Главная страница
qrcode

М.Е.Салтыков-Щедрин - ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА. Михаил Евграфович Салтыков-ЩедринИстория одного городаМихаил Евграфович Салтыков-Щедрин


НазваниеМихаил Евграфович Салтыков-ЩедринИстория одного городаМихаил Евграфович Салтыков-Щедрин
АнкорМ.Е.Салтыков-Щедрин - ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА.pdf
Дата20.01.2018
Размер0.86 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаM_E_Saltykov-Schedrin_-_ISTORIYa_ODNOGO_GORODA.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#57234
страница5 из 20
Каталогgyva_istoriya

С этим файлом связано 2 файл(ов). Среди них: M_E_Saltykov-Schedrin_-_ISTORIYa_ODNOGO_GORODA.pdf, Istoriia_Ukrainy_ta_ukrainskykh_kozakiv.pdf.
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
лось общее судбище; всякий припоминал про своего ближнего всякое, даже такое, что тому и во сне не снилось, и так как судоговорение было краткословное, то в городе только и слышалось:
шлеп-шлеп-шлеп! К четырем часам пополудни загорелась съезжая изба; глуповцы кинулись туда и оцепенели, увидав, что приезжий из губернии чиновник сгорел весь без остатка. Опять началось судбище; стали доискиваться, от чьего воровства произошел пожар, и порешили, что пожар произве- ден сущим вором и бездельником пятым Ивашкой. Вздернули Ивашку на дыбу, требуя чистосердеч- ного во всем признания, но в эту самую минуту в пушкарской слободе загорелся тараканий малый заводец, и все шарахнулись туда, оставив пятого Ивашку висящим на дыбе. Зазвонили в набат, но пламя уже разлилось рекою и перепалило всех тараканов без остачи. Тогда поймали Матрен- ку-ноздрю и начали вежливенько топить ее в реке, требуя, чтоб она сказала, кто ее, сущую бездель- ницу и воровку, на воровство научил и кто в том деле ей пособлял? Но Матренка только пускала в воде пузыри, а сообщников и пособников не выдала никого.
Среди этой общей тревоги об шельме Анельке совсем позабыли. Видя, что дело ее не выгорело,
она, под шумок, снова переехала в свой заезжий дом, как будто за ней никаких пакостей и не води- лось, и паны Кшепшицюльский и Пшекшицюльский завели кондитерскую и ста- ли торговать в ней печатными пряниками. Оставалась одна толстопятая Дунька, но с нею совладать было решительно невозможно.
— А надо, братцы, изымать ее беспременно! — увещевал атаманов-молодцов Сила Терентьич
Пузанов.
— Да! поди сунься! ловкой! — отвечали молодцы.
Был, по возмущении, уже день шестый.
Тогда произошло зрелище умилительное и беспримерное. Глуповцы вдруг воспрянули духом и сами совершили скромный подвиг собственного спасения. Перебивши и перетопивши целую уйму народа, они основательно заключили, что теперь в Глупове крамольного греха не осталось ни на эс- только. Уцелели только благонамеренные. Поэтому всякий смотрел всякому смело в глаза, зная, что его невозможно попрекнуть ни Клемантинкой, ни Раидкой, ни Матренкой. Решили действовать еди- нодушно и прежде всего снестись с пригородами. Как и следовало ожидать, первый выступил на сцену неустрашимый штаб-офицер.
— Сограждане! — начал он взволнованным голосом, но так как речь его была секретная, то весьма естественно, что никто ее не слыхал.
Тем не менее, глуповцы прослезились и начали нудить помощника градоначальника, чтобы вновь принял бразды правления; но он, до поимки Дуньки, с твердостью от того отказался. Послы- шались в толпе вздохи; раздались восклицания: «Ах! согрешения наши великие!» — но помощ- ник градоначальника был непоколебим.
— Атаманы-молодцы! в ком еще крамола осталась — выходи! — гаркнул голос из толпы.
Толпа молчала.
— Все очистились? — допрашивал тот же голос.
— Все! все! — загудела толпа.
— Крестись, братцы!
