Главная страница
qrcode

М.Е.Салтыков-Щедрин - ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА. Михаил Евграфович Салтыков-ЩедринИстория одного городаМихаил Евграфович Салтыков-Щедрин


НазваниеМихаил Евграфович Салтыков-ЩедринИстория одного городаМихаил Евграфович Салтыков-Щедрин
АнкорМ.Е.Салтыков-Щедрин - ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА.pdf
Дата20.01.2018
Размер0.86 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаM_E_Saltykov-Schedrin_-_ISTORIYa_ODNOGO_GORODA.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#57234
страница9 из 20
Каталогgyva_istoriya

С этим файлом связано 2 файл(ов). Среди них: M_E_Saltykov-Schedrin_-_ISTORIYa_ODNOGO_GORODA.pdf, Istoriia_Ukrainy_ta_ukrainskykh_kozakiv.pdf.
Показать все связанные файлы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
развели у себя довольно обширные горчичные плантации для удовлетворения требованиям внешней торговли. «И процвела оная весь, яко крин сельный, посылая сей горький продукт в отдаленнейшие места державы Российской и получая взамен оного драгоценные металлы и меха».
Но в 1770 году Двоекуров умер, и два градоначальника, последовавшие за ним, не только не поддержали его преобразований, но даже, так сказать, загадили их. И что всего замечательнее, глу- повцы явились неблагодарными. Они нимало не печалились упразднению начальственной цивили- зации и даже как будто радовались. Горчицу перестали есть вовсе, а плантации перепахали, засадили капустою и засеяли горохом. Одним словом, произошло то, что всегда случается, когда просвещение слишком рано приходит к народам младенческим и в гражданском смысле незре- лым. Даже летописец не без иронии упоминает об этом обстоятельстве: «Много лет выводил он
(Двоекуров) хитроумное сие здание, а о том не догадался, что строит на песце». Но летописец, оче- видно, и в свою очередь, забывает, что в том-то собственно и заключается замысловатость человече- ских действий, чтобы сегодня одно здание на «песце» строить, а завтра, когда оно рухнет, зачинать новое здание на том же «песце» воздвигать.
Таким образом, оказывалось, что Бородавкин поспел как раз кстати, чтобы спасти погибавшую цивилизацию. Страсть строить на «песце» была доведена в нем почти до исступления. Дни и ночи он все выдумывал, что бы такое выстроить, чтобы оно вдруг, по выстройке, грохнулось и наполнило вселенную пылью и мусором. И так думал, и этак, но настоящим манером додуматься все-таки не мог. Наконец, за недостатком оригинальных мыслей, остановился на том, что буквально по- шел по стопам своего знаменитого предшественника.
— Руки у меня связаны, — горько жаловался он глуповцам, — а то узнали бы вы у меня, где раки зимуют!
Тут же кстати он доведался, что глуповцы, по упущению, совсем отстали от употребления гор- чицы, а потому на первый раз ограничился тем, что объявил это употребление обязательным; в нака- зание же за ослушание прибавил еще прованское масло. И в то же время положил в сердце сво- ем: дотоле не класть оружия, доколе в городе останется хоть один недоумевающий.
Но глуповцы тоже были себе на уме. Энергии действия они с большою находчивостью проти- вопоставили энергию бездействия.
— Что хошь с нами делай! — говорили одни, — хошь — на куски режь; хошь — с кашей ешь, а мы не согласны!
— С нас, брат, не что возьмешь! — говорили другие, — мы не то что прочие, которые телом обросли! нас, брат, и уколупнуть негде!
И упорно стояли при этом на коленях.
Очевидно, что когда эти две энергии встречаются, то из этого всегда происходит нечто весьма любопытное. Нет бунта, но и покорности настоящей нет. Есть что-то среднее, чему мы видали при- меры при крепостном праве. Бывало, попадется барыне таракан в супе, призовет она повара и велит того таракана съесть. Возьмет повар таракана в рот, видимым образом жует его, а глотать не глотает.
Точно так же было и с глуповцами: жевали они довольно, а глотать не глотали.
— Сломлю я эту энергию! — говорил Бородавкин и медленно, без торопливости, обдумывал план свой.
А глуповцы стояли на коленах и ждали. Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленах не могли. Господи! чего они не передумали в это время! Думают: станут они теперь есть горчицу, —
как бы на будущее время еще какую ни на есть мерзость есть не заставили; не станут — как бы шелепов не пришлось отведать. Казалось, что колени в этом случае представляют средний путь,
который может умиротворить и ту и другую стороны.
И вдруг затрубила труба, и забил барабан. Бородавкин, застегнутый на все пуговицы и полный отваги, выехал на белом коне. За ним следовал пушечный и ружейный снаряд. Глуповцы думали, что градоначальник едет покорять Византию, а вышло, что он замыслил покорить их самих...
Так начался тот замечательный ряд событий, который описывает летописец под общим наиме- нованием «войн за просвещение».
Первая война «за просвещение» имела, как уже сказано выше, поводом горчицу, и началась в
1780 году, то есть почти вслед за прибытием Бородавкина в Глупов.
Тем не менее Бородавкин сразу палить не решился; он был слишком педант, чтобы впасть в столь явную административную ошибку. Он начал действовать постепенно, и с этой целью пред- варительно созвал глуповцев и стал их заманивать. В речи, сказанной по этому поводу, он доволь- но подробно развил перед обывателями вопрос о подспорьях вообще, и о горчице как о подспорье в

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
особенности; но оттого ли, что в словах его было более личной веры в правоту защищаемо- го дела, нежели действительной убедительности, или оттого, что он, по обычаю своему, не говорил, а кричал, — как бы то ни было, результат его убеждений был таков, что глуповцы испугались и опять всем обществом пали на колени.
«Было чего испугаться глуповцам, — говорит по этому случаю летописец, — стоит перед ними человек роста невеликого, из себя не дородный, слов не говорит, а только криком кричит».
— Поняли, старички? — обратился он к обеспамятевшим обывателям.
Толпа низко кланялась и безмолвствовала. Натурально, это его пуще взорвало.
— Что я... на смерть, что ли, вас веду... ммерррзавцы!
Но едва раздался из уст его новый раскат, как глуповцы стремительно повскакали с коленей и разбежались во все стороны.
— Раззорю! — закричал он им вдогонку.
Весь этот день Бородавкин скорбел. Молча расхаживал он по залам градоначальнического дома и только изредка тихо произносил: «Подлецы!»
Более всего заботила его Стрелецкая слобода, которая и при предшественниках его отличалась самым непреоборимым упорством. Стрельцы довели энергию бездействия почти до утонченности.
Они не только не являлись на сходки по приглашениям Бородавкина, но, завидев его приближение,
куда-то исчезали, словно сквозь землю проваливались. Некого было убеждать, не у кого было ни о чем спросить. Слышалось, что кто-то где-то дрожит, но где дрожит и как дрожит — разыскать не- возможно.
Между тем не могло быть сомнения, что в Стрелецкой слободе заключается источник всего зла.
Самые безотрадные слухи доходили до Бородавкина об этом крамольничьем гнезде. Явился пропо- ведник, который перелагал фамилию «Бородавкин» на цифры и доказывал, что ежели выпустить бу- кву р, то выйдет 666, то есть князь тьмы. Ходили по рукам полемические сочинения, в которых объ- яснялось, что горчица есть былие, выросшее из тела девки-блудницы, прозванной за свое распутство горькою, — оттого-де и пошла в мир «горчица». Даже сочинены были стихи, в которых автор доби- рался до градоначальниковой родительницы и очень неодобрительно отзывался о ее поведении.
Внимая этим песнопениям и толкованиям, стрельцы доходили почти до восторженного состояния.
Схватившись под руки, они бродили вереницей по улице и, дабы навсегда изгнать из среды своей дух робости, во все горло орали.
Бородавкин чувствовал, как сердце его, капля по капле, переполняется горечью. Он не ел, не пил, а только произносил сквернословия, как бы питая ими свою бодрость. Мысль о горчице казалась до того простою и ясною, что неприятие ее нельзя было истолковать ничем иным, кроме злонамеренности. Сознание это было тем мучительнее, чем больше должен был упот- реблять Бородавкин усилий, чтобы обуздывать порывы страстной натуры своей.
— Руки у меня связаны! — повторял он, задумчиво покусывая темный ус свой, — а то бы я по- казал вам, где раки зимуют!
Но он не без основания думал, что натуральный исход всякой коллизии есть все-таки сечение, и это сознание подкрепляло его. В ожидании этого исхода он занимался делами и писал втихомолку устав о «неcтеснении градоначальников законами». Первый и единственный параграф этого устава гласил так: «Ежели чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя. И тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя в действии облегчит».
Однако ж покуда устав еще утвержден не был, а следовательно, и от стеснений уклониться бы- ло невозможно. Через месяц Бородавкин вновь созвал обывателей и вновь закричал. Но едва успел он произнести два первых слога своего приветствия («об оных, стыда ради, умалчиваю», отговаривается летописец), как глуповцы опять рассыпались, не успев даже встать на колени. Тогда только Боро- давкин решился пустить в ход настоящую цивилизацию.
Ранним утром выступил он в поход и дал делу такой вид, как будто совершает простой военный променад. Утро было ясное, свежее, чуть-чуть морозное (дело происходило в половине сентября).
Солнце играло на касках и ружьях солдат; крыши домов и улиц были подернуты легким слоем инея;
везде топились печи, и из окон каждого дома виднелось веселое пламя.
Хотя главною целью похода была Стрелецкая слобода, но Бородавкин хитрил. Он не пошел ни прямо, ни направо, ни налево, а стал маневрировать. Глуповцы высыпали из домов на улицу и гром- кими одобрениями поощряли эволюции искусного вождя.
— Слава те, господи! кажется, забыл про горчицу! — говорили они, снимая шапки и набожно крестясь на колокольню.
А Бородавкин все маневрировал да маневрировал и около полден достиг до слободы Негодни-

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
цы, где сделал привал. Тут всем участвующим в походе роздали по чарке водки и приказали петь песни, а ввечеру взяли в плен одну мещанскую девицу, отлучившуюся слишком далеко от ворот сво- его дома.
На другой день, проснувшись рано, стали отыскивать «языка». Делали все это серьезно, не моргнув. Привели какого-то еврея и хотели сначала повесить его, но потом вспомнили, что он совсем не для того требовался, и простили. Еврей, положив руку под стегно, свидетельствовал, что надо ид- ти сначала на слободу Навозную, а потом кружить по полю до тех пор, пока не явится урочище, на- зываемое «Дунькиным оврагом». Оттуда же, миновав три поверки, идти куда глаза глядят.
Так Бородавкин и сделал. Но не успели люди пройти и четверти версты, как почувствовали, что заблудились. Ни земли, ни воды, ни неба — ничего не было видно. Потребовал Бородавкин к себе вероломного жида, чтоб повесить, но его уж и след простыл (впоследствии оказалось, что он бежал в
Петербург, где в это время успел получить концессию на железную дорогу). Плутали таким образом среди белого дня довольно продолжительное время, и сделалось с людьми словно затмение, потому что Навозная слобода стояла въяве у всех на глазах, а никто ее не видал. Наконец спустились на землю действительные сумерки, и кто-то крикнул: грабят! Закричал какой-то солдатик спьяна, а лю- ди замешались и, думая, что идут стрельцы, стали биться. Бились крепко всю ночь, бились не глядя, а как попало. Много тут было раненых, много и убиенных. Только когда уж совсем рассвело, увидели,
что бьются свои с своими же и что сцена этого недоразумения происходит у самой околицы Навоз- ной слободы. Положили: убиенных похоронив, заложить на месте битвы монумент, а самый день, в который она происходила, почтить наименованием «слепорода» и в воспоминание об нем учре- дить ежегодное празднество с свистопляскою.
На третий день сделали привал в слободе Навозной; но тут, наученные опытом, уже потребо- вали заложников. Затем, переловив обывательских кур, устроили поминки по убиенным. Странно показалось слобожанам это последнее обстоятельство, что вот человек игру играет, а в то же время и кур ловит; но так как Бородавкин секрета своего не разглашал, то подумали, что так сле- дует «по игре», и успокоились.
Но когда Бородавкин, после поминовения, приказал солдатикам вытоптать прилегавшее к сло- боде озимое поле, тогда обыватели призадумались.
— Ужли, братцы, всамделе такая игра есть? — говорили они промеж себя, но так тихо, что да- же Бородавкин, зорко следивший за направлением умов, и тот ничего не расслышал.
На четвертый день, ни свет ни заря, отправились к «Дунькину оврагу», боясь опоздать, потому что переход предстоял длинный и утомительный. Долго шли, и дорогой беспрестанно спрашивали у заложников: скоро ли? Велико было всеобщее изумление, когда вдруг, посреди чистого поля, ама- наты крикнули: здеся! И было, впрочем, чему изумиться: кругом не было никакого признака поселе- нья; далеко-далеко раскинулось голое место, и только вдали углублялся глубокий провал, в который,
по преданию, скатилась некогда пушкарская девица Дунька, спешившая, в нетрезвом виде, на лю- бовное свидание.
— Где ж слобода? — спрашивал Бородавкин у аманатов.
— Нету здесь слободы! — ответствовали аманаты, — была слобода, везде прежде слободы бы- ли, да солдаты все уничтожили!
Но словам этим не поверили и решили: сечь аманатов до тех пор, пока не укажут, где слобода.
Но странное дело! чем больше секли, тем слабее становилась уверенность отыскать желанную сло- боду! Это было до того неожиданно, что Бородавкин растерзал на себе мундир и, подняв руку к небесам, погрозил пальцем и сказал:
— Я вас!
Положение было неловкое; наступила темень, сделалось холодно и сыро, и в поле показались волки. Бородавкин ощутил припадок благоразумия и издал приказ: всю ночь не спать и дрожать.
На пятый день отправились обратно в Навозную слободу и по дороге вытоптали другое озимое поле. Шли целый день и только к вечеру, утомленные и проголодавшиеся, достигли слободы. Но там уже никого не застали. Жители, издали завидев приближающееся войско, разбежались, угнали весь скот и окопались в неприступной позиции. Пришлось брать с бою эту позицию, но так как порох был не настоящий, то, как ни палили, никакого вреда, кроме нестерпимого смрада, сделать не могли.
На шестой день Бородавкин хотел было продолжать бомбардировку, но уже заметил измену.
Аманатов ночью выпустили и многих настоящих солдат уволили вчистую и заменили оловянными солдатиками. Когда он стал спрашивать, на каком основании освободили заложни- ков, ему сослались на какой-то регламент, в котором будто бы сказано: «Аманата сечь, а будет ко- торый уж высечен, и такого более суток отнюдь не держать, а выпущать домой на излечение». Во-

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
История одного города
лею-неволей Бородавкин должен был согласиться, что поступлено правильно, но тут же вспомнил про свой проект «о нестеснении градоначальников законами» и горько заплакал.
— А это что? — спросил он, указывая на оловянных солдатиков.
— Для легости, ваше благородие! — отвечали ему, — провианту не просит, а маршировку и он исполнять может!
Пришлось согласиться и с этим. Заперся Бородавкин в избе и начал держать сам с собою воен- ный совет. Хотелось ему наказать «навозных» за их наглость, но, с другой стороны, припоминалась осада Трои, которая длилась целых десять лет, несмотря на то, что в числе осаждавших были Ахил- лес и Агамемнон. Не лишения страшили его, не тоска о разлуке с милой супругой печалила, а то, что в течение этих десяти лет может быть замечено его отсутствие из Глупова, и притом без особенной для него выгоды. Вспомнился ему по этому поводу урок из истории, слышанный в детстве, и сильно его взволновал. «Несмотря на добродушие Менелая, — говорил учитель истории, — никогда спар- танцы не были столь счастливы, как во время осады Трои; ибо хотя многие бумаги остава- лись неподписанными, но зато многие же спины пребыли невыстеганными, и второе лишение с лихвою вознаградило за первое»...
К довершению всего, полились затяжные осенние дожди, угрожая испортить пути сообщения и прекратить подвоз продовольствия.
— И на кой черт я не пошел прямо на стрельцов! — с горечью восклицал Бородавкин, глядя из окна на увеличивавшиеся с минуты на минуту лужи, — в полчаса был бы уж там!
В первый раз он понял, что многоумие в некоторых случаях равносильно недоумию, и резуль- татом этого сознания было решение: бить отбой, а из оловянных солдатиков образовать благона- дежный резерв.
На седьмой день выступили чуть свет, но так как ночью дорогу размыло, то люди шли с тру- дом, а орудия вязли в расступившемся черноземе. Предстояло атаковать на пути гору Свистуху; ско- мандовали: в атаку! — передние ряды отважно бросились вперед, но оловянные солдатики за ними не последовали. И так как на лицах их, «ради поспешения», черты были нанесены лишь в виде абри- са и притом в большом беспорядке, то издали казалось, что солдатики иронически улыбаются. А от иронии до крамолы — один шаг.
— Трусы! — процедил сквозь зубы Бородавкин, но явно сказать это затруднился и вынужден был отступить от горы с уроном.
Пошли в обход, но здесь наткнулись на болото, которого никто не подозревал. Посмотрел Бо- родавкин на геометрический план выгона — везде все пашня, да по мокрому месту покос, да кустар- нику мелкого часть, да камню часть, а болота нет, да и полно.
— Нет тут болота! врете вы, подлецы! марш! — скомандовал Бородавкин и встал на кочку,
чтоб ближе наблюсти за переправой.
Полезли люди в трясину и сразу потопили всю артиллерию. Однако сами кое-как выкарабка- лись, выпачкавшись сильно в грязи. Выпачкался и Бородавкин, но ему было уж не до того. Взглянул он на погибшую артиллерию и, увидев, что пушки, до половины погруженные, стоят, обратив жерла к небу и как бы угрожая последнему расстрелянием, начал тужить и скорбеть.
— Сколько лет копил, берег, холил, — роптал он, — что я теперь делать буду! как без пушек буду править!
Войско было окончательно деморализировано. Когда вылезли из трясины, перед глазами опять открылась обширная равнина и опять без всякого признака жилья. По местам валялись человеческие кости и возвышались груды кирпича; все это свидетельствовало, что в свое время здесь существовала довольно сильная и своеобразная цивилизация (впоследствии оказалось, что цивилизацию эту, при- няв в нетрезвом виде за бунт, уничтожил бывший градоначальник Урус-Кугуш-Кильдибаев), но с той поры прошло много лет, и ни один градоначальник не позаботился о восстановлении ее. По полю пробегали какие-то странные тени; до слуха долетали таинственные звуки. Происходило что-то вол- шебное, вроде того, что изображается в 3-м акте «Руслана и Людмилы», когда на сцену вбегает ис- пуганный
Фарлаф. Хотя
Бородавкин был храбрее
Фарлафа, но и он не мог не содрогнуться при мысли, что вот-вот навстречу выйдет злобная Наина...
Только на осьмой день, около полден измученная команда увидела стрелецкие высоты и радо- стно затрубила в рога. Бородавкин вспомнил, что великий князь Святослав Игоревич, прежде нежели побеждать врагов, всегда посылал сказать: иду на вы! — и, руководствуясь этим приме- ром, командировал своего ординарца к стрельцам с таким же приветствием.
На другой день, едва позолотило солнце верхи соломенных крыш, как уже войско, предводи- тельствуемое Бородавкиным, вступало в слободу. Но там никого не было, кроме заштатного попа,

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

перейти в каталог файлов


связь с админом