Главная страница
qrcode

Жан-Пьер Вернан - Происхождение древнегреческой мысли. Вв до н э. в ареале Средиземноморья и выяснить, каковы корни античной цивилизаций, в силу каких причини каким образом происходило становление новых социально-поли


НазваниеВв до н э. в ареале Средиземноморья и выяснить, каковы корни античной цивилизаций, в силу каких причини каким образом происходило становление новых социально-поли
Дата01.08.2019
Размер1.62 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаЖан-Пьер Вернан - Происхождение древнегреческой мысли.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#157251
страница2 из 11
Каталог
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
2—1415
ской цивилизации) между XI и VIII вв. дон. э. привел к техническим, демографическим, экономическими другим изменениям, новым формам освоения земли и агрокультуры, завершившимся той структурной революцией, о которой говорит англичанин Э. Снодгресс [10] ив результате которой возникли классические города-государства. Таким образом, интеллектуальный сдвиг от мифа к понятийному мышлению, составивший предмет моего исследования, оказался включенным в более четко определенный контекст. Чтобы оставаться в рамках фактических данных, мои соображения о появлении вместе с полисом нового социального пространства, изоморфного и центрированного, подкрепляются недавними исследованиями плана архаических городов, организации хоры — сельской окрестности городов, и особенно основания колоний, более свободных от старых городских традиций и ставших очагами экспериментирования и нововведения при возникновении более строгих пространственных моделей. Сказанное относится также к сформулированным мной замечаниям о роли, которую могли играть в качестве инструмента интеллектуального сдвига, с одной стороны, фонетическое письмо, ас другой, появление писанных законов, их гласный характер. Эти замечания нашли свое необходимое продолжение в начавшемся в последние десятилетия среди эллинистов споре о последствиях, которые имел для греческого рационализма переход от цивилизации устной речи к культуре, где
18
более или менее преобладающее место занимает письменность, связанная с различными сферами общественной жизни, а также с областями литературного, философского или научного творчества. Вопрос о совпадении между собой понятий закона, порядка, равенства в нравственной и политической мысли, с одной стороны, ив философии природы — с другой, мне следовало бы рассмотреть более подробно, продемонстрировав сходство между афинским ар­
хонтом Солоном и первым физиком милет­
ской школы Фалесом. Для освещения той ключевой роли, которую в VI в. дон. э. играли понятия равенства перед законом (isonomia) и сосредоточение власти в центре (en mesoi), предотвращающие господство одного человека над другим, следовало бык примеру с Меандрием (Геродот. История, III, 142), на который я ссылался, добавить параллельные примеры
Демонакта из Кирены — примерно 550 г. (IV,
161), Аристагора из Милета (V, 37), Кадма из Коса (VII, 16) и, конечно, Солона, который вначале в. дон. э. ставил себе в заслугу умение сохранить равенство (to ison). Но обратимся к основным проблемам, о которых мне следует высказаться либо потому, что подход к ним изменился в результате новых исследований, либо потому, что другие ученые их рассмотрели виной перспективе. Читая мою книгу, можно предположить, что судьба греческой мысли, ход которой я
19
2*
попытался показать, разыгрывалась между двумя полюсами — мифом и разумом. Интерпретация моего подхода в столь простой и резко выраженной форме, намой взгляд, лишена смысла. Я уже совершенно четко формулировал ранее, что греки не изобрели данный разум как единственную и всеобщую категорию, но только некоторый разум, инструментом которого является языки который позволяет воздействовать на людей, а не преобразовывать природу, разум политический в том смысле, в каком Аристотель определяет человека как политическое животное. Но правомерно ли говорить о греческом разуме в единственном числе Если не ограничиваться, как это сделал я, только милетской школой философии VI в. дон. э. и принять во внимание дальнейшее развитие философской мысли, а также медицинские трактаты, письменные исторические изыскания Геродота и Фукидида, математические, астрономические, акустические, оптические и другие исследования античных мыслителей, то возникшая картина приобретет множество нюансов, объяснимых разными типами рациональности. В результате проявления последних мыслительные процедуры, их принципы и конечные цели попадают впрямую зависимость от наблюдений, опыта и формальных доказательств, чем и объясняется это различие. Все, что верно для разума, далеко не всегда верно для мифа. Последние труды антропологов предостерегают нас от попытки возвести миф в своего рода духовную реальность, которая присуща природе человека и действие
20
которой обнаруживается везде и всегда до, наряду или в контексте собственно рациональных операций. Два соображения побуждают нас быть осторожными и отличать разные формы и уровни мифического мышления древних греков. Само слово миф мы унаследовали именно от них. Но для людей, живших в те архаические времена, оно имело совсем иной смысл, нежели тот, который мы вкладываем в него сегодня. Mythos означает слово, рассказ и на первых порах не противопоставляется logos'y, первоначальным смыслом которого также является слово, речь. И только в дальнейшем logos стал означать способность мышления, разум. Начиная св. дон. э. в философии и истории mythos, противопоставленный logos'y, приобрел уничижительный оттенок, обозначая бесплодное, необоснованное утверждение, которое не опирается на строгое доказательство или надежное свидетельство. Но даже в этом случае mythos, дисквалифицированный сточки зрения истинности и противопоставленный logos'y, не распространяется на священные тексты о богах и героях. Подобно многоликому
Протею, он обозначает весьма различные реалии разумеется, теогонию и космогонию, но также всякого рода побасенки, родословные, бабушкины сказки, пословицы, поучения, традиционные изречения, короче говоря, все слухи, которые как бы сами собой передаются из уст в уста. Следовательно, в греческом контексте mythos предстает не только как особая форма мысли, но и как совокупность
21
того, что передается и распространяется входе случайных контактов, встреч, бесед как безликая, анонимная, неуловимая сила, которую Платон именует phēmē — молва. Но именно эту молву, из которой сотворен греческий mythos, мы уловить и не можем — еще один аргумент в пользу осторожности. В традиционных цивилизациях, имевших, так сказать, устный характер, этнологи, ведущие исследования соответствующей местности, могут заняться изучением всякого рода сказаний, которые, повторяясь, образуют основу уровня знаний членов группы. Но применительно к Греции мы обладаем и всегда будем обладать только письменными свидетельствами. Наши мифы не передаются нам в живом словесном изложении, постоянно повторяемые и видоизменяемые молвой они окончательно зафиксированы в произведениях эпических, лирических и трагических поэтов, которые используют их по мере своих собственных эстетических потребностей и, таким образом, придают мифам, в их усовершенствованной форме, литературный характер. Собрания текстов, подготовленные в эллинистическую эпоху эрудитами, систематически собиравшими, переписывавшими, классифицировавшими легенды и предания стем, чтобы перегруппировать их и точно приладить друг к другу, также обладают всеми особенностями письменных произведений, созданных теми или иными авторами. Сегодня, следовательно, речь идет не о том,
22
чтобы противопоставить миф и разум как двух противников, обладающих каждый собственным оружием, а о том, чтобы путем точного текстологического анализа установить, в чем отличие теогонических рассуждений такого поэта, как Гесиод, и философских или исторических построений его преемников, выявить расхождение в способах композиции и организации материала, семантических приемах и логике повествования. Вот в общих чертах то, что я, наряду с другими учеными, попытался сделать в 1962 гс тем, чтобы лучше выявить пути, которые постепенно привели к противопоставлению mythos'a, понимаемого как выдумка, и logos'a, понимаемого как истинное и обоснованное рассуждение. Из предшествующих замечаний, касающихся форм мифического и рационального, возникает новая, весьма непростая проблема какое место моя интерпретация отводит математике ив какой мере она способна дать отчет о нововведениях, внесенных греками в этой области Иначе говоря, почему и как греки (в период между VI и III вв. дон. э) пошли по пути, который, начиная с Евклида, привел их к образованию доказательной науки, имеющей дело с идеальными объектами. Отправляясь от ограниченного числа постулатов, аксиом и определений, она приобрела форму последовательности строго выводимых одна из другой теорем, при которой истинность каждой была обеспечена формальным характером доказательств, применяемых входе ее дедукции.
23
Говоря откровенно, непосредственно этой проблемой я не занимался. Причина не только в том, что, не будучи компетентным в истории математики, я не был готов ее решить. Но, озабоченный прежде всего тем, чтобы понять условия, которые определили общее изменение мышления и образовали как бы разрыв в истории мысли, я направил свое внимание на факт появления совершенно новой формы нравственной и политической рефлексии и одновременно занялся выявлением природы весьма примечательного способа связи между этими двумя формами сознания С такой точки зрения математика не составляла центр моих интересов кроме того, она не требовала особой трактовки. Вместе с такими историками науки, как А. Сабо [11] или Дж. Э. Ллойд [12, 13], я был склонен думать, что направление, приданное греками этой науке, прямо вписывается в линию интеллектуального преобразования, отправную точку которого я попытался уточнить. Разумеется, это общее положение не избавляет специалистов от сравнительного исследования геометрических и алгебраических знаний в Греции, используемых приемов доказательства стем, чтобы сопоставить их с соответствующими знаниями и приемами как египтян и вавилонцев, таки индийцев и китайцев, а также чтобы установить их возможные влияния или преемственность. Во Франции такого рода исследованиями занимается М. Кавейн [14]; в том, что касается оригинальности греческой математики, его выводы подтверждают и подкрепляют мою интерпретацию, уточняя ее.
24
Однако сегодня среди историков математики вновь возник спор. В 1983 г. вышла книга одного из наиболее известных среди них — Б. Л. Ван дер Вардена под названием Геометрия и алгебра в древних цивилизациях
[15]. По словам автора, он опирается натри великих открытия. Речь идет прежде всего о выводах, которые А. Зайденберг [16] счел возможным извлечь из содержащихся в древних индийских текстах (500—200 гг. дон. э) предписаний, устанавливающих правила возведения ритуальных алтарей место, которое занимает в этих правилах теорема Пифагора, приводит Зайденберга к выводу о том, что вавилонская алгебра, греческая и индийская геометрия имеют общее начало. Последующее сравнение древнекитайских математических трактатов с целым рядом вавилонских задач выявляет дополнительные причины, побудившие Ван дер Вардена допустить наличие общего источника, где центральную роль играет теорема, условно называемая теоремой Пифагора. Наконец, согласно утверждениям А. Тома и АС. Тома
[17], расположение мегалитических памятников в Южной Англии и Шотландии доказывает, что эти сооружения возводились с помощью пифагоровых треугольников, иначе говоря, прямоугольных треугольников с целочисленными сторонами. Исходя из этих исследований, Б. Л. Ван дер Варден счел себя вправе выдвинуть следующую гипотезу в эпоху неолита (между
3000 и 2000 гг. дон. э) в Центральной Европе
25
существовала математическая наука она распространилась на Великобританию, Ближний Восток, Индию и Китай. Надо ли говорить, что эта гипотеза (быть может, имевшая в глазах автора двойное преимущество она приписывала нашим далеким европейским предкам открытие математики и связывала последнее с ритуальными целями) была встречена большинством специалистов весьма скептически, ибо основания, на которые она опиралась, представлялись им довольно шаткими. У. Р. Норр [18], в частности, подверг ее точной и сжатой критике. Не берусь вникать в эту дискуссию, так как я для этого недостаточно компетентен. Подчеркну лишь один касающийся меня пункт. Б. Л. ван дер Варден отмечает, что сами греки также имели некоторое знание об этой неолитической науке, но, добавляет он, они ее подвергли полному преобразованию, создав дедуктивную науку, основанную на определениях, постулатах и аксиомах [15, с. XI]. Это как рази есть то самое полное преобразование, для объяснения которого его необходимо, намой взгляд, поместить в тот интеллектуальный контекст, главные черты которого я постарался выявить в своей книге. В конце этого предисловия мне хотелось бы сделать своего рода признание. Автору всегда приятно, если его переводят на иностранный язык. Удовольствие от перевода этой книги на иностранные языки мне уже неоднократно доставляли. Однако русское ее издание приносит мне особую радость по
26
двум причинам. Первая — сугубо личного свойства. Она касается моей биографии и, более конкретно, того факта, что, как и все французы, с первых и до последних дней минувшей войны не прекращавшие бороться с гитлеризмом, я вместе с советским народом переживал все испытания, поражения, страдания и победы как свои собственные. Вторая причина носит более общий характер. Намой взгляд, эта небольшая по объему книга, посвященная анализу революции в сфере мышления, происшедшей два с половиной тысячелетия назад, вновь обретает свою молодость и актуальность в связи с событиями, происходящими сегодня в вашей стране. В заключение хочу поблагодарить А. П. Юш­
кевича, а также всех тех, кто способствовал выходу книги Происхождение греческой мысли на русском языке.
Севр, июнь 1987 года
Ж.-П. Вернан
Библиография
1. Scientific Change. Historical Studies in the Intellectual,
Social and Technical Conditions for Scientific Discovery and Technical Invention, from Antiquity to the Present. Ed. by A. S. Crombie, Heinemann, London, 1963, 896 p.
2. Колмогоров. Математика, БСЭ, т. 26.
M., 1954.
3. D u m é z i l G. Mythes et dieux des Germains. Essai d'interprétation comparative. Col. „Mythes et Religions".
Paris, P. U. F., 1939.
4. D u m é z i l G. Les dieux des Germains. Essai sur la formation des dieux Scandinaves. Col. „Mythes et Religions". Paris, P. U. F., 1959.
5. D u m é z i l G. Les dieux des Indo-Européens. Col.
„Mythes et Religions". Paris, P. U. F., 1952.
6. L e v i - S t r a u s s С. Le totémisme aujourd'hui. Col.
„Mythes et Religions". Paris, P.U.F., 1962.
7. V e n t r i s M. and C h a d w i c k J. Documents in mycénaean Greek. Cambridge University Press, 1956.
8. C h a d w i c k J. The Decipherment of Linear В.
Cambridge University Press, 1958.
9. F r a z e r J. G. The Golden Bough, London, 1923
(русск. перев.: Фр э з ер Дж. Дж. Золотая ветвь. M.,
1980).
10. S n о d g r a s s A. La Grèce archaïque. Le temps des apprentissages. Paris, Hachette, 1985.
11. S z a b ó A. The Beginning of Greek Mathematics.
Budapest, 1978; его же О превращении математики в дедуктивную науку и о начале ее обоснования В Историко-математические исследования, вып. XII. М, 1959.
12. L l o y d G. E. R. Magic, Reason and Experience.
Studies in the origins and development of Greek Science,
Cambridge University Press, 1978.
13. L l o y d G. E. R. Science, Folklore and Ideology.
Studies in the Life Sciences in Ancient Greece. Cambridge
University Press, 1983.
28
14. C a v e i n g M. La constitution du type mathématique de l'idéalité dans la pensée grecque, v. I—III. Université de Lille — III, 1982.
15. Van der W a e r d e n B. L. Geometry and Algebra in Ancient Civilizations. Springer Verlag, 1983.
16. S e i d e n b e r g A. The Ritual Origin of Geometry.
Archive for History of Exact Sciences. Springer Verlag,
1963, No. 1; e го же T h o m A.S. Megalithic Remains in Britain and Brittany. Oxford, 1978.
18. Κnorr W.R. The Geometer and the Archaeoastromers: on the Prehistoric Origins of Mathematics. The
British Journal for the History of Science, 18(1985),
Part 2, p. 197—212.
Введение После расшифровки микенского линейного письма Б дата первых греческих текстов, которыми мы располагаем, была отодвинута наполовину тысячелетия назад. Это углубление исторической перспективы заставляет пересмотреть хронологические рамки, в которые до сих пор заключалась проблема начал греческой мысли. Древнейший греческий мир, каким нам раскрывают его микенские таблички, во многом сродни современным ему ближневосточным царствам. На основе текстов линейного письма Б (из Кносса, Пилоса или Микен) перед нами предстают тот же тип общественного устройства, аналогичный образ жизни и близкий по природе человек, что и на основе клинописных текстов из
Угарита, Алалахе, Мари или из хеттской столицы Хаттушаше. При чтении же Гомера картина меняется. В «Илиаде» нам открывается другое общество, иной человеческий мир, как если бы, начиная с гомеровской эпохи, греки не могли более воспринимать облик былой микенской цивилизации, с которой они были связаны и которую они, вслед за аэдами
1
, считали возможным восстановить в своем воображении. В дальнейшем изложении мы попытаемся осознать и точно локализовать этот разрыв
30
в исторической судьбе древних греков. Как, в частности, показал М. П. Нильсон
2
, религия и мифология классической Греции имеют свои корни непосредственно в ее микенском прошлом. Что же касается других областей, то здесь мы наблюдаем глубокий разрыв. Когда в XII в. дон. э. микенская держава рухнула под натиском вторгшихся в континентальную Грецию дорических племен, это не было просто падением некой династии в опустошительном пожаре, последовательно охватившем Пилос и Ми к е н ы , — навсегда канул в Лету определенный тип царской власти окончательно уничтожена целая форма общественной жизни, концентрировавшейся вокруг дворца из мировоззрения греков полностью исчезла личность божественного царя. По своим последствиям крушение микенской системы далеко выходит за рамки социальной и политической истории. Оно оказало влияние на самого человека той эпохи изменило его духовный мир, трансформировало его психологические установки. Падение былого могущества царя подготовило (в течение длительного периода изоляции, так называемого греческого средневековья) два взаимосвязанных нововведения становление полиса и рождение рационалистического мышления. Действительно, когда к концу гомеровской эпохи
(900—750 гг. дон. э) греки Европы и Ионии возобновили прерванные в течение многих веков отношения с Востоком, когда в современных им восточных цивилизациях они вновь открыли уже известные ранее черты собственного прошлого (времен бронзового века, они
31
не стали, как это сделали микенцы, на путь подражания и ассимиляции. Впору расцвета ориентализации эллинизм самоутвердился перед лицом Азии, как если бы возобновление контакта с Востоком привело его к лучшему пониманию самого себя, выразившемуся в определенной форме общественной жизни. Новый тип мышления как бы определял в глазах эллинов их оригинальность и превосходство над миром варваров, в противовес царю, чье никому неподвластное могущество осуществлялось бесконтрольно. Греческая политическая жизнь стремилась стать предметом публичного обсуждения на агоре со стороны граждан, которые считались равными и для которых государственное управление являлось общим делом. В отличие от прежних космогонии новая мысль стремилась обосновать мировой порядок, построенный на отношениях симметрии, равновесия, равенства между элементами космоса. Если мы хотим воссоздать акт рождения греческого разума, последовать по пути, которым он смог отделиться от религиозного образа мышления, определить, чем разум обязан мифу, превзойдя его, нам необходимо вернуться к микенской цивилизации, сопоставив ее стем поворотом VIII—VII вв. дон. э, в результате которого Греция, набрав новую высоту, последовала по новому, только ей свойственному пути. Это была эпоха решающих перемен, которые, заложив основы полиса, посредством такого рода секуляризации политической мысли обеспечили господство философии.
32
Глава первая Исторический план Вначале тысячелетия по двум берегам Средиземноморья еще не проходила линия разрыва между Востоком и Западом. Эгейский мири мир греческого полуострова были неразрывно связаны как народности и как культуры с одной стороны с Анатолийским плоскогорьем — через острова Киклады и Спорады, ас другой — через Родос, Киликию, Кипр — с северным побережьем Сирии, Месопотамией и Ираном. Отделившись от Киклад, усилив связи с Анатолией и создав в Фесте,
Малеи и Кноссе первую дворцовую цивилизацию (2000—1700 гг.), Крит продолжал ориентироваться на великие царства Ближнего Востока. Между критскими дворцами и дворцами, открытыми недавно в процессе раскопок в Алалахе, в излучине Оронта и Марина караванном пути, связывающем Месопотамию с морем, обнаружилось столь поразительное сходство, что их можно считать творениями одной и той же школы архитекторов, художников, мастеров фрески 1
. Через сирийское побережье критяне вступили также в контакт с Египтом эпохи Нового царства. Хотя его влияние и не было столь определяющим, как это можно было предположить во времена А. Дж. Эванса
2
, оно все же ощущалось достаточно сильно.
33 3—1415
Между 2000 и 1900 гг. дон. э. в континентальную Грецию вторглась новая народность. (Дома греков, их кладбища, боевое оружие, орудия труда, керамика — хорошо известные минойские гончарные изделия, обнаруженные при раскопках все свидетельствует о том, что население не было связано с цивилизацией древнеэлладского периода) Интервенты — минойцы — образовали авангард племен, которые, волна за волной, накатывали на Элладу, оседали на островах, выводили колонии на побережье Малой Азии, двигались в направлении западного Средиземноморья и к Черному морю стем, чтобы образовать тот греческий мир, который предстает перед нами в интересующий нас исторический период. Спустились ли пришельцы с
Балкан или явились из равнин Южной Ски­
фии, эти предки греков, относившиеся к числу индоевропейских народов, уже различались по языку и говорили на древнегреческом диалекте. Их появление на берегах Средиземноморья не было единичным случаем. Примерно в это же время с другой стороны моря — через Анатолийское плоскогорье — Грецию теснили индоевропейские хетты из Малой Азии. На троянском побережье культурная и этническая преемственность, сохранявшаяся примерно в течение тысячелетия, от Трои I до Трои V (начало первой имело место между 3000 и 2600 гг. дон. э, была внезапно прервана. Народ, воздвигнувший около 1900 г. дон. э. Трою VI, самую богатую и мощную царскую городскую резиденцию, являлся близким родичем минойцев Греции.
34
Их изготовленная с помощью гончарного круга и обжигаемая в закрытых печах глиняная посуда получила распространение в континентальной Греции, на Ионических островах, в Фессалии и Халкиде. Другой характерной чертой цивилизации, свидетельствующей о родстве двух народов на обоих берегах Средиземного моря, является использование на троянском побережье в период существования Трои VI коней. Славный конями — этот почерпнутый в древней устной традиции эпитет употребляет Гомер, характеризуя богатство дарданийского края Репутация троянских коней (равно как и тканей) несомненно стимулировала интерес, который проявляли ахейцы к этому краю еще до того военного похода, который завершился разрушением Приамова града (Трои VII) и явился отправной точкой эпической легенды. Минойцы Трои (а позднее и Греции) должны были заниматься коневодством в степях, где обитали до прихода в Грецию. Легендарная предыстория царя Посейдона рассказывает о том, что до того, как стать повелителем морей, Посейдон в представлении эллинов и других древних народов считался демоном плодородия, выступавшим в облике коня (отсюда Гиппий, или Гиппиос). Образ коня или быка проходит сквозь весь комплекс древнегреческих мифов. Этот образ сближается с силой земных недр, плодородием, ветром, грозой, облаком, бурей 4
Место и значение коня в большой мере зависят от его применения в военных целях. Первые греческие документы, проливающие свет на этот вопрос,
2*
35
относятся кв. дон. э на надгробных стелах, открытых в круглых могилах в Ми­
кенах (1580—1500 гг. дон. э, запечатлены сцены сражения или состязаний в беге на колесницах. В эту эпоху минойцы, тесно смешавшиеся с местным племенем азиатского происхождения, уже давно поселились натер ритории континентальной Греции, где городская жизнь формировалась вокруг крепостей — резиденций правителей. Они вступили в контакт с минойским населением Крита, находящегося в состоянии расцвета, после восстановления дворцов, впервые разрушенных около 1700 г. дон. э. На Крите они столкнулись с совершенно новым образом жизни и мышления. Именно тогда наметилась та последовательная «критизация» микенского мира, которая после 1450 г. дон. э. завершилась созданием общей для острова и для континентальной Греции дворцовой цивилизации. Но легкая боевая колесница, запряженная парой коней, прямого отношения к Криту не имела. До начала нового минойского периода I (1580—1450 гг. дон. э) конина острове не применялись. Если говорить о заимствовании, то минойцы в этой области были скорее должниками. Применение колесницы служит еще одним подтверждением сходства между становящимся микенским, или ахейским миром, и Хеттским царством, в котором боевое использование колесниц приходится на
XVI в. дон. э. Эта практика была заимствована у восточных соседей — хурритов из Митанни (народности, не относящейся к индо­
европейцам, но признавшей право верховной
36
власти индоиранской династии. Перед народами, знакомыми с коневодством, применение колесниц должно было поставить новые проблемы селекции и дрессировки. Отзвук этих проблем мы обнаруживаем в трактате о гиппологии, составленном неким Киккули из Митанни и переведенном на хеттский язык. В отношениях, которые установились к началу XIV в. дон. э. между хеттами и теми, кого они именовали «ахаивой» (ахейцы, или микенцы), определенную роль играли вопросы, связанные с использованием коней. В царских хеттских архивах из Хаттушаше среди прочего упоминается об Аххияве (Ахее) как о местопребывании ахейских государей ив их числе о Тавагалавасе (Этеокле?)), прибывавших ко двору для того, чтобы совершенствоваться в управлении колесницами. Не следует ли сопоставить в этой связи имя хеттского царя Мурсилиса с именем возницы царя Эномая — Миртила, известного персонажа легенды о Пелопсе — царе Микен, основателе династии Атридов?
Эномай царствовал в Писе (Элида). У него была дочь Гипподамия. Чтобы заполучить ее в жены, претендент должен был выиграть в состязании с Эномаем в беге на колесницах. Поражение в состязаниях означало для претендента на руку Гипподамии смерть. Стены дворца Эномая уже были украшены головами соискателей-неудачников. Однако с помощью
Гипподамии Пелопс подкупил царского возничего Миртила, ив самый разгар скачки колесница Эномая вышла из строя — у нее сломалась ось. Победа в состязании на колесницах позволила Пелопсу заполучить и царскую дочь (Гипподамию — повелительницу лошадей) и царский титул. Что же касается чересчур ловкого и предприимчивого возницы
Миртила, то Пелопс избавился от него при первом же удобном случае, а на ночном небосводе боги зажгли новое созвездие Возничего. В этом рассказе о воцарении Пелопса состязание на колесницах происходит под покровительством Посейдона — древнего бо­
га-коня, который в период микенской цивилизации выступает уже не в облике пастуха, а как воинственный и благородный колесни­
чий. Действительно, после своего победного финиша победитель осветил алтарь Посейдона в Коринфе (Посейдон Гиппий). Согласно легенде, Пелопс тесно связан с Посейдоном. Когда молодой человек воскрес после ритуального испытания, входе которого он был разрублен на куски собственным отцом, его тотчас похитил Посейдон. Бог сделал его своим возлюбленным, следуя при этом старинному обычаю, которого придерживались воинственные общины Крита и о котором, вслед за Эфором, поведал Страбон
5
. Обряд похищения подчинялся строгому протоколу, в соответствии с которым похититель вручал похищенному дары, за что последний должен был провести с похитителем два месяца в уединении. Обретя свободу, юноша получал регламентированный набор подарков военное убранство, быка, кубок. Пелопсу Посейдон также вручил подарок, символизирующий приближение к богам колесницу.
38
Техника управления колесницей, обучение которой было делом нелегким, усиливала военный аспект ее применения, что было характерно для социальной организации и мышления индоевропейских народов того времени. В тоже время наличие многочисленного резерва колесниц на поле боя предполагало непосредственную связь с существованием централизованного и достаточно мощного государства таким образом воины, сражающиеся на колесницах, вне зависимости от их привилегий, подчинялись единому авторитету. Такой, по всей видимости, была военная мощь микенского государства, которое с
1450 г. дон. э. (о чем мы узнали после расшифровки линейного письма Б) сумело подчинить себе Крит, занять кносский дворец и удерживать его вплоть до окончательного уничтожения в результате пожара 1400 г. дон. э, вспыхнувшего, возможно, входе народного восстания.
Микенская экспансия, длившаяся с XIV по XII вв. дон. э, привела к тому, что ахейцы восточного Средиземноморья почти повсюду в зависимости от местности — стем или иным временным разрывом) последовали примеру критян. Вначале в. дон. э. они колонизировали Родос. Быть может, именно на этом острове, защищенном от нападений с континента, возникло царство Аххиява, правителя которого хеттский царь считал себе ровней. С Родоса ахейский царь мог контролировать образованные им колонии на Анатолийском побережье. Ахейское присутствие оставило свои следы в Милете (по-хеттски —
39
Милавунда, или Милавата), в Колофоне, Кларе, севернее Лесбоса и особенно в Трое, отношения ахейцев с которой были очень тесными, и, наконец, на южном побережье, в Киликии и Памфилии. Подобным же образом вначале в. дон. э. микенцы овладели Кипром и воздвигли крепость, подобную крепостям Арголиды. Оттуда они проникли на сирийское побережье, к торговым путям в Месопотамию и Египет. Критская колония в Угарите, торговавшем с Кипром медью, в XV в. дон. э. наложила печать на всю культуру города, вплоть до его архитектуры. В следующем веке ее сменила микенская колония, достаточно многочисленная, если судить потому, что она занимала целый городской квартал. В этот же период важной опорой ахейцев становится Алалах на Оронте — ворота в Евфрат и Месопотамию. Двигаясь дальше на юг, ахейцы достигли Финикии, Библа и Палестины. Во всем этом регионе сформировалась единая кипро-микенская цивилизация, тесно соединившая минойские, микен­
ские и азиатские элементы и создавшая письменность, которая, как ив случае микен­
ской азбуки, является производной от линейного письма А. Египет, который в течение
XV в. дон. э. вел оживленную торговлю с критянами, между 1400—1340 гг. до н.э. стал доступными для микенцев. Однако постепенно кефты, критяне, стали вытесняться их конкурентами. Крит перестал играть роль посредника между Египтом и греческим континентом. Возможно, что микенская колония имелась в Эль-Амарне, где с 1380 по
40
1350 г. дон. э. царствовал Аменхотеп IV, известный под именем Эхнатона, покинувший прежнюю столицу — Фивы. Таким образом, куда бы ни приводила микенцев их склонность к приключениям, они оказывались в тесной связи с великими цивилизациями восточного Средиземноморья, которое, как и весь Ближний Восток, при всем его многообразии, являло собой единое целое за счет торговых и культурных связей 6
Глава вторая
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

перейти в каталог файлов


связь с админом