Все перекрестились, объявлено было против Дуньки-толстопятой общее ополчение.
Пригороды между тем один за другим слали в Глупов самые утешительные отписки. Все еди- нодушно соглашались, что крамолу следует вырвать с корнем и для начала прежде всего очистить самих себя. Особенно трогательна была отписка пригорода Полоумнова. «Точию же, братие, сами себя прилежно испытуйте, — писали тамошние посадские люди, — да в сердцах ваших гнездо кра- мольное не свиваемо будет, а будете здравы, и пред лицом начальственным не злокозненны, но доб- ротщательны, достохвальны и прелюбезны». Когда читалась эта отписка, в толпе раздавались рыда- ния, а посадская жена Аксинья Гунявая, воспалившись ревностью великою, тут же высыпала из кошеля два двугривенных и положила основание капиталу, для поимки Дуньки предназначенному.
Но Дунька не сдавалась. Она укрепилась на большом клоповном заводе и, вооружившись пуш- кой, стреляла из нее как из ружья.
— Ишь, шельма! каки артикулы пушкой выделывает! — говорили глуповцы и не смели под- ступиться.
— Ах, съешь тя клопы! — восклицали другие.
Но и клопы были с нею как будто заодно. Она целыми тучами выпускала их против осаждаю- щих, которые в ужасе разбегались. Решили обороняться от них варом, и средство это как будто по- могло. Действительно, вылазки клопов прекратились, но подступиться к избе все-таки было невоз- можно, потому что клопы стояли там стена стеною, да и пушка продолжала действовать

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
смертоносно. Пытались было зажечь клоповный завод, но в действиях осаждающих было мало еди- номыслия, так как никто не хотел взять на себя обязанность руководить ими, — и попытка не уда- лась.
— Сдавайся, Дунька! не тронем! — кричали осаждающие, думая покорить ее льстивыми сло- вами.
Но Дунька отвечала невежеством.
Так шло дело до вечера. Когда наступила ночь, осаждающие, благоразумно отступив, оставили,
для всякого случая, у клоповного завода сторожевую цепь.
Оказалось, однако, что стратагема с варом осталась не без последствий. Не находя пищи за пределами укрепления и раздраженные запахом человеческого мяса, клопы устремились внутрь ис- кать удовлетворения своей кровожадности. В самую глухую полночь Глупов был потрясен неестест- венным воплем: то испускала дух толстопятая Дунька, изъеденная клопами. Тело ее, буквально представлявшее сплошную язву, нашли на другой день лежащим посреди избы, и около нее пушку и бесчисленные стада передавленных клопов. Прочие клопы, как бы устыдившись своего подвига, по- прятались в щелях.
Был, после начала возмущения, день седьмый. Глуповцы торжествовали. Но, несмотря на то что внутренние враги были побеждены и польская интрига посрамлена, атаманам-молодцам было как-то не по себе, так как о новом градоначальнике все еще не было ни слуху ни духу. Они слонялись по городу, словно отравленные мухи, и не смели ни за какое дело приняться, потому что не знали,
как-то понравятся ихние недавние затеи новому начальнику.
Наконец, в два часа пополудни седьмого дня он прибыл. Вновь назначенный, «сущий» градо- начальник был статский советник и кавалер Семен Константинович Двоекуров.
Он немедленно вышел на площадь к буянам и потребовал зачинщиков. Выдали Степку Горла- стого да Фильку Бесчастного.
Супруга нового начальника, Лукерья Терентьевна, милостиво на все стороны кланялась.
Так кончилось это бездельное и смеха достойное неистовство; кончилось и с тех пор не повто- рялось.
ИЗВЕСТИЕ О ДВОЕКУРОВЕ
Семен Константинович Двоекуров градоначальствовал в Глупове с 1762 по 1770 год. Подроб- ного описания его градоначальствования не найдено, но, судя по тому, что оно соответствовало первым и притом самым блестящим годам екатерининской эпохи, следует предполагать,
что для Глупова это было едва ли не лучшее время в его истории.
О личности Двоекурова «Глуповский Летописец» упоминает три раза: в первый раз в «краткой описи градоначальникам», во второй — в конце отчета о смутном времени, и в третий — при изло- жении истории глуповского либерализма (см. описание градоначальствова- ния Угрюм-Бурчеева). Из всех этих упоминовений явствует, что Двоекуров был человек передовой и смотрел на свои обязанности более нежели серьезно. Нельзя думать, чтобы «Летописец» добро- вольно допустил такой важный биографический пропуск в истории родного города; скорее должно предположить, что преемники Двоекурова с умыс- лом уничтожили его биографию, как представляющую свидетельство слишком явного либерализма и могущую послужить для исследователей нашей старины соблазнительным поводом к отыскиванию конституционализма даже там, где, в сущности, существует лишь принцип свобод- ного сечения. Догадку эту отчасти оправдывает то обстоятельство, что в глуповском архиве до сих пор существует листок, очевидно принадлежавший к полной биографии Двоекурова и до такой сте- пени перемаранный, что, несмотря на все усилия. издатель «Летописи» мог разобрать лишь следующее: «имея не малый рост... подавал твердую надежду, что... Но объят ужасом... не мог сего выполнить... Вспоминая, всю жизнь грустил...» И только. Что означают эти загадочные сло- ва? — С полной достоверностью отвечать на этот вопрос, разумеется, нельзя, но если позволительно допустить в столь важном предмете догадки, то можно предположить одно из двух: или что в Двое- курове, при немалом его росте (около трех аршин), предполагался какой-то особенный талант (на- пример, нравиться женщинам), которого он не оправдал, или что на него было возложено поручение,
которого он, сробев, не выполнил. И потом всю жизнь грустил.
Как бы то ни было, но деятельность Двоекурова в Глупове была несомненно плодотворна. Одно то, что он ввел медоварение и пивоварение и сделал обязательным употребление горчицы и лавро- вого листа, доказывает, что он был по прямой линии родоначальником

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
тех смелых новаторов, которые, спустя три четверти столетия, вели войны во имя картофеля. Но са- мое важное дело его градоначальствования — это, бесспорно, записка о необходимости учреждения в Глупове академии.
К счастию, эта записка уцелела вполне и дает возможность произнести просвещенной деятель- ности Двоекурова вполне правильный и беспристрастный приговор. Издатель позволяет себе думать,
что изложенные в этом документе мысли не только свидетельствуют, что в то отдаленное время уже встречались люди, обладавшие правильным взглядом на вещи, но могут даже и теперь служить ру- ководством при осуществлении подобного рода предприятий. Конечно, современные нам академии имеют несколько иной характер, нежели тот, который предполагал им дать Двоекуров, но так как сила не в названии, а в той сущности, которую преследует проект и которая есть не что иное, как
«рассмотрение наук», то очевидно, что, покуда царствует потребность в «рассмотрении», до тех пор и проект Двоекурова удержит за собой все значение воспитательного документа. Что назва- ния произвольны и весьма редко что-либо изменяют — это очень хорошо доказал один из преемни- ков Двоекурова, Бородавкин. Он тоже ходатайствовал об учреждении академии, и когда получил от- каз, то, без дальнейших размышлений, выстроил вместо нее съезжий дом. Название изменилось, но предположенная цель была достигнута — Бородавкин ничего больше и не желал. Да и кто же может сказать, долго ли просуществовала бы построенная Бородавкиным академия и какие принесла бы она плоды? Быть может, она оказалась бы выстроенною на песке; быть может, вместо «рассмотрения»
наук занялась бы насаждением таковых? Все это в высшей степени гадательно и неверно. А со съез- жим домом — дело верное: и выстроен он прочно, и из колеи «рассмотрения» не выбьется никуда.
Вот эту-то мысль и развивает Двоекуров в своем проекте с тою непререкаемою ясностью и по- следовательностью, которыми, к сожалению, не обладает ни один из современных нам прожектеров.
Конечно, он не был настолько решителен, как Бородавкин, то есть не выстроил съезжего дома вместо академии, но решительность, кажется, вообще не была в его нравах. Следует ли обвинять его за этот недостаток? или, напротив того, следует видеть в этом обстоятельстве тайную наклонность к кон- ституционализму? — разрешение этого вопроса предоставляется современным исследователям оте- чественной старины, которых издатель и отсылает к подлинному документу.
ГОЛОДНЫЙ ГОРОД
1776-й год наступил для Глупова при самых счастливых предзнаменованиях. Целых шесть лет сряду город не горел, не голодал, не испытывал ни повальных болезней, ни скотских падежей,
и граждане не без основания приписывали такое неслыханное в летописях благоденствие просто- те своего начальника, бригадира Петра Петровича Фердыщенка. И действительно, Фердыщенко был до того прост, что летописец считает нужным неоднократно и с особенною настойчивостью остано- виться на этом качестве, как на самом естественном объяснении того удовольствия, которое испы- тывали глуповцы во время бригадирского управления. Он ни во что не вмешивался, довольствовался умеренными данями, охотно захаживал в кабаки покалякать с целовальниками, по вечерам выходил в замасленном халате на крыльцо градоначальнического дома и играл с подчиненными в носки, ел жирную пищу, пил квас и любил уснащать свою речь ласкательным словом «братик-сударик».
— А ну, братик-сударик, ложись! — говорил он провинившемуся обывателю.
Или:
— А ведь корову-то, братик-сударик, у тебя продать надо! потому, братик-сударик, что недо- имка — это святое дело!
Понятно, что после затейливых действий маркиза де Санглота, который летал в городском саду по воздуху, мирное управление престарелого бригадира должно было показаться и «благоденствен- ным», и «удивления достойным». В первый раз свободно вздохнули глуповцы и поняли,
что жить «без утеснения» не в пример лучше, чем жить «с утеснением».
— Нужды нет, что он парадов не делает да с полками на нас не ходит, — говорили они, — зато мы при нем, батюшке, свет узрили! Теперича, вышел ты за ворота: хошь — на месте сиди; хошь
— куда хошь иди! А прежде, сколько одних порядков было — и не приведи Бог!
Но на седьмом году правления Фердышенку смутил бес. Этот добродушный и несколько ле- нивый правитель вдруг сделался деятелен и настойчив до крайности: скинул замасленный халат и стал ходить по городу в вицмундире. Начал требовать, чтоб обыватели по сторонам не зевали, а смотрели в оба, и к довершению всего устроил такую кутерьму, которая могла бы очень дурно для него кончиться, если б, в минуту крайнего раздражения глуповцев, их не осенила мысль: «А ну как,
братцы, нас за это не похвалят!»

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
Дело в том, что в это самое время, на выезде из города, в слободе Навозной, цвела красотой по- садская жена Алена Осипова. По-видимому, эта женщина представляла собой тип той сладкой рус- ской красавицы, при взгляде на которую человек не загорается страстью, но чувствует, что все его существо потихоньку тает. При среднем росте, она была полна, бела и румяна; имела большие серые глаза навыкате, не то бесстыжие, не то застенчивые, пухлые вишневые губы, густые, хорошо очер- ченные брови, темно-русую косу до пят и ходила по улице «серой утицей». Муж ее, Дмитрий Прокофьев, занимался ямщиной и был тоже под стать жене: молод, крепок, красив. Хо- дил он в плисовой поддевке и в поярковом грешневике, расцвеченном павьими перьями. И Дмитрий не чаял души в Аленке, и Аленка не чаяла души в Дмитрии. Частенько похаживали они в соседний кабак и, счастливые, распевали там вместе песни. Глуповцы же просто не могли нарадоваться на их согласную жизнь.
Долго ли, коротко ли так они жили, только в начале 1776 года в тот самый кабак, где они в свободное время благодушествовали, зашел бригадир. Зашел, выпил косушку, спросил целовальника,
много ли прибавляется пьяниц, но в это самое время увидел Аленку и почувствовал, что язык у него прилип к гортани. Однако при народе объявить о том посовестился, а вышел на улицу и поманил за собой Аленку.
