Главная страница
qrcode

М.Е.Салтыков-Щедрин - ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА. Михаил Евграфович Салтыков-ЩедринИстория одного городаМихаил Евграфович Салтыков-Щедрин


НазваниеМихаил Евграфович Салтыков-ЩедринИстория одного городаМихаил Евграфович Салтыков-Щедрин
АнкорМ.Е.Салтыков-Щедрин - ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА.pdf
Дата20.01.2018
Размер0.86 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаM_E_Saltykov-Schedrin_-_ISTORIYa_ODNOGO_GORODA.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#57234
страница7 из 20
Каталогgyva_istoriya

С этим файлом связано 2 файл(ов). Среди них: M_E_Saltykov-Schedrin_-_ISTORIYa_ODNOGO_GORODA.pdf, Istoriia_Ukrainy_ta_ukrainskykh_kozakiv.pdf.
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
что «покорить» ее можно. Об одеждах своих она не заботилась, как будто инстинктивно чувствовала,
что сила ее не в цветных сарафанах, а в той неистощимой струе молодого бесстыжества, которое не- удержимо прорывалось во всяком ее движении. Был у нее, по слухам, и муж, но так как она дома но- чевала редко, а все по клевушкам да по овинам, да и детей у нее не было, то в скором времени об этом муже совсем забыли, словно так и явилась она на свет Божий прямо бабой мирскою да бабой неродихою.
Но это-то, собственно, то есть совсем наглое забвение всяких околичностей, и привлекло
«злопыхательное» сердце привередливого старца. Сладостная, тающая бесстыжесть Аленки позабы- лась; потребовалось возбуждение более острое, более способное действовать на засыпающие чувства старика. «Испытали мы бабу сладкую, — сказал он себе, — теперь станем испытывать бабу строп- тивую». И, сказавши это, командировал в Стрелецкую слободу урядника, снабдив его, для порядка,
рассыльною книгой.
Урядник застал
Домашку вполпьяна,
за огородами, около амбарушки, окруженную толпою стрельчат. Услышав требование явиться, она как бы изумилась, но так как, в сущности, ей было все равно, «кто ни поп — тот батька»,
то после минутного колебания она начала приподниматься, чтоб последовать за посланным. Но тут возмутились стрельчата и отняли у урядника бабу.
— Больно лаком стал! — кричала они, — давно ли Аленку у Митьки со двора свел, а теперь,
поди-кось, уж у опчества бабу отнять вздумал!
Конечно, бригадиру следовало бы на сей раз посовеститься; но его словно бес обуял. Как ужа- ленный бегал он по городу и кричал криком.
Не пошли ему впрок ни уроки прошлого, ни упреки собственной совести, явственно предупреждавшей распалив- шегося старца, что не ему придется расплачиваться за свои грехи, а все тем же ни в чем не повин- ным глуповцам. Как ни отбивались стрельчата, как ни отговаривалась сама Домашка, что она «про- тив опчества идти не смеет», но сила, по обыкновению, взяла верх. Два раза стегал бригадир заупрямившуюся бабенку, два раза она довольно стойко вытерпела незаслуженное наказание,
но когда принялись в третий раз, то не выдержала...
Тогда выступили вперед пушкари и стали донимать стрельцов насмешками за то, что не сумели свою бабу от бригадировых шелепов отстоять. «Глупые были пушкари, — поясняет летописец, —
того не могли понять, что, посмеиваясь над стрельцами, сами над собой посмеиваются». Но стрель- цам было не до того, чтобы объяснять действия пушкарей глупостью или иною причиной. Как люди,
чувствующие кровную обиду и не могущие отомстить прямому ее виновнику, они срывали свою обиду на тех, которые напоминали им о ней. Начались драки, бесчинства и увечья; ходили друг про- тив дружки и в одиночку и стена на стену, и всего больше страдал от этой ненависти город, который очутился как раз посередке между враждующими лагерями. Но бригадир уже ничего не слушал и ни на что не обращал внимания. Он забрался с Домашкой на вышку градоначальнического дома и пер- вый день своего торжества ознаменовал тем, что мертвецки напился пьян с новой жертвой своего сластолюбия...
И вот новое ужасное бедствие не замедлило постигнуть город...
Пожар начался 7-го июля, накануне праздника Казанской Божией матери.
До первых чисел июля все шло самым лучшим образом. Перепадали дожди, и притом такие тихие, теплые и благовременные, что все растущее с неимоверною быстротой поднималось в росте,
наливалось и зрело, словно волшебством двинутое из недр земли. Но потом началась жара и сухмень, что также было весьма благоприятно, потому что наступала рабочая пора. Граждане ра- довались, надеялись на обильный урожай и спешили с работами.
Шестого числа утром вышел на площадь юродивый Архипушко, стал середь торга и начал раз- дувать по ветру своей пестрядинной рубашкой.
— Горю! горю! — кричал блаженный.
Старики, гуторившие кругом, примолкли, собрались около блаженненького и спросили:
— Где, батюшко?
Но прозорливец бормотал что-то нескладное.
— Стрела бежит, огнем палит, смрадом-дымом душит. Увидите меч огненный, услышите голос архангельский... горю!
Больше ничего от него не могли добиться, потому что, выговоривши свою нескладицу, юро- дивый тотчас же скрылся (точно сквозь землю пропал), а задержать блаженного никто не посмел.
Тем не меньше старики задумались.
— Про «стрелу» помянул! — говорили они, покачивая головами на Стрелецкую слободу.

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
Но этим дело не ограничилось. Не прошло часа, как на той же площади появилась юродивая
Анисьюшка. Она несла в руках крошечный узелок и, севши посередь базара, начала ковырять паль- цем ямку. И ее обступили старики.
— Что ты, Анисьюшка, делаешь? на что ямку копаешь? — спрашивали они.
— Добро хороню! — отвечала блаженная, оглядывая вопрошавших с бессмысленною улыбкой,
которая с самого дня рождения словно застыла у ней на лице.
— Пошто же ты хоронишь его? чай, и так от тебя, Божьей старушки, никто не покорыствуется?
Но блаженная бормотала:
— Добро хороню... восемь ленточек... восемь тряпочек... восемь платочков шелковыих... восемь золотыих запоночков... восемь сережек яхонтовенькиих... восемь перстеньков изумрудныих... вось- меро бус янтарныих... восьмеро ниток бурмицкиих... девятая — лента алая... хи-хи! — засмеялась она своим тихим, младенческим смехом.
— Господи! что такое будет! — шептали испуганные старики.
Обернулись, ан бригадир, весь пьяный, смотрит на них из окна и лыка не вяжет, а Домаш- ка-стрельчиха угольком фигуры у него на лице рисует.
— Вот-то пса несытого нелегкая принесла! — чуть-чуть было не сказали глуповцы, но брига- дир словно понял их мысль и не своим голосом закричал:
— Опять за бунты принялись! не прочухались!
С тяжелою думой разбрелись глуповцы по своим домам, и не было слышно в тот день на ули- цах ни смеху, ни песен, ни говору.
На другой день, с утра, погода чуть-чуть закуражилась; но так как работа была спешная (зачи- налось жнитво), то все отправились в поле. Работа, однако ж, шла вяло. Оттого ли, что дело было перед праздником, или оттого, что всех томило какое-то смутное предчувствие, но люди двигались словно сонные. Так продолжалось до пяти часов, когда народ начал расходиться по домам, чтоб принарядиться и отправиться ко всенощной. В исходе седьмого в церквах заблаговестили, и улицы наполнились пестрыми толпами народа. На небе было всего одно облачко, но ветер креп- чал и еще более усиливал общие предчувствия. Не успели отзвонить третий звон, как небо заволокло сплошь и раздался такой оглушительный раскат грома, что все молящиеся вздрогнули; за первым ударом последовал второй, третий; затем послышался где-то, не очень близко, набат. Народ разом схлынул из всех церквей. У выходов люди теснились, давили друг друга, в особенности женщины,
которые заранее причитали по своим животам и пожиткам. Горела Пушкарская слобода, и от нее,
навстречу толпе, неслась целая стена песку и пыли.
Хотя был всего девятый час в начале, но небо до такой степени закрылось тучами, что на ули- цах сделалось совершенно темно. Сверху черная, безграничная бездна, прорезываемая молниями;
кругом воздух, наполненный крутящимися атомами пыли, — все это представляло неизобразимый хаос, на грозном фоне которого выступал не менее грозный силуэт пожара. Видно было, как вдали копошатся люди, и казалось, что они бессознательно толкутся на одном месте, а не мечутся в тоске и отчаянье. Видно было, как кружатся в воздухе оторванные вихрем от крыш клочки зажженной со- ломы, и казалось, что перед глазами совершается какое-то фантастическое зрелище, а не горчайшее из злодеяний, которыми так обильны бессознательные силы природы. Постепенно одно за другим занимались деревянные строения и словно таяли. В одном месте пожар уже в полном раз- гаре; все строение обнял огонь, и с каждой минутой размеры его уменьшаются, и силуэт принимает какие-то узорчатые формы, которые вытачивает и выгрызает страшная стихия. Но вот в стороне блеснула еще светлая точка, потом ее закрыл густой дым, и через мгновение из клубов его вынырнул огненный язык; потом язык опять исчез, опять вынырнул — и взял силу. Новая точка, еще точка...
сперва черная, потом ярко-оранжевая; образуется целая связь светящихся точек, и затем — настоя- щее море, в котором утопают все отдельные подробности, которое крутится в берегах своею собст- венною силою, которое издает свой собственный треск, гул и свист. Не скажешь, что тут горит, что плачет, что страдает; тут все горит, все плачет, все страдает... Даже стонов отдельных не слышно.
Люди стонали только в первую минуту, когда без памяти бежали к месту пожара. Припомина- лось тут все, что когда-нибудь было дорого; все заветное, пригретое, приголубленное, все, что помо- гало примиряться с жизнью и нести ее бремя. Человек так свыкся с этими извечными идолами своей души, так долго возлагал на них лучшие свои упования, что мысль о возможности потерять их нико- гда отчетливо не представлялась уму. И вот настала минута, когда эта мысль является не как отвле- ченный призрак, не как плод испуганного воображения, а как голая действительность, про- тив которой не может быть и возражений. При первом столкновении с этой действительностью человек не может вытерпеть боли, которою она поражает его; он стонет, простирает руки, жалуется,

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
клянет, но в то же время еще надеется, что злодейство, быть может, пройдет мимо. Но когда он убе- дился, что злодеяние уже совершилось, то чувства его внезапно стихают, и одна только жажда во- дворяется в сердце его — это жажда безмолвия. Человек приходит к собственному жилищу, видит,
что оно насквозь засветилось, что из всех пазов выпалзывают тоненькие огненные змейки,
и начинает сознавать, что вот это и есть тот самый конец всего, о котором ему когда-то смутно гре- зилось и ожидание которого, незаметно для него самого, проходит через всю его жизнь. Что остается тут делать? что можно еще предпринять? Можно только сказать себе, что прошлое кончилось и что предстоит начать нечто новое, нечто такое, от чего охотно бы оборонился, но чего невозможно избыть, потому что оно придет само собою и назовется завтрашним днем.
— Все ли вы тут? — раздается в толпе женский голос, — один, другой... Николка-то где?
— Я, мамонька, здеся, — отвечал боязливый лепет ребенка, притаившегося сзади около сара- фана матери.
— Где Матренка? — слышится в другом месте, — ведь Матренка-то в избе осталась!
На этот призыв выходит из толпы парень и с разбега бросается в пламя. Проходит одна томи- тельная минута, другая. Обрушиваются балки одна за другой, трещит потолок. Наконец парень по- казывается среди облаков дыма; шапка и полушубок на нем затлелись, в руках ничего нет. Слышит- ся вопль: «Матренка! Матренка! где ты?» — потом следуют утешения, сопровождаемые предположениями, что, вероятно, Матренка с испуга убежала на огород...
Вдруг в стороне из глубины пустого сарая раздается нечеловеческий вопль, заставляющий даже эту, совсем обеспамятевшую толпу перекреститься и вскрикнуть: «спаси, Господи!» Весь или почти весь народ устремляется по направлению этого крика. Сарай только что загорелся, но подступиться к нему уже нет возможности. Огонь охватил плетеные стены, обвил каждую отдельную хворостинку, и в одну минуту сделал из темной, дымившейся массы рдеющий, ярко-прозрачный костер. Видно бы- ло, как внутри метался и бегал человек, как он рвал на себе рубашку, царапал ногтями грудь, как он вдруг останавливался и весь вытягивался, словно вдыхал. Видно было, как брызгали на него искры,
словно обливали, как занялись на нем волосы, как он сначала тушил их, потом вдруг закружился на одном месте...
— Батюшки! да ведь это Архипушко! — разглядели люди.
Действительно, это был он. Среди рдеющего кругом хвороста темная, полудикая фигура его казалась просветлевшею. Людям виделся не тот нечистоплотный, блуждающий мутными глазами
Архипушко, каким его обыкновенно видали, не Архипушко, преданный предсмертным корчам и, подобно всякому другому смертному, бессильно борющийся против неизбежной гибели, а словно какой-то энтузиаст, изнемогающий под бременем переполнившего его восторга.
— Отворь ворота, Архипушко! отворь, батюшко! — кричали издали люди, жалеючи.
Но Архипушко не слыхал и продолжал кружиться и кричать. Очевидно было, что у него уже начинало занимать дыхание. Наконец столбы, поддерживавшие соломенную крышу, подгорели. Це- лое облако пламени и дыми разом рухнуло на землю, прикрыло человека и закрутилось. Рдеющая точка на время опять превратилась в темную; все инстинктивно перекрестились...
Не успели пушкари опамятоваться от этого зрелища, как их ужаснуло новое: загудели на со- борной колокольне колокола, и вдруг самый большой из них грохнулся вниз. Бросились и туда, но тут увидели, что вся слобода уже в пламени, и начали помышлять о собственном спасении. Тол- па, оставшаяся без крова, пропитания и одежды, повалила в город, но и там встретилась с общим смятением. Хотя очевидно было, что пламя взяло все, что могло взять, но горожанам, наблюдавшим за пожаром по ту сторону речки, казалось, что пожар все рос и зарево больше и больше рдело.
Весь воздух был наполнен какою-то светящеюся массою, в которой, отдельными точками, кружились и вихрились головни и горящие пуки соломы. «Куда-то они полетят? На ком обрушатся?» — спра- шивали себя оцепенелые горожане.
Этот вопрос произвел всеобщую панику; всяк бросился к своему двору спасать имущество.
Улицы запрудились возами и пешеходами, нагруженными и навьюченными домашним скарбом. То- ропливо, но без особенного шума двигалась эта вереница по направлению к выгону и, отойдя от го- рода на безопасное расстояние, начала улаживаться. В эту минуту полил долго желанный дождь и растворил на выгоне легко уступающий чернозем.
Между тем пушкари остановились на городской площади и решились дожидаться тут до свету.
Многие присели на землю и дали волю слезам. Какой-то начетчик запел: на реках вавилонских и, за- плакав, не мог кончить; кто-то произнес имя стрельчихи Домашки, но отклика ниоткуда не последовало. О бригадире все словно позабыли, хотя некоторые и уверяли, что видели, как он слонялся с единственной пожарной трубой и порывался отстоять попов дом. Поп был тут же, вместе

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
со всеми, и роптал.
— Беззаконновахом! — говорил он.
— Ты бы, батька, побольше Богу молился, да поменьше с попадьей проклажался! — в упор по- следовал ответ, и затем разговор по этому предмету больше не возобновлялся.
К свету пожар, действительно, стал утихать, отчасти потому, что гореть было нечему, отчасти потому, что пошел проливной дождь. Пушкари побрели обратно на пожарище и увидели кучи пепла и обуглившиеся бревна, под которыми тлелся огонь. Достали откуда-то крючьев, привезли из города трубу и начали, не торопясь, растаскивать уцелевший материал и тушить остатки огня. Всякий рылся около своего дома и чего-то искал; многие в самом деле доискивались и крестились. Сгоревших лю- дей оказалось с десяток, в том числе двое взрослых; Матренку же, о которой накануне был разговор,
нашли спящею на огороде между гряд. Мало-помалу день принял свой обычный, рабочий вид.
Убытки редко кем высчитывались; всякий старался прежде всего определить себе не то, что он поте- рял, а то, что у него есть. У кого осталось нетронутым подполье, и по этому поводу выражалась ра- дость, что уцелел квас и вчерашний каравай хлеба; у кого каким-то чудом пожар обошел клевушок, в котором была заперта буренушка.
— Ай да буренушка! умница! — хвалили кругом.
Начал и город понемногу возвращаться в свои логовища из вынужденного лагеря; но не надол- го. Около полдня, у Ильи Пророка, что на болоте, опять забили в набат. Загорелся сарай той самой
«Козы», у которой в предыдущем рассказе летописец познакомил нас с приказным Боголеповым.
Полагают, что Боголепов, в пьяном виде, курил табаку и заронил искру в сенную труху; но так как он сам при этом случае сгорел, то догадка эта настоящим образом в известность не приведе- на. В сущности, пожар был не весьма значителен и мог бы быть остановлен довольно лег- ко, но граждане до того были измучены и потрясены происшествиями вчерашней бессонной ночи,
что достаточно было слова: «пожар!», чтоб произвести между ними новую общую панику. Все опять бросились к домам, тащили оттуда кто что мог и побежали на выгон. А пожар между тем разрастался и разрастался.
Не станем описывать дальнейших перипетий этого бедствия, тем более что они вполне схожи с теми, которые уже приведены нами выше. Скажем только, что два дня горел город, и в это время без остатка сгорели две слободы: Болотная и Негодница, названная так потому, что там жили солдатки,
промышлявшие зазорным ремеслом. Только на третий день, когда огонь уже начал подбираться к собору и к рядам, глуповцы несколько очувствовались. Подстрекаемые крамольными стрельцами,
они выступили из лагеря, явились толпой к градоначальническому дому и поманили оттуда Ферды- щенку.
— Долго ли нам гореть будет? — спросили они его, когда он, после некоторых колебаний,
появился на крыльце.
Но лукавый бригадир только вертел хвостом и говорил, что ему с Богом спорить не приходит- ся.
— Мы не про то говорим, чтоб тебе с Богом спорить, — настаивали глуповцы, — куда тебе,
гунявому, на Бога лезти! а ты вот что скажи: за чьи бесчинства мы, сироты, теперича помирать должны?
Тогда бригадир вдруг засовестился. Загорелось сердце его стыдом великим, и стоял он перед глуповцами и точил слезы. («И все те его слезы были крокодиловы», — предваряет летописец собы- тия.)
— Мало ты нас в прошлом году истязал? Мало нас от твоей глупости да от твоих шелепов смерть приняло? — продолжали глуповцы, видя, что бригадир винится. — Одумайся, старче! Оставь свою дурость!
Тогда бригадир встал перед миром на колени и начал каяться. («И было то покаяние его аспи- дово», — опять предваряет события летописец.)
— Простите меня, ради Христа, атаманы-молодцы! — говорил он, кланяясь миру в ноги, — ос- тавляю я мою дурость на веки вечные, и сам вам тое мою дурость с рук на руки сдам! только не на- ругайтесь вы над нею, ради Христа, а проводите честь честью к стрельцам в слободу!
И, сказав это, вывел Домашку к толпе. Увидели глуповцы разбитную стрельчиху и животами охнули. Стояла она перед ними, та же немытая, нечесаная, как прежде была: стояла, и хмельная улыбка бродила по лицу ее. И стала им эта Домашка так люба, так люба, что и сказать невозможно.
— Здорово живешь, Домаха! — гаркнули в один голос граждане.
— Здравствуйте! Ослобонять пришли? — отвечала Домашка.
— Охотой идешь в опчество?

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом