Главная страница
qrcode

Открытие колбасы карри


НазваниеОткрытие колбасы карри
АнкорTimm Otkrytie-kolbasy karri-.182235.RTF
Дата02.02.2017
Формат файлаrtf
Имя файлаTimm_Otkrytie-kolbasy-karri-_182235.rtf
ТипДокументы
#27609
страница1 из 17
Каталогezhkinkot

С этим файлом связано 65 файл(ов). Среди них: Gospodin_Malossen.epub, Denjgi_uspeh_i_Vi.epub и ещё 55 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

prose_contemporary

Уве Тимм

Открытие колбасы «карри»

Герой книги навещает в доме престарелых старую слепую фрау Брюкер, пытаясь выяснить, на самом ли деле она открыла секрет приготовления колбасы «карри». И та рассказывает историю, начавшуюся много лет назад, в апреле 1945 года, когда она, сорокалетняя Лена Брюкер, спрятала в своей квартире молодого дезертира Бремера — и влюбилась в него. Германия капитулировала, но Лена не хочет отпускать своего возлюбленного. Она каждый день выдумывает истории о новых победах вермахта и кормит его овощным супом, поит желудевым кофе, как это было в военное время. Так продолжается до тех пор, пока Бремер не решается на побег.

На русском языке издается впервые.1.0 — создание fb2 — (shum29)

Уве Тимм

Открытие колбасы «карри»

Хансу Тимму

(1899–1958)

Минуло уже добрых двенадцать лет, как я в последний раз ел колбасу «карри» у ларька фрау Брюкер. Ее закусочная находилась в портовом квартале Гамбурга на Гросноймаркт — грязной, мощенной булыжником, подвластной всем ветрам площади. На ней приютились несколько деревьев с взлохмаченными кронами, один писсуар и три торговые палатки — место встречи бомжей, тут же рядом распивавших из пластиковых канистр красное алжирское вино. С запада ее ограждает серо-зеленый застекленный фасад здания какого-то страхового агентства, позади него — церковь Святого Михаила, после полудня ее купол отбрасывает на площадь густую тень. Во время войны этот квартал сильно пострадал от бомбежек. Уцелело всего лишь несколько улиц, на одной из них жила моя тетя, к которой, ребенком, я часто бегал, правда тайком. Запретил отец. Маленькая Москва, так называли эту местность. Рыбацкое поселение тоже было неподалеку.

Спустя годы, наезжая в Гамбург, я всякий раз отправлялся в этот квартал, бродил по его улицам, проходил мимо дома моей тети, которая уже много лет как умерла, чтобы под конец — и это было единственной причиной моих прогулок — поесть колбасы «карри» у прилавка ларька фрау Брюкер.

— Привет, — говорила фрау Брюкер так, словно я был здесь только вчера. — Как всегда — одну?

Она принималась возиться с огромной чугунной сковородой. Время от времени шквалистый ветер забрасывал в лавку мелкий спорый дождь, несмотря на козырек навеса: узкий кусок брезента в серо-зеленых маскировочных пятнах, к тому же дырявый, отчего поверх него пришлось натянуть еще и полиэтиленовую пленку.

— Мои дела тут совсем плохи, — говорила фрау Брюкер, вытаскивая ситечком картошку фри из кипящего масла, она рассказывала о том, кто за последнее время переехал из квартала, кто умер. Всех этих людей, имена которых мне ничего не говорили, либо разбивал паралич, либо они страдали от опоясывающего лишая или избыточного сахара в крови, а то и вовсе покоились на местном Ольсдорфском кладбище. Фрау Брюкер по-прежнему обитала в том же доме, в котором некогда жила и моя тетя. — Вот, погляди! — И она вытягивала руки, медленно поворачивая ладони. Суставы пальцев походили на толстые узелки. — Это подагра. Глаза тоже сдают. Все, на будущий год, — уверяла она, и это повторялось в каждый мой приезд, — закрываю свой ларек, окончательно. — Она брала деревянные щипцы и выуживала из банки огурец собственной засолки. — Ты их очень любил, с самого детства. — Огурец я всегда получал бесплатно. — И как только ты можешь жить в этом Мюнхене?

— Там тоже есть ларьки с едой.

После этого она умолкала ненадолго. Потому что потом, и это тоже являлось частью нашего ритуала, говорила:

— Да-а? Там и колбаса «карри» есть?

— Нет, во всяком случае, не такая вкусная.

— Ишь ты, — усмехалась она и на глазок трусила на горячую сковороду порошок карри, затем нарезала ломтиками телячью колбасу, кромсала как придется белую колбасу и добавляла туда еще и сладкой горчицы. — Теперь уж наверняка продерет. — Она демонстративно передергивалась: «Бр-р-р», плюхала на сковороду кетчуп, все легонько перемешивала, посыпала черным перцем и осторожно перекладывала куски колбасы на бумажную тарелку. — Это настоящая, чем-то напоминает вкус ветра. Поверь мне. Жгучему ветру нужны жгучие приправы.

Ее ларек со снедью действительно стоял на углу площади на самом юру. В том месте, где полиэтиленовая пленка крепилась к стойке, образовалась дыра, и резкие порывы ветра то и дело опрокидывали один из пластмассовых столов в виде рожка для мороженого. За такими рекламными столиками с плоским изображением на них мороженого можно было есть также тефтели и эту, как я уже говорил, единственную в своем роде колбасу «карри».

— Я окончательно прикрываю свою лавочку, решено.

Она говорила так всякий раз, и я был уверен, что в следующем году снова увижу ее. Однако год спустя ее ларек бесследно исчез.

Я перестал заглядывать в этот квартал, можно сказать, даже думать забыл о фрау Брюкер и вспоминал о ней лишь временами, оказавшись в Берлине, Касселе или где-нибудь еще у ларька с горячей едой, а также всякий раз, когда среди знатоков заходил спор о том, где и когда впервые появился рецепт приготовления колбасы «карри». Большинство, нет, практически все ратовали за Берлин конца пятидесятых. Я же отдавал пальму первенства исключительно Гамбургу, и именно фрау Брюкер, отстаивая более раннюю дату ее авторства.

Это большинство вообще сомневалось, что существует некий рецепт колбасы «карри». Да еще придуманный вполне конкретным лицом. Разве он не имеет ту же историю, что мифы, сказки, легенды, предания, над созданием которых трудился не один человек, а многие? Разве существует изобретатель тефтелей? Такие блюда, скорее, достижение целого коллектива. Они пробивали себе дорогу в жизнь постепенно, в соответствии с материальным достатком, как, к примеру, это, вероятно, получилось с тефтелями: оставались куски хлеба и немного мяса, однако надо было хоть как-то набить желудок, вот и пришлось прибегнуть к некоторым ухищрениям и попробовать использовать оба продукта разом, смешав вместе хлеб и мясо. До этого могли додуматься многие, примерно в одно и то же время, в разных местах, что доказывают разные названия: «мясной кругляш», «фрикаделька», «мясная палочка», «заячье ушко», «мясная лепешка».

— Вполне возможно, — говорил я, — но с колбасой «карри» дело обстоит совсем иначе, уже одно название свидетельствует об этом, оно соединяет что-то очень далекое с самым близким, знакомым, карри — с колбасой. Авторство этого соединения, равноценного открытию, принадлежит фрау Брюкер, а приходится оно примерно на середину сороковых годов.

Моя память хранит одно воспоминание: я сижу на кухне у своей тети, в квартире на Брюдерштрассе, и в этой темной кухне, стены которой почти до середины выкрашены масляной краской цвета слоновой кости, сидит и фрау Брюкер, что живет в том же доме на последнем этаже, под самой крышей. Она рассказывает о спекулянтах, грузчиках, моряках, о мелких воришках и ворах, о проститутках и сутенерах, которые приходят к ее ларьку. Вот это были истории! И все всамделишные, непридуманные. Фрау Брюкер утверждала, что причиной тому ее колбаса «карри», она развязывает языки и обостряет чувства.

Так отложилось в моей памяти, и я начал наводить справки. Я расспрашивал о ней родных и знакомых. Фрау Брюкер? Кое-кто еще хорошо помнил ее. И ларек с горячей едой, принадлежавший ей. Но она ли придумала эту колбасу «карри»? И как? Этого никто не мог мне сказать.

Даже моя мать, которая обычно помнила всякую ерунду вплоть до самых мельчайших подробностей, ничего не знала об изобретении рецепта колбасы «карри». Вот над желудевым кофе фрау Брюкер долго колдовала, тогда и такого-то практически не было. Как только она открыла после войны свой ларек, то стала продавать в нем горячий желудевый кофе. Моя мать еще помнила его рецепт: надо собрать желуди, высушить их в духовке, очистить от кожуры, измельчить и поджарить. После этого добавить к желудям обыкновенный суррогатный кофе. Получался терпкий кофейный напиток. Кто долго пил такой кофе, тот, как утверждала мать, постепенно терял вкус. Желудевый кофе дубил язык. Поэтому в голодную зиму 1947 года таким любителям желудевого кофе хлеб с опилками казался на вкус не хуже, чем хлеб из лучшей пшеничной муки.

Потом еще эта известная всем история с ее мужем. Фрау Брюкер была замужем? Да. Но однажды она выставила его за дверь.

Почему?

Этого мать не могла мне сказать.

На другое утро я поехал на Брюдерштрассе. Дом тем временем отремонтировали. Как я и предполагал, фамилия фрау Брюкер на доске с кнопками звонков не значилась. Истертые деревянные ступени лестницы заменены на новые, обитые по краю латунными полосками, свет на лестничной клетке горел ярко и не гас до тех пор, пока я не добрался до верхнего этажа. Раньше его хватало всего на тридцать шесть ступенек. Детьми мы соревновались, кто за это время сумеет добраться до самого последнего этажа, где жила фрау Брюкер.

Я шел по улицам квартала, узким, без единого деревца. Прежде здесь жили рабочие порта и верфи. Дома постепенно отреставрировали и, поскольку центр города совсем недалеко, переоборудовали старые квартиры в роскошные апартаменты. На месте прежних молочных, галантерейных лавок и бакалейных магазинов открылись бутики, салоны красоты и художественные галереи.

Остался лишь маленький магазинчик бумажных товаров господина Цверга. В небольшой витрине среди покрытых пылью сигарет, сигарок и коробок с сигарами обращал на себя внимание мужской манекен в тропическом шлеме, с длинной трубкой в руке.

Я спросил господина Цверга, жива ли еще госпожа Брюкер, и если да, то где она.

— А что вы хотите? — недоверчиво осведомился он. — Магазин уже сдан.

Чтобы доказать, что знаю его с давних пор, я рассказал ему историю о том, как однажды — это произошло году в 1948-м — он залез на дерево: то было единственное в округе дерево, чудом уцелевшее во время ночных бомбежек, а после войны — от рук жителей, спиливавших все, что горело. Это был ильм. На него, спасаясь от собак, запрыгнула кошка. Она взбиралась все выше и выше, пока не очутилась так высоко, что не смогла слезть оттуда. Кошка просидела там всю ночь и до полудня следующего дня, когда вслед за животным, сопровождаемый любопытными взглядами многочисленных зевак, на дерево полез господин Цверг, за плечами которого был опыт службы в инженерных войсках. Но кошка, испугавшись его, забралась еще выше и скрылась в густой кроне ильма, и тут неожиданно выяснилось, что вскарабкавшийся на самый верх господин Цверг тоже не может спуститься на землю. Пришлось вызывать пожарную команду, которая с помощью лестницы освободила обоих, господина Цверга и кошку, из древесного плена. Он молча выслушал мой рассказ. Затем повернулся, вытащил из левой глазницы искусственный глаз и протер его носовым платком.

— Было время, — только и сказал он. Затем водворил глаз на место и высморкался. — Да, — признался он, — я был потрясен, когда оказался так высоко, не смог правильно оценить расстояние до земли.

Он был последним из прежних жильцов дома. Два месяца тому назад новый хозяин известил его о повышении арендной платы за жилье. Эта сумма оказалась для господина Цверга непосильной.

— Я бы поработал еще, хотя в будущем году мне стукнет восемьдесят. Как-нибудь перебьюсь. Пенсия? Есть, конечно. С голоду с ней не помрешь, но и не проживешь. Теперь здесь откроют какую-то винотеку. Поначалу я было решил, что это будет вроде музыкального салона. Фрау Брюкер? Нет, давно съехала. Наверняка ее уже нет в живых.

Но все-таки я повстречал ее. Она сидела у окна и вязала. Сквозь штору в комнату проникал мягкий солнечный свет. Пахло масляной краской, мастикой для пола и старостью. Внизу, при входе, по обе стороны длинного коридора сидело много старых женщин и лишь несколько мужчин, на всех были войлочные домашние тапки, на руках ортопедические манжеты, и все смотрели на меня, словно давно ожидали моего приезда. Комната двести сорок три, так сказал внизу портье. Я ходил в адресный стол, там мне и дали ее адрес. Городской дом престарелых в Харбурге.

Я не узнал ее. Когда я видел фрау Брюкер в прошлый раз, ее волосы уже были седыми, а теперь они стали еще и тонкими, нос, казалось, вырос, и подбородок тоже. Некогда сияющая голубизна глаз теперь подернута млечным цветом. А вот на пальцах рук не было прежних узловатых утолщений.

Она утверждала, что хорошо помнит меня.

— Ты приходил еще мальчиком в гости и сидел у Хильды на кухне. Потом бывал иногда у моего ларька.

Тут она попросила разрешения потрогать мое лицо. Отложила в сторону вязанье. Я почувствовал, как ее руки легонько касаются моей головы, будто ищут что-то. Нежные, мягкие ладони.

— Подагра у меня прошла, зато теперь я совсем ничего не вижу. Как будто со мной заключили полюбовное соглашение. А у тебя больше нет бороды и волосы не такие длинные. — Она глядела не совсем на меня — чуть выше и немного в сторону, будто за моей спиной стоял кто-то другой. — Недавно приходил тут один, хотел всучить мне какой-то журнал. Я ничего не покупаю.

Едва я заговорил, она тут же перевела взгляд, так что теперь смотрела мне прямо в глаза.

— Я лишь хотел кое о чем спросить вас. Прав ли я, считая, будто после войны вы придумали рецепт колбасы «карри»?

— Колбаса «карри»? Нет, — сказала она. — У меня был только ларек с горячей едой.

На какой-то миг мне даже подумалось, что лучше бы я вовсе не приходил к ней и ни о чем ее не спрашивал. Мог бы и сам сочинить историю, которая соединила бы две вещи: вкус и мое детство. Теперь, после этого визита, я с таким же успехом могу что-нибудь измыслить.

Она засмеялась, словно увидела мою беспомощность, скорее даже разочарование, которое я не сумел скрыть.

— Да, — произнесла она наконец, — ты прав, но здесь в это никто не верит. Они только смеялись, когда я рассказывала им об этом. Сказали, что я рехнулась. Теперь я очень редко спускаюсь вниз. Да, это я придумала рецепт колбасы «карри».

— Но как?

— Это долгая история, — сказала она. — На нее уйдет уймища времени.

— У меня оно есть.

— Может быть, в следующий раз, — сказала она, — ты прихватишь с собой кусочек торта? А я сварю кофе.

Семь раз я ездил в Харбург, семь вечеров вдыхал запах мастики, лизола и застарелого жира, семь раз помогал ей скрасить постепенно переходящее в поздние вечера послеполуденное время. Она говорила мне «ты». Я обращался к ней на «вы», по старой привычке.

— Вот так живешь себе, не ожидаешь ничего, — говорила она, — а потом вдруг раз — и ничегошеньки не видишь.

Семь раз я приносил по торту, семь раз по здоровому тяжелому куску «Принца-регента», «Сахарного», «Мандаринов со сливками», «Сливочного сыра», семь раз приветливый служащий по имени Хуго приносил ей розовые пилюли от повышенного давления, семь раз я набирался терпения, смотрел, как она вяжет, слушал равномерное постукивание вязальных спиц. На моих глазах рождался перед пуловера для ее правнука, маленькое произведение искусства, вывязанный шерстяными нитками пейзаж, и, если бы мне кто-нибудь сказал, что это творение слепой, я бы никогда не поверил. Временами в меня закрадывалось подозрение, действительно ли она слепая, но потом я снова видел, как она неуверенными движениями находила в пуловере спицы и рассказывала дальше, порою ненадолго умолкая, когда задумчиво пересчитывала петли, проверяла край вязанья или отыскивала на ощупь другую нить — иногда ей приходилось использовать в работе две, а то и больше разноцветных нитей, — когда медленно, но всегда абсолютно точно попадала спицей в нужную петлю, при этом она казалась полностью отрешенной, и тем не менее глаза ее всегда были устремлены на меня, чтобы потом без спешки, но и без лишних заминок продолжить вязание и рассказ о неминуемых и случайных событиях, о том, кто и что сыграло свою роль в изобретении рецепта колбасы «карри»: боцман военно-морских сил, серебряный значок конника, двести беличьих шкурок, двенадцать кубов древесины, владелица колбасной фабрики, большая любительница виски, английский интендантский советник и рыжеволосая красавица англичанка, три разбитые бутылки с кетчупом, хлороформ, мой отец, смех во сне и многое другое. Обо всем этом она вспоминала без какой-либо последовательности, всячески оттягивая конец, смело опережала события либо вновь возвращалась назад, так что мне пришлось здесь кое-что отсеять, спрямить, объединить и сократить. Я позволю себе начать историю с воскресенья двадцать девятого апреля 1945 года. Погода в Гамбурге: преимущественно пасмурно, но без дождя. Температура между 1,9 и 8,9 градусов.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

перейти в каталог файлов


связь с админом