— Хочешь, молодка, со мною в любви жить? — спросил бригадир.
— А на что мне тебя... гунявого? — отвечала Аленка, с наглостью смотря ему в глаза, — у меня свой муж хорош!
Только и было сказано между ними слов; но нехорошие это были слова. На другой же день бригадир прислал к Дмитрию Прокофьеву на постой двух инвалидов, наказав им при этом действо- вать «с утеснением». Сам же, надев вицмундир, пошел в ряды и, дабы постепенно приучить себя к строгости, с азартом кричал на торговцев:
— Кто ваш начальник? сказывайте! или, может быть, не я ваш начальник?
С своей стороны, Дмитрий Прокофьев, вместо того чтоб смириться да полегоньку бабу вразу- мить, стал говорить бездельные слова, а Аленка, вооружась ухватом, гнала инвалидов прочь и на всю улицу орала:
— Ай да бригадир! к мужней жене, словно клоп, на перину всползти хочет!
Понятно, как должен был огорчится бригадир, сведавши об таких похвальных словах. Но так как это было время либеральное и в публике ходили толки о пользе выборно- го начала, то распорядиться своею единоличною властью старик поопасился. Собравши излюблен- ных глуповцев, он вкратце изложил перед ними дело и потребовал немедленного наказания ослуш- ников.
— Вам, старички-братики, и книги в руки! — либерально прибавил он, — какое количество по душе назначите, я наперед согласен! Потому теперь у нас время такое: всякому свое, лишь бы по- ронцы были!
Излюбленные посоветовались, слегка погалдели и вынесли следующий ответ:
— Сколько есть на небе звезд, столько твоему благородию их, шельмов, и учить следовает!
Стал бригадир считать звезды («очень он был прост», повторяет по этому случаю архивари- ус-летописец), но на первой же сотне сбился и обратился за разъяснениями к денщику. Денщик от- вечал, что звезд на небе видимо-невидимо.
Должно думать, что бригадир остался доволен этим ответом, потому что когда Аленка с Мить- кой воротились, после экзекуции, домой, то шатались словно пьяные.
Однако Аленка и на этот раз не унялась или, как выражается летописец, «от бригадировых ше- лепов пользы для себя не вкусила». Напротив того, она как будто пуще остервенилась, что и доказала через неделю, когда бригадир опять пришел в кабак и опять поманил Аленку.
— Что, дурья порода, надумалась? — спросил он ее.
— Ишь тебя, старого пса, ущемило! Или мало на стыдобушку мою насмотрелся! — огрызну- лась Аленка.
— Ладно! — сказал бригадир.
Однако упорство старика заставило Аленку призадуматься. Воротившись после этого разговора домой, она некоторое время ни за какое дело взяться не могла, словно места себе не находила; потом подвалилась к Митьке и горько-горько заплакала.
— Видно, как-никак, а быть мне у бригадира в полюбовницах! — говорила она, обливаясь сле- зами.
— Только ты это сделай! да я тебя... и черепки-то твои поганые по ветру пущу! — задыхался
Митька, и в ярости полез уж было за вожжами на полати, но вдруг одумался, затрясся всем телом,

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
повалился на лавку и заревел.
Кричал он шибко, что мочи, а про что кричал, того разобрать было невозможно. Видно было только, что человек бунтует.
Узнал бригадир, что Митька затеял бунтовство, и вдвое против прежнего огорчился. Бунтов- щика заковали и увели на съезжую. Как полоумная, бросилась Аленка на бригадирский двор, но путного ничего выговорить не могла, а только рвала на себе сарафан и безобразно кричала:
— На, пес! жри! жри! жри!
К удивлению, бригадир не только не обиделся этими словами, но напротив того, еще ничего не видя, подарил Аленке вяземский пряник и банку помады. Увидев эти дары, Аленка как будто опе- шила; кричать — не кричала, а только потихоньку всхлипывала. Тогда бригадир прика- зал принести свой новый мундир, надел его и во всей красе показался Аленке. В это же время выбе- жала в дверь старая бригадирова экономка и начала Аленку усовещивать.
— Ну, чего ты, паскуда, жалеешь, подумай-ко! — говорила льстивая старуха, — ведь тебя бри- гадир-то в медовой соте купать станет.
— Митьку жалко! — отвечала Аленка, но таким нерешительным голосом, что было очевидно,
что она уже начинает помышлять о сдаче.
В ту же ночь в бригадировом доме случился пожар, который, к счастию, успели потушить в самом начале. Сгорел только архив, в котором временно откармливалась к праздникам свинья. На- турально, возникло подозрение в поджоге, и пало оно не на кого другого, а на Митьку. Узнали,
что Митька напоил на съезжей сторожей и ночью отлучился неведомо куда. Преступника изловили и стали допрашивать с пристрастием, но он, как отъявленный вор и злодей, от всего отпирался.
— Ничего я этого не знаю, — говорил он, — знаю только, что ты, старый пес, у меня жену уводом увел, и я тебе это, старому псу, прощаю... жри!
Тем не менее Митькиным словам не поверили, и так как казус был спешный, то и производство по нем велось с упрощением. Через месяц Митька уже был бит на площади кнутом и, по наложении клейм, отправлен в Сибирь, в числе прочих сущих воров и разбойников. Бригадир торжество- вал; Аленка потихоньку всхлипывала.
Однако ж глуповцам это дело не прошло даром. Как и водится, бригадирские грехи прежде всего отразились на них.
Все изменилось с этих пор в Глупове. Бригадир, в полном мундире, каждое утро бегал по лав- кам и все тащил, все тащил. Даже Аленка начала походя тащить и вдруг, ни с того ни с сего, ста- ла требовать, чтоб ее признавали не за ямщичиху, а за поповскую дочь.
Но этого мало: самая природа перестала быть благосклонною к глуповцам. «Новая сия Иеза- вель, — говорит об Аленке летописец, — навела на наш город сухость». С самого вешнего Николы, с той поры, как начала входить вода в межень, и вплоть до Ильина дня не выпало ни капли дождя.
Старожилы не могли запомнить ничего подобного и не без основания приписывали это явление бри- гадирскому грехопадению. Небо раскалилось и целым ливнем зноя обдавало все живущее; в воздухе замечалось словно дрожанье и пахло гарью; земля трескалась и сделалась тверда, как камень, так что ни сохой, ни даже заступом взять ее было невозможно; травы и всходы огородных овощей по- блекли; рожь отцвела и выколосилась необыкновенно рано, но была так редка, и зерно было такое тощее, что не чаяли собрать и семян; яровые совсем не взошли, и засеянные ими поля стояли черные,
словно смоль, удручая взоры обывателей безнадежной наготою; даже лебеды не родилось; скотина металась, мычала и ржала; не находя в поле пищи, она бежала в город и наполняла улицы. Людишки словно осунулись и ходили с понурыми головами; одни горшечники радовались ведру, но и те рас- каялись, как скоро убедились, что горшков много, а варева нет.
Однако глуповцы не отчаивались, потому что не могли еще обнять всей глубины ожидавшего их бедствия. Покуда оставался прошлогодний запас, многие, по легкомыслию, пили, ели и задавали банкеты, как будто и конца запасу не предвидится. Бригадир ходил в мундире по городу и стро- го-настрого приказывал, чтоб людей, имеющих «унылый вид», забирали на съезжую и представляли к нему. Дабы ободрить народ, он поручил откупщику устроить в загородной роще пикник и пустить фейерверк. Пикник сделали, фейерверк сожгли, «но хлеба через то людиш- кам не предоставили». Тогда бригадир призвал к себе «излюбленных» и велел им ободрять народ.
Стали «излюбленные» ходить по соседям и ни одного унывающего не пропустили, чтоб не утешить.
— Мы люди привышные! — говорили одни, — мы претерпеть могим. Ежели нас теперича всех в кучу сложить и с четырех концов запалить — мы и тогда противного слова не молвим!
— Это что говорить! — прибавляли другие, — нам терпеть можно! потому мы знаем, что у нас есть начальники!

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом