут- ренней политики своих предшественников. Внимая рассказам о благосклонном бездействии майора
Прыща, он соблазнился картиною общего ликования, бывшего результатом этого бездействия.
Но он упустил из виду, во-первых, что народы даже самые зрелые не могут благоденствовать слиш- ком продолжительное время, не рискуя впасть в грубый материализм, и, во-вторых, что собственно в
Глупове, благодаря вывезенному из Парижа духу вольномыслия, благоденствие в значительной сте- пени осложнялось озорством. Нет спора, что можно и даже должно давать народам случай вкушать от плода познания добра и зла, но нужно держать этот плод твердой рукою и притом так, чтобы можно было во всякое время отнять его от слишком лакомых уст.
Последствия этих заблуждений сказались очень скоро. Уже в 1815 году в Глупове был чувст- вительный недород, а в следующем году не родилось совсем ничего, потому что обыватели, развра- щенные постоянной гульбой, до того понадеялись на свое счастие, что, не вспахав земли,
зря разбросали зерно по целине.
— И так, шельма, родит! — говорили они в чаду гордыни.
Но надежды их не сбылись, и когда поля весной освободились от снега, то глуповцы не без изумления увидели, что они стоят совсем голые. По обыкновению, явление это приписали действию враждебных сил и завинили богов за то, что они не оказали жителям достаточной защиты. Нача- ли сечь Волоса, который выдержал наказание стоически, потом принялись за Ярилу, и говорят, будто бы в глазах его показались слезы. Глуповцы в ужасе разбежались по кабакам и стали ждать, что бу- дет. Но ничего особенного не произошло. Был дождь и было ведро, но полезных злаков на незасе- янных полях не появилось.
Грустилов присутствовал на костюмированном балу (в то время у глуповцев была каждый день масленица), когда весть о бедствии, угрожавшем Глупову, дошла до него. По-видимому, он ничего не подозревал. Весело шутя с предводительшей, он рассказывал ей, что в скором времени ожидается такая выкройка дамских платьев, что можно будет по прямой линии видеть паркет, на котором стоит женщина. Потом завел речь о прелестях уединенной жизни и вскользь заявил, что он и сам надеется когда-нибудь найти отдохновение в стенах монастыря.
— Конечно, женского? — спросила предводительша, лукаво улыбаясь.
— Если вы изволите быть в нем настоятельницей, то я хоть сейчас готов дать обет послуша- ния, — галантерейно отвечал Грустилов.
Но этому вечеру суждено было провести глубокую демаркационную черту во внутренней по- литике Грустилова. Бал разгорался; танцующие кружились неистово, в вихре развевающихся платьев и локонов мелькали белые, обнаженные, душистые плечи. Постепенно разыгрываясь, фантазия Гру- стилова умчалась наконец в надзвездный мир, куда он, по очереди, переселил вместе с собою всех этих полуобнаженных богинь, которых бюсты так глубоко уязвляли его сердце. Скоро, однако ж, и в надзвездном мире сделалось душно; тогда он удалился в уединенную комнату и, усевшись среди зе- лени померанцев и миртов, впал в забытье.
В эту самую минуту перед ним явилась маска и положила ему на плечо свою руку. Он сразу понял, что это — она. Она так тихо подошла к нему, как будто под атласным домино, довольно,
впрочем явственно обличавшим ее воздушные формы, скрывалась не женщина, а сильф.
По плечам рассыпались русые, почти пепельные кудри, из-под маски глядели голубые глаза,

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
а обнаженный подбородок обнаруживал существование ямочки, в которой, казалось, свил свое гнез- до амур. Все в ней было полно какого-то скромного и в то же время небезрасчетного изящества, на- чиная от духов violettes de Parme, которыми опрыскан был ее платок, и кончая щегольскою перчат- кой, обтягивавшей ее маленькую, аристократическую ручку. Очевидно, однако ж, что она находилась в волнении, потому что грудь ее трепетно поднималась, а голос, напоминавший райскую музыку,
слегка дрожал.
— Проснись, падший брат! — сказала она Грустилову.
Грустилов не понял; он думал, что ей представилось, будто он спит, и в доказательство, что это ошибка, стал простирать руки.
— Не о теле, а о душе говорю я! — грустно продолжала маска, — не тело, а душа спит... глу- боко спит!
Тут только понял Грустилов, в чем дело, но так как душа его закоснела в идолопоклонстве, то слово истины, конечно, не могло сразу проникнуть в нее. Он даже заподозрил в первую минуту, что под маской скрывается юродивая Аксиньюшка, та самая, которая, еще при Фердыщенке, предсказала большой глуповский пожар и которая, во время отпадения глуповцев в идолопоклонство, одна оста- лась верною истинному Богу.
— Нет, я не та, которую ты во мне подозреваешь, — продолжала между тем таинственная не- знакомка, как бы угадав его мысли, — я не Аксиньюшка, ибо недостойна облобызать даже прах ее ног. Я просто такая же грешница, как и ты!
С этими словами она сняла с лица своего маску.
Грустилов был поражен. Перед ним было прелестнейшее женское личико, какое когда-нибудь удавалось ему видеть. Случилось ему, правда, встретить нечто подобное в вольном городе Гамбурге,
но это было так давно, что прошлое казалось как бы задернутым пеленою. Да; это именно те самые пепельные кудри, та самая матовая белизна лица, те самые голубые глаза; тот самый полный и тре- пещущий бюст; но как все это преобразилось в новой обстановке, как выступило вперед лучшими,
интереснейшими своими сторонами! Но еще более поразило Грустилова, что незнакомка с такою прозорливостью угадала его предположение об Аксиньюшке...
— Я — твое внутреннее слово! и послана объявить тебе свет Фавора, которого ты ищешь, сам того не зная! — продолжала между тем незнакомка, — но не спрашивай, кто меня послал, потому что я и сама объявить о сем не умею!
— Но кто же ты! — вскричал встревоженный Грустилов.
— Я та самая падшая дева, которую ты видел с потухшим светильником в вольном городе
Гамбурге! Долгое время находилась я в состоянии томления, долгое время безуспешно стремилась к свету, но князь тьмы слишком искусен, чтобы разом упустить из рук свою жертву! Одна- ко там мой путь уже был начертан! Явился здешний аптекарь Пфейфер и, вступив со мной в брак,
увлек меня в Глупов; здесь я познакомилась с Аксиньюшкой, — и задача просветления обозначилась передо мной так ясно, что восторг овладел всем существом моим. Но если бы ты знал, как жестока была борьба!
Она остановилась, подавленная скорбными воспоминаниями; он же алчно простирал руки, как бы желая осязать это непостижимое существо.
— Прими руки! — кротко сказала она, — не осязанием, но мыслью ты должен прикасаться ко мне, чтобы выслушать то, что я должна тебе открыть!
— Но не лучше ли будет, ежели мы удалимся в комнату более уединенную? — спросил он робко, как бы сам сомневаясь в приличии своего вопроса.
Однако же она согласилась, и они удалились в один из тех очаровательных приютов, которые со времен Микаладзе устраивались для градоначальников во всех мало-мальски порядочных домах города Глупова. Что происходило между ними — это для всех осталось тайною; но он вышел из приюта расстроенный и с заплаканными глазами. Внутреннее слово подействовало так сильно, что он даже не удостоил танцующих взглядом и прямо отправился домой.
Происшествие это произвело сильное впечатление на глуповцев. Стали доискиваться, откуда явилась Пфейферша. Одни говорили, что она не более как интриганка, которая, с ведома мужа, заду- мала овладеть Грустиловым, чтобы вытеснить из города аптекаря Зальцфиша, делавшего Пфейферу сильную конкуренцию. Другие утверждали, что Пфейферша еще в вольном городе Гамбурге полю- била Грустилова за его меланхолический вид и вышла замуж за Пфейфера единственно затем, чтобы соединиться с Грустиловым и сосредоточить на себе ту чувствительность, которую он бесполез- но растрачивал на такие пустые зрелища, как токованье тетеревов и кокоток.
Как бы то ни было, нельзя отвергать, что это была женщина далеко не дюжинная. Из остав-

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
шейся после нее переписки видно, что она находилась в сношениях со всеми знаменитейшими мис- тиками и пиетистами того времени и что Лабзин, например, посвятил ей те избраннейшие свои со- чинения, которые не предназначались для печати. Сверх того, она написала несколько романов, из которых в одном, под названием «Скиталица Доротея», изобразила себя в наилучшем свете. «Она была привлекательна на вид, — писалось в этом романе о героине, — но хотя многие мужчины же- лали ее ласк, она оставалась холодною и как бы загадочною. Тем не менее душа ее жаждала непре- станно, и когда в этих поисках встретилась с одним знаменитым химиком (так называла она Пфей- фера), то прилепилась к нему бесконечно. Но при первом же земном ощущении она поняла, что жажда ее не удовлетворена»... и т. д.
Возвратившись домой, Грустилов целую ночь плакал. Воображение его рисовало греховную бездну, на дне которой метались черти. Были тут и кокотки, и кокодессы, и даже тетерева — и все огненные. Один из чертей вылез из бездны и поднес ему любимое его кушанье, но едва он прикос- нулся к нему устами, как по комнате распространился смрад. Но что всего более ужасало его — так это горькая уверенность, что не один он погряз, но в лице его погряз и весь Глупов.
— За всех ответить или всех спасти! — кричал он, цепенея от страха, — и, конечно, решился спасти.
На другой день, ранним утром, глуповцы были изумлены, услыхав мерный звон колокола,
призывавший жителей к заутрене. Давным-давно уже не раздавался этот звон, так что глуповцы даже забыли об нем.
Многие думали, что где-нибудь горит; но вме- сто пожара увидели зрелище более умилительное. Без шапки, в разодранном вицмундире, с опущен- ной долу головой и бия себя в перси, шел Грустилов впереди процессии, состоявшей, впрочем, лишь из чинов полицейской и пожарной команды. Сзади процессии следовала Пфейферша, без кринолина;
с одной стороны ее конвоировала Аксиньюшка, с другой — знаменитый юродивый Парамоша, за- менивший в любви глуповцев не менее знаменитого Архипушку, который сгорел таким трагическим образом в общий пожар (см. «Соломенный город»).
Отслушав заутреню, Грустилов вышел из церкви ободренный и, указывая Пфейферше на вы- тянувшихся в струнку пожарных и полицейских солдат («кои и во время глуповского беспутства втайне истинному богу верны пребывали», присовокупляет летописец), сказал:
— Видя внезапное сих людей усердие, я в точности познал, сколь быстрое имеет действие сия вещь, которую вы, сударыня моя, внутренним словом справедливо именуете.
И потом, обращаясь к квартальным, прибавил:
— Дайте сим людям, за их усердие, по гривеннику!
— Рады стараться, ваше высокородие! — гаркнули в один голос полицейские и скорым шагом направились в кабак.
Таково было первое действие Грустилова после внезапного его обновления. Затем он отпра- вился к Аксиньюшке, так как без ее нравственной поддержки никакого успеха в дальнейшем ходе дела ожидать было невозможно.
Аксиньюшка жила на самом краю города, в какой-то землянке, которая скорее похожа была на кротовью нору, нежели на человеческое жилище. С ней же, в нравственном сожитии, находился и блаженный Парамоша. Сопровождаемый Пфейфершей, Грустилов ощупью спустился по темной ле- стнице и едва мог нащупать дверь. Зрелище, представившееся глазам его, было поразительное. На грязном голом полу валялись два полуобнаженные человеческие остова (это были сами блаженные,
уже успевшие возвратиться с богомолья), которые бормотали и выкрикивали какие-то бессвязные слова и в то же время вздрагивали, кривлялись и корчились, словно в лихорадке. Мутный свет про- ходил в нору сквозь единственное крошечное окошко, покрытое слоем пыли и паутины; на стенах слоилась сырость и плесень. Запах был до того отвратительный, что Грустилов в первую минуту сконфузился и зажал нос. Прозорливая старушка заметила это.
— Духи царские! духи райские! — запела она пронзительным голосом, — не надо ли кому ду- хов?
И сделала при этом такое движение, что Грустилов наверное поколебался бы, если б Пфейфер- ша не поддержала его.
— Спит душа твоя... спит глубоко! — сказала она строго, — а еще так недавно ты хвалился своей бодростью!
— Спит душенька на подушечке... спит душенька на перинушке... а боженька тук-тук! да по головке тук-тук! да по темечку тук-тук! — визжала блаженная, бросая в Грустилова щепками, зем- лею и сором.
Парамоша лаял по-собачьи и кричал по-петушиному.

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом