Главная страница
qrcode

Николаева. Идентичность Ивана IV.... Николаева И. Ю. Идентичность Ивана IV в свете специфики историко-психологического опыта ранних лет жизни царя


Скачать 119.5 Kb.
НазваниеНиколаева И. Ю. Идентичность Ивана IV в свете специфики историко-психологического опыта ранних лет жизни царя
Дата13.10.2020
Размер119.5 Kb.
Формат файлаdoc
Имя файлаНиколаева. Идентичность Ивана IV....doc
ТипДокументы
#159758
Каталог


Николаева И. Ю. Идентичность Ивана IV в свете специфики историко-психологического опыта ранних лет жизни царя // Она же. Полидисциплинарный синтез и верификация в истории. – Томск, 2010. С. 172–187.


Отец Ивана IV – великий князь Василий III – скончался в 1533 г., когда Ивану было 3 года, через 5 лет умерла и его мать – Елена Глинская. Раннее сиротство и развернувшаяся между наиболее влиятельными представителями боярской элиты борьба за власть оказали решающее воздействие на формирование психики будущего царя. . Внешне может показаться, что эта черта характера Ивана слабо вяжется с его образом, запечатленным в сохранившихся источниках. И тем не менее историк оказался как нельзя бо­лее на верном пути, предположив наличие данной черты и пояснив ее происхождение. Современная психоаналитическая литература дает веские основания выявить закономерность бессознательных психических переживаний мальчика, которые не могли не повлечь за собой формирования на базисном уровне неосознаваемого чувства недоверия к миру и неуверенности в себе, которая, заметим, как правило, порождает повышенную невротичность формирующейся личности ребенка и соответствующие защитные реакции.

3
.


6.

7.


В приведенном выше рассказе уже взрослого царя имеется фрагмент, который также может быть проинтерпретирован психоаналитически. Восьми- или девятилетний Иван вместе с братом Юрием играют в свои детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский, «седя на лавке, лохтем опершися на отца нашего постелю, ногу положа на стул».

Следует оговориться, что 8. страх имети». .

Приведенная интерпретация материала, связанного с формированием личностного психологического комплекса царя, органично коррелирует с тем, как характеризует данный комплекс черт авторитарной личности Э. Фромм. Напомним, что ей свойственна определенная садо-мазохистская составляющая структуры характера (которая, как можно заметить, будет постоянно давать о себе знать на всех поворотах судьбы Ивана IV). 12 .
Подобного рода поведение, естественно, не было нормой тогдашнего пусть более жестокого и менее цивилизованного, чем нынешнее, но имевшего определенные этические стандарты рус­ского общества XVI в. Конечно, «безчинства» Ивана оказались возможными в условиях культурно-психологической деформации сознания людей, прежде всего правящей элиты, произошедшей в условиях жесткой борьбы за власть в условиях еще достаточно примитивного общества. Исследователи неоднократно отмечали, что именно в это время чрезвычайно девальвировалась цена чело­веческой жизни.
Встречал ли молодой царь ограничения на этом пути? В определенном смысле да. Не связывая пока культурный запрет с какой-либо знаковой фигурой, напомним, что сама традиция должна была в идеале выступать ограничителем асоциальных проявлений человеческой природы и поведения. Причем основным регулятором нормы, как правило, выступали те или иные христианские табу и ценности, нарушение которых, по понятиям человека той эпохи, жестко наказыва­лось13. То же самое касалось и иных религиозных максим и образов, которые их олицетворяли.


14, как «Домострой». «Любя сына своего, учащай ему раны, да последи о нем возвеселившевся, казни сына своего измлада и порадуешься о нем в мужестве... И не даж ему власти в юности, но сокруши ему ребра»15. 16.

17.
Однако, как уже отмечалось, описанный комплекс нуждается в уточнении. Сам Фромм разделял два варианта проявления авторитарного характера. 19. Добавим, что и в формах, которые могут являться неадекватными по своей силе и стилистике рационально несораз­мерной реакции на ситуацию, Фромм не расшифровывает причин возобладания той или иной тенденции. Теории установки и невротической личности Хорни позволяют восполнить эту методологическую лакуну с помощью своего концептуального аппарата.
20.

Заметим, что реакция, достаточно схожая с механизмами работы сознания людей той эпохи, к какому бы этнокультурному сообществу они ни принадлежали.
21. О том, что именно таковой была эмоциональная реакция великого князя22, свидетельствует и «Летописец Никольский», в котором сообщается, что государь «удивися и ужасаеся»23.
Б.Н. Флоря отмечает и другое сообщение летописца –
Последнее утверждение аргументируется как самой исторической фактурой последующих событий, так и концептуальным знанием, наработанным в психологии и уточненным применительно к конкретному историческому времени. Неоспорим факт сближения Ивана IV в этот период с его будущим наставником и духовником Сильвестром25. Сам Иван в Первом послании Курбскому писал, что «спасения ради души своея» он стал повиноваться своему новому духовному пастырю. Характер этого наставничества можно со всей очевидностью уловить, полагаясь не только на отдельные реплики современников (Курбский писал, что Сильвестр явился к царю «за-клинающе его страшным Божиим именем». Иерей использовал «кусательные словесы нападающие... и порицающие», дабы крепкой уздой удерживать «невоздержание, и преизлишнюю похоть, и ярость»26), но и на общую стилистику текстов Сильвестра, отражающих авторитарную структуру его сознания. Достаточно обратиться к уже цитировавшимся страницам «Домостроя»: «Аще со-твориши се, – писал Сильвестр, – искорениши злое се беззаконие прелюбодеяние, содомский грех и любовник отлучиши, без труда спасешися»27.



Именно этот период правления Ивана IV был периодом наиболее интенсивной реформаторской деятельности нового его окружения, вошедшего в историческую литературу под названием «Избранная Рада». Вопрос о том, кто являлся автором этих реформ, вызвал немало споров в исторической литературе. Не вступая в дискуссию по этому вопросу, достаточно бесперспективную с точки зрения четкой определенности авторства тех или иных реформ, имеет смысл подчеркнуть, что неясность в определении их характера, равно как и споры по поводу их направленности, лишний раз свидетельствуют о том, что реформы, во многом изменившие и характер государственных институтов, и отношения их с сословиями, были сложным явлением, отражавшим всю противоречивость социальной ситуации в России того времени. Несмотря на эту оговорку, автор данных строк считает возможным утверждать, что наметившийся рост городских, посадских слоев, связанных с ремесленно-торговой деятельностью, внес существенно важную интонацию в реформирование, благодаря которому создавались условия для инноваций уже не традиционно феодального, но иного образца. Да, конечно, реформа системы управления, прежде всего, повлекла за собой резкое увеличение размеров Боярской думы. Да, конечно, Судебник 1550 г. нанес серьезный удар по свободе крестьян. Однако не следует забывать, что эти же реформы дали необходимые гарантии безопасности посадскому и отчасти сельскому населению, создав в ходе «земской реформы» суд выборных земских старост (отобрав соответствующие права от наместников и волостетелей). Не следует забывать, что именно в середине века была законодательно оформлена такая важная правовая привилегия посадских людей, как торгово-ремесленная монополия, распространявшаяся на территорию определенного города. Стоит вспомнить и о закрепленном за духовенством праве на ту независимость от государственной власти, которой добилось католическое священство Запада еще в XII в. Словом, при всей противоречивости реформы говорили об одном – шел процесс дальнейшего оформления сословных корпораций как социальных общностей, способных отстаивать свои интересы. Процесс, хоть и отстающий во времени и отличный по стилистике, но во многом напоминающий те формы, в которых развивалась западноевропейская миросистема на пути Перехода от традиционности к новоевропейской социальности.

Ключевский В.О. Сочинения. М., 1987. Т. 2. С. 176-177, 180. Несогласие Р.Г. Скрынникова с позицией В.О. Ключевского нуждается в дополнительном комментарии. Руслан Григорьевич оспаривает мысль о влиянии детского ощущения заброшенности и одиночества малолетнего царя на формирование взрослой идентичности Ивана. Он строит свою аргументацию, как представляется, на буквальном понимании и интерпретации слов источника. Им выступает переписка князя Василия и Елены Глинской. Когда Василию случалось по­Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1983. С. 6.) Однако подобного рода внимание могло иметь источником мотивы «внешнего» по отношению к внутреннему миру ребенка характера – они могли определяться
заботой о продолжении княжеского рода, чувствами долженствования, которые свойственны авторитарной структуре характера личности. Учитывая Коллман Н.Ш. Проблема женской чести в Московской Руси ХУ-ХУП вв. // Социальная история. Ежегодник. 1998/1999. М., 1999. С. 214–215). Конечно, это стремление имело и свою эмоциональную коннотацию – авторитарная личность в процессе защиты обиженного родственника невольно психологически идентифицировалась с ним, что не могло не менять границ интимной внутренней близости. Безусловно, эти идентификации прирастали и на базе иного опыта общения. И тем не менее порог доверительной интимности отношений близких в семье в эту эпоху был значительно снижен по сравнению с сегодняшним. Отчасти это и было психологической почвой для воспроизводства самой структуры авторитарного характера в Средневековье, где отношения строились на долженствовании, безоговорочности авторитета старшего в роде, семье и других сопутствующих им чертам. Об отношениях Елены Глинской к сыну прямых свидетельств в источниках нет. Однако косвенным свидетельством качества материнской заботы и ласки является факт отсутствия упоминаний о ней, что контрастирует с той информацией, которая позволяет судить о значимости образа царской мамки Аграфены Челядниной для малолетнего Ивана. Кроме того, Скрынников оставляет за рамками своей интерпретации факт раннего сиротства малолетнего царя.

Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2002. СП.



Первое послание Курбскому // Памятники литературы Древней Руси (далее – ГГЛДР). Вторая половина XVI века (Вып. 8). М., 1986. С. 33.

И.Н.) Шуйским летописец замечает, что в то время в Москве произошел мятеж и «государя в страховании учиниша». Царь Иван велел сделать к тексту летописи дополнения, которые значительно уточняли картину переворота. Мальчика разбудили «не по времени» – за 3 часа до света – и «петь у крестов» заставили». Далее Руслан Григорьевич заключает: «Ребенок, видно, не подозревал, что на его глазах происходит переворот. В письме к Курбскому он не вспомнил о мнимом (выделено мною. - И.Н.) страховании ни разу. Как видно, царь попросту забыл сцену, будто бы испугавшую его на всю жизнь». (См.: Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1983. С. 6.) Отсутствие в переписке с Курбским прямой отсылки к испытанному чувству страха вряд ли можно рассматривать как веский довод в защиту позиции историка. Помимо таких косвенных свидетельств пережитого «страхования», как зафиксированное памятью вынужденное «пение у крестов» до света, дополнения к Синодальному списку Никоновской летописи содержат и другие. В них говорится, в частности, о том, что «бояре пришли ...с шумом», митрополита «с неподобными речьми и с великим срамом поношаста его и мало не убиша» (Цит. по: Флоря Б.Н. Иван Грозный. С. 14). Все эти события, их психологическая атмосфера не могли не вызвать соответствующей эмоциональной реакции царя. Другое дело, что малолетний Иван вряд ли осознавал их как возможный государственный переворот, здесь Р.Г. Скрынников, безусловно, прав. Но это нисколько не умаляет значения данных событий для формирования психических особенностей личности взрослого царя.

Хорни К. Невротическая личность нашего времени. Самоанализ. М., 1993. С. 31-34.

Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2002. С. 15.

Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990. С. 142.


о великом князе Московском / УПЛДР. Вторая половина XVI века (Вып. 8). М., 1986. С. 222.

Гуревич А.Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников. М., 1989. С. 97.

Брагина Л.М. Социально-этические взгляды итальянских гуманистов (II пол. XV в.). М., 1983. Глава II; Ревякина Н.В. Гуманистическое воспитание в Италии ХГУ-ХУ вв. Иваново, 1993.

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 10: XVI век. СПб., 2000. С. 132-134.

(См.: Демоз Л.

Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. М., 1991.

Фромм Э.

Фромм Э. .Психоанализ и этика. С. 117.

ПСРЛ. Т. ХШ, ч. 2. С. 455.

Емченко Е.Б. Стоглав. Исследование и текст. М., 2000. С. 247.

Послания Ивана Грозного. М.; Л., 1951. С. 523.

Памятники средневековой русской литературы. М., 1978. Т. 4,34. С. 621.

Флоря Б.Н. Иван Грозный. М, 2002. С. 24.

Зимин А.А. Реформы Ивана Грозного. М., 1960.С. 319; Кобрин В.Б. Иван Грозный. М., 1990. С. 32-35; Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2003. С. 77-78.

Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века (Вып. 8). М., 1986. С. 89.

Голохвастов Д.П., Леонид. Благовещенский иерей Сильвестр и его писа­ния. – Чтения в обществе истории и древностей российских при Московском университете (Далее ЧОИДР). 1874. Кн. 1, отд. I. С. 82.


Максим Грек. Сочинения. Т.П. Казань, 1860. С. 360.

перейти в каталог файлов


связь с админом